* Иветта *

Пять лет назад

*

Чудо. Так сказала мать, пряча влажные глаза в кружевной платок. Так повторил отец, стараясь придать своему голосу торжественность, но в его взгляде читалась лишь усталость и то странное облегчение, что бывает у человека, нашедшего наконец выход из тупика.

Чудо, что король Лоска почтил наш, некогда знатный, но давно поблёкший дом выбором. Что меня, Иветту из дома Лойдов, избрали орудием для скрепления союза с Зимой. Мне предстояло стать королевой. Королевой далёкого, холодного королевства, о котором я знала лишь по книгам и страшным сказкам нянек.

Противоречивые чувства разрывали меня изнутри, как псы добычу. С одной стороны - головокружительный взлёт. Из просто дворянки, чей род балансировал на грани ничтожества, - в супруги правящего короля. Власть. Почёт. Возможность поднять семью из праха. Ради этого меня годами учили языкам, танцам, умению держать спину и скрывать мысли за улыбкой.

С другой - прощание. Навсегда. С Лоском, с запахом яблонь в нашем заросшем саду, с солнечными залами, пусть и сквозными. С тихой, тёплой надеждой, что жила во мне с тех пор, как я себя помнила. И с ним.

С принцем Каэлом.

Мы не были близки при дворе. Но он замечал меня. Иногда приглашал на прогулку в сад, расспрашивал о моём мнении (пусть и с лёгкой, вечной усмешкой), однажды даже доверил маленькую тайну, своё раздражение на отца. А потом, в один из вечеров, всё изменилось. Он пришёл в мои покои под покровом темноты. Это было его решением, его инициативой. И я… я позволила. Потом это повторилось. И ещё. Мы встречались тайно, украдкой. Я ловила каждый его взгляд в зале, каждый намёк, и ночью он приходил, или я пробиралась к нему. Я знала его прикосновения в темноте лучше, чем черты его лица при свете дня. Втайне мечтала, что, когда придёт время выбирать невесту, мой скромный, но безупречный род, моя воспитанность, и это тайное знание друг друга… что этого будет достаточно. Я строила воздушные замки, где я его королева, а он, со временем, может быть, даже смог бы меня полюбить.

Но судьба распорядилась иначе. Жестоко и однозначно. Я даже не могла выразить протест. Слово «нет» в устах дочери в такой ситуации было равносильно самоубийству для всей семьи. Молчи, улыбайся и будь благодарна. Наши тайные встречи, моё тело, принадлежавшее ему — всё это должно было рассыпаться в пыль и никогда не упоминаться.

А Эйгар… Я ничего не знала о нём. Только имя. Король Зимы. Холодный, как его страна, говорили шепотом. В политических браках личные симпатии никто не мог себе позволить. А личную историю следовало похоронить.

Я решилась на последнюю дерзость. Написала ему, Каэлу, короткую записку. Просила об аудиенции. Он принял меня.

— Ваша светлость, — голос мой дрогнул, но я заставила его звучать ровно. — Меня отправляют в Зиму. Стать… королевой Эйгара.

Он обернулся. Его стальные глаза скользнули по моему лицу, по парадному платью, в котором я уже выглядела чужой.

— Я слышал. Поздравляю, Иветта. — В его голосе не было ни тепла, ни сожаления. Только холодная вежливость, от которой внутри всё обледенело. — Доброго пути. Удачи.

Он не спросил, чего я хочу. Не увидел паники в моих глазах. Будто между нами и не было ничего. Для него я была уже решённой партией на шахматной доске его отца. Пешкой, которую передвинули. И точка. Наши тайные ночи, должно быть, значили для него не больше, чем минутная забава.

Я не сказала ему о чувствах. Какая разница? Они ничего не меняли. Они были моей слабостью, моим позором, моим сокровенным секретом, который я увозила с собой на край света. Я лишь опустилась в прощальном реверансе, чувствуя, как что-то навсегда рвётся в груди.

— Благодарю, ваша светлость.

Больше мы не виделись. Моя новая жизнь началась с долгой, утомительной дороги в закрытой карете, увозившей меня всё дальше от солнца, от дома, от памяти его рук на моей коже.

Зима встретила меня ледяным дыханием, которое резало лёгкие. Свадьба была пышной и бездушной. Громадный зал из сияющего льда, сотни бесстрастных лиц в серебре и белом, музыка, от которой стыла кровь.

Жених явился прямо с охоты. Как грубо. Он был высоким, стройным, с лицом, высеченным из того же материала, что и стены его дворца. Прекрасным и совершенно неживым.

Он подошёл, взял мою руку. Его пальцы в тонкой перчатке были холодны, как сосульки.

— Вы прекрасны, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом. Больше он ко мне не обращался.

Праздник длился вечность. Я улыбалась, кивала, чувствуя, как лицо застывает в маске. Он сидел рядом, прямой и молчаливый.

А потом настала ночь. Меня отвели в его покои, огромные, холодные, с камином, который не мог победить мороз, въевшийся в камни. Он вошёл позже.

Эйгар сбросил с себя парадный дублет. Шёлк и бархат пали бесформенной грудой на ледяной пол. Он подошел ко мне. Я стояла у кровати, в тонкой ночной сорочке, дрожа от холода и страха. Его глаза, цвета замерзшей реки, скользнули по мне, оценивающе, без тени той лихорадочной страсти, что я знала по тайным встречам с Каэлом. Это был холодный, методичный осмотр.

— Ложись, — прозвучало не приглашение, а приказ.

Я повиновалась. Шелк простыней был ледяным. Он навис надо мной, не касаясь, лишь блокируя свет от камина. Его пальцы, твердые и холодные, грубо отдернули ткань сорочки, обнажив бедро. Я зажмурилась, ожидая хоть какого-то предваряющего лаской прикосновения. Его не последовало.

Боль была резкой, сухой, лишенной какой-либо подготовки. Он вошел в меня одним жестким, решительным движением, разрывая ткани тела, но не встречая того, что искал. Он замер на мгновение, а потом резко вытащил.

На мгновение он замер. Потом раздался низкий, свирепый рык, больше похожий на звук раненого зверя, чем на человеческий голос.

— Шлюха, — прошипел он, и слово повисло в морозном воздухе, острое, как лезвие. Его лицо, прежде бесстрастное, исказилось от ярости и презрения. — Обманщица. Бракованный товар.

Он отшвырнул одеяло в сторону и снова вошел в меня, на этот раз с жестокой силой. Каждое движение было ударом, унижением. Он не смотрел мне в лицо, его взгляд был прикован к месту нашего соития, будто он наблюдал за исполнением казни.

— Мне обещали чистую, непорочную жену, — его голос, ровный и низкий, резал слух. — А ко мне привезли позорницу. Испорченную. Лоск осмелился меня обмануть.

Ужас, холодный и тошный, поднялся у меня в горле. Возврат. Позор. Казнь для семьи.

— Нет, — вырвалось у меня хриплым шепотом. Я вцепилась пальцами в его предплечье, ощущая под кожей стальные мышцы. — Прошу, ваше величество… не возвращайте меня. Они… они уничтожат меня. Уничтожат мой дом. Пожалуйста.

Он на мгновение остановился, и его ледяной взгляд наконец встретился с моим. Я видела в нём не сострадание, а расчет. Гнев ещё кипел в его глазах, но его сменила холодная оценка ситуации. Скандал. Политический кризис. Потеря лица.

— Я и не говорил, что верну тебя. — проскрежетал он. — Ты мне нужна. Чёртова дипломатия. Но знай.

Он наклонился ниже, и его дыхание, пахнущее мятой и выпивкой, обожгло мою щеку.

— Никогда не жди от меня нежности. Никогда не жди любви. То, что ты знала с другим, позор и оскорбление для меня. Твоя красота даёт тебе право стоять рядом со мной на людях. Не более. Она не даёт тебе права перечить, мечтать или требовать. Ты поняла?

В его глазах не было места для переговоров. Только ультиматум. Я почувствовала, как где-то глубоко внутри, под грузом стыда и страха, гаснет последний огонек робкой надежды, с которой я ехала сюда. Надежды человеческую близость в краях далёких от дома.

— Да, — прошептала я. Голос был чужим. — Поняла.

Он вышел из меня так же резко, как и вошел. Больно и влажно. Затем отступил на шаг, его взгляд скользнул вниз, по моему телу, и задержался на лице, залитом беззвучными слезами.

— Встань, — приказал он. — На колени.

Сердце упало. Я медленно, с трудом заставляя ослабевшие мышцы слушаться, сползла с кровати и опустилась на холодный каменный пол перед ним. Он стоял надо мной, и я поняла, чего он хочет, ещё до того, как он сказал.

— Возьми в рот, — прозвучало без эмоций.

Отвращение подкатило к горлу. Я закрыла глаза, пытаясь отключиться, но запах его кожи, его тела, смешанный с запахом нас самих, был повсюду. Я подчинилась. Действовала механически, словно в тумане, подавляя рвотный рефлекс, стараясь не думать. Его пальцы вцепились в мои волосы, не грубо, но твёрдо, направляя ритм.

Потом он легонько, почти небрежно ударил меня по щеке тыльной стороной пальцев. Удар был не сильным, но унизительным. Я ахнула, и слёзы хлынули с новой силой.

— Тише, — его голос прозвучал над моей головой, и в нем впервые появилась странная, искривленная нота. Почти восхищение. — Меня возбуждают твои слёзы, Иветта. Красивая.

И странное, чудовищное случилось со мной. Сквозь волну стыда и боли, от его слов, от его тона, от всей этой немыслимой жестокости, во мне шевельнулось что-то тёмное и тёплое. Крайне неприятное, запретное, но реальное. Волна возбуждения, грязного и постыдного, промыла меня изнутри, отчего на глаза навернулись новые слёзы, но уже от ужаса перед самой собой.

Он почувствовал моё непроизвольное напряжение, моё смятение. Низкий, удовлетворенный звук сорвался с его губ.

— Вот так, — прошипел он. Его хватка в моих волосах стала жестче, ритм неумолимее. Я не могла дышать, не могла думать, захлебываясь им, его гневом, своим позором и этим предательским, порочным ответом моего собственного тела.

Он кончил мне в рот резкими, содрогающимися толчками, заставляя проглотить каждую каплю его презрения и моей собственной погибели. Потом оттолкнул меня.

Я лежала на холодном камне, давясь и содрогаясь, пытаясь проглотить ком в горле и тот горький, соленый вкус, что навязчиво напоминал о моём падении. Камин потрескивал, но его тепло не доходило до меня. Я была пустой скорлупой, заполненной только стыдом и отзвуками его низкого голоса: «Меня возбуждают твои слёзы».

Шаги приблизились. Я зажмурилась, инстинктивно сжавшись в комок. Но он не ударил. Тень от его тела накрыла меня целиком.

— Встань, — приказал он. Голос был уже не яростным, но все таким же неумолимым, лишенным тепла. — Я ещё не закончил.

Мои конечности не слушались, дрожали мелкой, предательской дрожью. Я оперлась на локоть, поднялась, чувствуя, как по ногам стекают капли его семени, смешанные со слезами унижения. Я не смотрела на него.

— На кровать, — последовала следующая команда.

Я побрела к огромному ложе и беспомощно упала на край, не в силах поднять голову. Матрас прогнулся под его весом, когда он сел рядом, откинувшись на груду подушек. В периферии зрения я видела его бедра, напряженные мышцы живота.

— Ты показала себя грязной обманщицей, — начал он, его палец грубо поддел мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё тлели угли холодного любопытства и владения. — Но у каждой шлюхи есть свои навыки. Покажи мне, чему тебя научили в Лоске твои предыдущие… покровители.

Я замерла, не понимая. Он уловил моё замешательство, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки, лишенной всякой доброты.

— Я хочу тебя трахнуть иначе. Не как жену. Не как наказанную провинившуюся. А как ту, кем ты являешься на самом деле. Опытную потаскуху, которая притворялась невинной.

Его слова жгли, как раскаленный металл.

— Залезь на меня, — он раздвинул колени, указывая на свой член. — Сверху. И покажи, как ты умеешь двигаться. Как ты умеешь доводить мужчину. Только без притворства. Мне нужна правда твоего тела, а не ложь твоего языка.

Ужас смешался с возбуждением. Это было извращенное продолжение той странной, порочной искры, что мелькнула во мне ранее. Он требовал не просто подчинения, а активного участия в своем же унижении. Он хотел видеть мою развращенность.

— Я… — мой голос сорвался.

— Делай, — отрезал он, и в его тоне не было места для дискуссии. — Или я начну задавать вопросы вслух о том, кто и как тебя раздвигал до меня. И поверь, это будет куда менее приятно.

Угроза сработала. Мысль о том, что имя Каэла может быть произнесено в этой ледяной комнате, заставила меня двигаться. На автомате, с пустотой внутри, я приподнялась и неуклюже переместилась над ним. Я боялась коснуться его, но приказ был четким. Он взял свой член в руку, направляя его, и жестом велел мне опускаться.

Первый контакт был мучительным. Боль от предыдущей грубости ещё не утихла. Я медленно, сдерживая стон, опустилась на него, чувствуя, как он заполняет меня.

— Двигайся, — прошипел он снизу, его руки легли на мои бедра, фиксируя и контролируя. — Покажи мастерство, шлюха. Покажи, за что тебя ценили.

Я зажмурилась, отстраняясь мысленно. Я представила тёмные покои в Лоске, шепот, смех, страсть, которая была хоть и тайной, но взаимной. И я начала двигаться. Сначала робко, потом, по мере того как тело вспоминало ритм, увереннее. Это были не прыжки отчаяния, а волнообразные, круговые движения бедер, которые я когда-то практиковала, желая доставить удовольствие другому мужчине.

На лице Эйгара промелькнуло удивление, а затем… глубокая, мрачная удовлетворенность. Его пальцы впились в мои бедра сильнее.

— Да… вот так, — его голос стал глубже, в нем появилась хрипотца. — Вот это та самая Иветта, которую прятали за кружевами и скромностью. Гораздо лучше. Гораздо честнее. Видишь, как приятно не притворяться?

«Это не честность, — кричало что-то во мне. — Это надругательство над памятью о чувствах». Но я молчала, лишь наращивая темп, пытаясь быстрее закончить этот кошмар. Каждое движение, каждый стон, который я подавляла, были теперь частью спектакля, который он от меня требовал.

— Твой бывший любил, когда ты сверху? — Спросил он вдруг, его глаза сверкали холодным, аналитическим блеском. — Он говорил тебе, какая ты искусная? Хвалил тебя за то, как ты принимаешь его?

Я застыла на миг, потрясенная прямолинейностью вопроса. Слёзы снова навернулись на глаза.

— Ваше величество, пожалуйста…

— Отвечай! — Он резко приподнял бедра, вогнав в меня себя глубже, отчего я вскрикнула. — Он любил смотреть, как ты прыгаешь на нём? Любил, когда ты кончала первой?

— Я… я не знаю… — выдохнула я, и это была правда. С Каэлом было иначе. Были страсть, тайна, пьянящее чувство запретной близости, но не это… не допрос.

— Врёшь, — усмехнулся он, читая мой ужас. — Но ничего. Теперь ты моя. И твоё искусство будет служить только мне. Кончай, — приказал он вдруг, меняя тон. — Я хочу видеть, как ты кончаешь, делая это. Не притворяйся. Я узнаю фальшь.

Давление, стыд, физическая стимуляция и невыносимое давление, всё смешалось в клубок. И снова, к моему ужасу, в глубине, вопреки всему, начало нарастать тёмное, гнетущее возбуждение. От потери контроля. От его унизительных слов. От осознания, что моя самая интимная сторона стала орудием в его руках. Волна накатила внезапно, судорожная и горькая, вырвав из меня тихий, сдавленный стон. Я задрожала, чувствуя, как моё тело предательски сжимается вокруг него.

На его лице расцвела торжествующая, жестокая улыбка.

— Отлично. Вот что я хотел видеть. Искренность развращенности.

Его собственное дыхание участилось. Его руки сжали мои бедра так, что должно было остаться по пальцам синяков, и он начал помогать мне, задавая грубый, безжалостный ритм снизу.

— Теперь… мой черед, — прохрипел он. — Прими всё, что тебе дали. Каждую каплю. Это твоя плата за место на моём троне, обманщица.

Его кульминация была интенсивной. Он не кричал, лишь издал низкий, сдавленный звук, и я почувствовала внутри себя горячий пульсирующий поток. Он держал меня на месте, пока не закончил, убеждаясь, что ничего не прольется мимо.

Потом он просто оттолкнул меня от себя. Я свалилась на спину, истощённая, опустошенная, чувствуя, как его семя вытекает из меня на простыни, метка позора и собственности.

Он встал с кровати, потянулся, будто только что завершил тяжелую, но удовлетворительную тренировку.

— Запомни этот урок, Иветта, — сказал он, уже направляясь к выходу из спальни. — В публичных залах ты королева. В этой спальне ты то, чем ты являешься. Моя развратная, испорченная маленькая жена. Спи. Завтра наденем на тебя корону. А сейчас… наслаждайся последствиями своей лжи.

Дверь в его покои закрылась, оставив меня одну в полумраке, в липкой, холодной постели, с телом, которое ещё предательски пульсировало от пережитого насилия, и с душой, разорванной в клочья. Границы были установлены. Не только политические. Границы моего собственного «я» были растоптаны и перечерчены в эту ночь, и я поняла, что обратного пути к той девушке из дома Лойдов больше не существует.