День тянулся медленно, как патока в холодную погоду. Ева встала затемно — когда за окном ещё было серо, а петухи только начинали свою бесконечную перекличку. Она вышла на крыльцо в белом безразмерном свитере и резиновых сапогах, зажмурилась от утренней свежести и пошла к конюшне, неся в руках ведро с яблоками и морковкой.

Лошади ждали. Молния, узнав её шаги, заржал первым — гулко, требовательно, так, что эхо разнеслось по всей конюшне. За ним подхватили Заря, потом старый мерин Граф, потом молоденькая кобылка Вьюга, которую дедушка взял в прошлом месяце с аукциона за бесценок, потому что у неё был сломан хвост и никто не хотел её брать.

— Иду, иду, — тихо сказала Ева, открывая дверь. — Не шумите, разбудите всех.

Молния ткнулся мордой ей в плечо, выискивая яблоко. Ева подставила ладонь с нарезанными дольками, и он взял их губами осторожно, почти нежно, как будто боялся сделать больно. Она любила этот момент — когда огромное животное, в котором полтонны силы, доверяет ей, становится мягким и податливым, как котёнок.

— Доброе утро, красавчик, — прошептала она, утыкаясь лбом в его тёплую морду. — Как спалось?

Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух, и Ева восприняла это как ответ.

Дальше пошла обычная утренняя круговерть: вычистить денники, сменить подстилку, насыпать корм, проверить воду, расчесать каждую лошадь, осмотреть копыта. Конюх Кузьма — молчаливый старик, который потерял голос ещё в молодости и с тех пор объяснялся только жестами да редкими мычащими звуками — уже работал в дальнем деннике. Он кивнул Еве, поправил сено и вернулся к своим делам. Они работали рядом без слов, как заведённые механизмы, понимая друг друга без объяснений.

К обеду Ева чувствовала себя выжатой как лимон. Спина ныла, руки дрожали после того, как она таскала мешки с комбикормом, а в голове гудела пустота, в которой изредка всплывали обрывки мыслей: «текила», «пожар», «Смирнов», «пересдача». Она гнала их прочь, заменяя привычной работой, потому что работа была единственным, что она умела делать хорошо.

К вечеру она уже валилась с ног. Ноги гудели, глаза слипались, а когда она села на скамейку у конюшни, чтобы перевести дух, ей показалось, что она могла бы заснуть прямо здесь, на жёстких досках, под негромкое фырканье лошадей и шелест ветра в старых берёзах.

— Ева! — голос Сёмы прорвался сквозь усталость. — Ева, ужин готов! Я помог Кузе накрыть!

Она открыла глаза. Младший брат стоял перед ней, светловолосый, большеухий, с довольной физиономией человека, который только что совершил подвиг.

— Ты приготовил ужин? — уточнила Ева, с трудом поднимаясь.

— Ну, не совсем приготовил, — Сёма замялся. — Кузя всё приготовил. А я накрыл на стол. И даже не разбил ничего!

— Это уже подвиг, — улыбнулась Ева, взъерошив его волосы. — Пошли.

В доме пахло картошкой и жареным луком — тем уютным, домашним запахом, который Ева помнила с детства, когда бабушка ещё была жива и готовила на всю семью. Сейчас на кухне царил Кузьма. Немой конюх управлялся с плитой так же уверенно, как с лошадьми — молча, сосредоточенно, с какой-то спокойной грацией, которая делала его похожим на старого мастера, знающего о своём деле всё.

На столе уже стояла большая миска с картофельным пюре, тарелка с солёными огурцами, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и компот из сухофруктов в гранёном кувшине.

— Красота, — сказала Ева, садясь за стол. — Кузя, ты волшебник.

Кузьма улыбнулся — беззвучно, одними глазами — и кивнул, приглашая её начинать.

Они ели молча первые несколько минут, потому что голод был сильнее слов. Ева чувствовала, как тёплая картошка растекается по телу, возвращая силы. Сёма уплетал за обе щеки, изредка поглядывая на сестру с каким-то хитрым выражением.

— Слушайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку и принимая позу рассказчика. — А вы знаете, что сегодня случилось?

— Что? — спросила Ева, уже зная, что последует.

— Почтальон, — Сёма сделал паузу для драматического эффекта, — почтальон перепутал велосипед с коровой!

Ева поперхнулась компотом.

— Что?

— Ну, он ехал, а корова стояла посреди дороги. Он кричит: «Брысь!», а она не двигается. Он ещё кричит: «Пошла вон!», а она стоит. Ну он и решил её объехать, но не рассчитал и въехал прямо в неё. Велосипед — в одну сторону, он — в другую, а корова стоит и смотрит на него как ни в чём не бывало!

— Откуда ты это знаешь? — спросила Ева, улыбаясь.

— Я сам видел! — Сёма вскочил на стул. — Я с Петькой на озеро ходил, а там этот почтальон лежит в крапиве и ругается, а корова его велосипед обнюхивает!

Кузьма беззвучно смеялся, тряся плечами. Ева тоже не могла сдержать улыбки — Сёма рассказывал истории с таким пылом, что даже самые обыденные вещи в его пересказе превращались в приключения.

— А ещё, — Сёма понизил голос до таинственного шёпота, — а ещё я видел сегодня лису! Прямо в лесу, за конюшней! Рыжая, хвост пушистый, бежала по тропинке, а потом остановилась, посмотрела на меня и убежала!

— Лисы не бегают по тропинкам днём, — заметила Ева.

— А эта бегала! Может, она была волшебная.

— Скорее бешенная. Волшебные лисы бывают только в сказках.

— Это ты бешенная, — возмутился он, — А вдруг мы в сказке живём? — Сёма посмотрел на неё серьёзно, с той детской верой в чудеса, которая заставила Еву замолчать. — Вдруг всё вокруг — сказка, просто мы не замечаем? Вот ты, например. Ты каждое утро встаёшь, кормишь лошадей, работаешь, учишься. А вдруг на самом деле ты принцесса, которую заколдовали, и ты забыла?

— Тогда кто меня расколдует? — спросила Ева, чтобы поддержать игру.

— Ну, — Сёма задумался, — может, какой-нибудь принц. На белом коне.

— Принцы сейчас не на конях, а на машинах, — усмехнулась Ева.

— Тогда на машине. Приедет однажды на чёрном джипе, посмотрит на тебя и скажет: "Вот ты где!".

— И что дальше?

— А дальше — не знаю. Я ещё не придумал.

Они засмеялись, и этот смех был таким простым, домашним, что Ева на секунду забыла обо всём: о не сданном экзамене, о пожаре, о деньгах, которые так нужны, о том, что где-то там, в большой и чужой жизни, есть Глеб Смирнов, который видел её в неприлично коротких шортах и клетчатой рубашке.

В дверях скрипнуло. Ева подняла голову.

Дедушка стоял на пороге, снимая старую ковбойскую куртку. Он был хмур — не той привычной хмуростью человека, который всю жизнь работает с землёй и лошадьми, а какой-то другой, тяжёлой, будто он нёс на плечах груз, который не мог сбросить. Его седые волосы были растрёпаны ветром, лицо осунулось, а глаза, когда-то ярко-голубые, как у Евы и Сёмы, сейчас казались выцветшими, тусклыми.

— Дедушка! — Сёма вскочил первым. — Садись, мы тебе картошку оставили. И компот! Компот очень вкусный, Кузьма сделал!

— Спасибо, внучек, — голос дедушки звучал глухо, но он нашёл в себе силы улыбнуться внуку. — Сейчас, только руки помою.

Он вышел в сени, и Ева услышала, как журчит вода, как дедушка тяжело вздыхает, как скрипит старая половица.

— Дедушка сердитый, — шёпотом сказал Сёма, придвигаясь к Еве.

— Не сердитый, а уставший, — поправила она. — Не приставай к нему с вопросами, ладно?

Сёма кивнул, но было ясно, что его любопытство только разгорается.

Дедушка вернулся, сел за стол, и Кузьма молча поставил перед ним тарелку. Какое-то время все молчали — только вилки звякали о тарелки, да за окном стрекотали кузнечики, разгоняя вечернюю тишину.

— Ну, как вы тут? — спросил дедушка наконец. — Как дела, как лошади?

— Всё хорошо, — быстро сказала Ева. — Молния себя отлично чувствует, Вьюга оклемалась, хвост уже почти зажил. Кузьма сегодня новые тюки привёз, сено хорошее, прошлогоднее, но мягкое.

— Это хорошо, — кивнул дедушка, но в его голосе не было облегчения.

— А Ева не сдала экзамен! — выпалил Сёма, и его слова повисли в воздухе, как тяжелые камни.

Ева почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Сёма! — воскликнула она, поворачиваясь к брату.

— Что? — Сёма смотрел на неё с искренним недоумением. — Ты сама мне сказала! Ещё позавчера. Сказала: «Опоздала на экзамен, иду на пересдачу».

— Я сказала, и это был секрет! — Ева чувствовала, как краска заливает щёки. — Я же не рассказываю твои секреты!

— А я тебе их и не доверяю, — парировал Сёма с такой бесхитростной честностью, что Ева на секунду потеряла дар речи. — Все мои секреты знает только Кузя.

Он кивнул в сторону немого конюха, который спокойно ел картошку, делая вид, что не участвует в разговоре. Но Ева заметила, как дрогнули уголки его губ.

— Ева, — голос дедушки был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Что значит «не сдала»? Ты же всегда была отличницей.

— Я опоздала, — честно ответила Ева. — Всего на пять минут. А профессор… Сказал, что для бюджетницы правила есть правила. Я сдаю пересдачу через несколько дней. Всё будет хорошо.

О скандале и перепалке со Смирновым она решила умолчать.

— Уверена? — Дедушка смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего — и тревога, и гордость, и какая-то тяжёлая усталость, которая Еве не нравилась всё больше.

— Абсолютно. Я знаю материал, я отвечала билеты прямо там, на месте. Просто… забыла зачётку. Глупо, но уже неважно.

— Забыла зачётку, — повторил дедушка, и в его голосе послышалась улыбка — первая за этот вечер. — Это на тебя похоже. Вся в меня. Я в молодости тоже вечно что-нибудь забывал. Бабушка ругалась.

При упоминании бабушки за столом стало тише. Ева видела, как лицо дедушки меняется — становится мягче, уходит хмурость, появляется что-то далёкое, обращённое внутрь себя.

— А почему ты задержался? — спросила Ева, чтобы перевести разговор в более безопасное русло. — Думали, ты к ужину вернёшься.

Дедушка помолчал. Положил вилку, отодвинул тарелку.

— Опять встречался с этим Смирновым, — сказал он, и его голос стал жёстким, как натянутая струна. Он решил умолчать, что после встречи вновь ездил в следственный комитет по делу о пожаре, который произошёл несколько лет назад. Но всё снова оказалось безуспешным — его даже слушать не стали. Приняли заявление и в очередной раз сказали «Разберёмся». И это было гораздо хуже того клеща Смирнова, отчаянно вцепившегося в землю, принадлежащую Золотовым.

Еву передёрнуло. Слово «Смирнов» ударило по нервам, и в голове мгновенно вспыхнули картинки: огонь, ползущий по шторе, крики, бегство, такси, уносящее её прочь от особняка, и Глеб, стоящий в свете фар, с лицом, напряжённым от тревоги.

— Ева, ты чего? — спросил Сёма, заметив, как она вздрогнула.

— Ничего, — быстро ответила она. — Так что там со Смирновым?

— Этот Смирнов, — дедушка говорил медленно, с нажимом, будто каждое слово стоило ему усилий, — который всё охотится за нашим участком. Хочет построить на нём какую-то хрень. Отель, ресторан, конференц-зал — я уже не помню. Что-то для богатых, чтобы они приезжали и отдыхали.

— И что ты сказал? — спросила Ева, хотя знала ответ.

— А что я могу сказать? — дедушка усмехнулся горько. — Я послал его. В вежливой форме, но послал. Сказал, что земля не продаётся. Сказал, что клуб — это наша память, наше дело. — дедушка замолчал, сжал губы.

— Правильно, дедушка! — воскликнул Сёма, стукнув кулаком по столу. — Не отдавай им нашу землю!

— Успокойся, мелкий репей, — сказала Ева, потянув брата за рукав. — Не ори.

Но в душе она понимала дедушку. Понимала каждое его слово, каждую морщинку на его лице, когда он говорил о семье, о бабушке, о клубе, о памяти. И в то же время… в то же время она видела счета, которые пришли вчера. Видела пустые денники, где когда-то стояли десятки лошадей, а теперь только четыре. Видела, как тяжело дедушке каждый раз искать деньги на корм, на электричество, на воду.

— Дедушка, — сказала она осторожно, подбирая слова, — а может быть… может быть, нам действительно стоит подумать?

Дедушка посмотрел на неё. Его глаза, усталые, выцветшие, вдруг стали острыми, как лезвия.

— О чём подумать?

— О предложении Смирнова, — тихо сказала Ева. — Не о том, чтобы продать всё и уйти, а… может быть, найти компромисс. Сдать часть земли в аренду, или…

— Ева, — голос дедушки был спокоен, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего Ева почувствовала себя маленькой девочкой, которая нашкодила. — Ты предлагаешь мне продать нашу память?

— Я не предлагаю продавать. Я предлагаю подумать. У нас почти нет денег, дедуль. Счета за полгода мы не оплатили. Корма хватит ещё на месяц, а потом…

— Потом что-нибудь придумаем, — отрезал дедушка. — Всегда что-нибудь придумывали.

— Но…

— Ева, — он поднял руку, останавливая её. — Я понимаю, ты хочешь как лучше. Ты видишь цифры, ты считаешь, ты волнуешься. Но этот клуб — это наша семья.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за окном ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как Кузьма, который всё это время сидел неподвижно, переводит взгляд с дедушки на Еву и обратно.

— Мы строили этот клуб вместе с вашей бабушкой, — сказал дедушка, и его голос стал тише, мягче, обращённым куда-то внутрь, в те годы, когда она была жива. — Она любила лошадей с детства. Когда мы поженились, она сказала: «Давай заведём свою лошадь». Я тогда рассмеялся, сказал, что мы не в том положении. А она… она взяла и купила Графа. Тогда он был жеребёнком, маленьким, смешным. Она привела его на верёвке, сказала: «Вот, теперь у нас есть лошадь. А будет и клуб».

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и столько боли, что у Евы защемило сердце.

— Мы строили этот клуб двадцать лет, — продолжал дедушка. — Каждый денник, каждый забор, каждый стог сена — всё это руками. Она сама красила стойла, сама чистила, сама объезжала лошадей, учила вашу маму сидеть в седле. Я стал тренером и зарабатывал награды благодаря ей. Ваша мама стала чемпионкой благодаря ей. А когда она заболела, последнее, что она сказала: «Смотри за клубом. Не отдавай никому. Это наша жизнь». И я… я не могу. Понимаешь? Я не могу.

Ева смотрела на него и чувствовала, как стыд поднимается из груди, заливает шею, щёки, уши. Как она могла? Как она могла предлагать ему продать то, что он строил всю жизнь? То, где росла их мама? То, что бабушка завещала беречь?

— Прости, дедушка, — сказала она тихо. — Я не должна была.

— Ты сказала правду, — дедушка покачал головой. — Я и сам знаю, что дела плохи. Но я буду бороться. За каждую лошадь, за каждый клочок земли. Пока я жив, Смирнов не получит этот участок.

— И я буду бороться, — сказала Ева, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую дедушка так ценил в ней. — Мы не отдадим клуб. Я обещаю.

Сёма, который всё это время сидел тише воды ниже травы, поднял голову.

— И я буду! — сказал он, и его голос звенел от решимости. — Я буду чистить денники, кормить лошадей, я всё буду делать! Мы не отдадим нашу землю!

Дедушка посмотрел на внуков, и что-то дрогнуло в его лице — что-то тёплое, живое, что Ева не видела уже много лет.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, бороться. А сейчас давайте ужинать, пока картошка не остыла.

Они доели ужин почти молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим, а каким-то спокойным, объединяющим. Кузьма убрал со стола, Сёма пошёл мыть посуду (по собственному желанию, что случалось редко), а Ева вышла на крыльцо.

Вечер был тёплым, по-настоящему летним. Небо над головой уже потемнело, но не до черноты — в нём ещё оставалась синева, густая, бархатистая, в которой одна за другой загорались первые звёзды. Пахло сеном, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым — может быть, ночными цветами, которые бабушка когда-то посадила у крыльца.

Ева стояла, опершись на перила, и смотрела в темноту. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Смирнов. Глеб Смирнов. Вчерашний пожар. Его лицо, когда он узнал её. Его голос, когда он сказал: «Золотова?» Не насмешливо, не презрительно. Удивлённо. И… взволнованно? Или ей только показалось?

Она вспомнила, как он искал её в толпе. Как его взгляд метался по залу, по лицам, пока не нашёл её. И он помог ей выбраться.

— Глупости, — сказала она себе вслух. — Он просто не хотел, чтобы кто-то сгорел в его доме. Обычное человеческое беспокойство.

Но в груди всё равно было тесно. Не от страха, не от усталости. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя.

Она сошла с крыльца и пошла к конюшне. Ноги сами привели её туда, где было темно, пахло сеном и лошадьми, где можно было побыть одной.

В конюшне горел тусклый ночник. Лошади спали стоя, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Молния открыл один глаз, когда Ева подошла, и снова закрыл, признав в ней свою.

— Я сейчас, — тихо сказала она, проходя в дальний денник, где висело старое седло.

Через пять минут она уже вела Молнию под уздцы к выходу. Тяжеловоз шёл неспешно, с достоинством, как будто знал, что ночные прогулки — это особый ритуал, который не терпит суеты.

— Ну что, красавчик, — прошептала Ева, когда они вышли на поле за конюшней, — покатаемся?

Молния фыркнул, и Ева восприняла это как согласие.

Она вскочила в седло легко, без стремян — привычка с детства, когда дедушка учил её: «Настоящий наездник не зависит от железа». Молния под её тяжестью только вздохнул, расправил плечи и пошёл шагом, неторопливо, будто прогуливался.

Поле было огромным. Оно уходило к лесу, который чернел на горизонте, сливаясь с тёмным небом. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали землю мягким, серебристым светом. Ева ехала, и Молния шёл ровно, мерно покачивая её в такт своим шагам.

— Ты знаешь, Молния, — сказала она, наклоняясь к лошадиной гриве, — я сегодня чуть не подвела дедушку. Предложила продать клуб. Глупая, да?

Молния мотнул головой, словно соглашаясь.

— Но я не подведу, — твёрдо сказала Ева. — Мы выстоим. Я сдам этот экзамен, найду ещё одну работу, если придётся, и буду помогать. Мы не отдадим клуб. Никому. Даже если этот Смирнов…

Она замолчала. В голове снова всплыл Глеб. Его наглая улыбка, его тёмные глаза, его голос: «Теперь мы идём на пересдачу вместе».

— Идиот, — сказала она вслух, и в этом слове было столько всего, что она не стала разбираться.

Молния ускорил шаг, будто чувствуя её настроение. Ева дала ему повод, и тяжёловоз перешёл на рысь, потом на лёгкий галоп. Ветер ударил в лицо, волосы разметались по плечам, и на секунду Ева почувствовала себя свободной. Свободной от всего: от долгов, от учёбы, от тревог, от этого дурацкого чувства, которое она не могла объяснить.

Они скакали по полю, и звёзды кружились над головой, и земля уходила из-под копыт, и Ева закрыла глаза, позволяя ветру унести всё лишнее.

Когда они вернулись к конюшне, луна уже поднялась над лесом — большая, круглая, золотистая. Ева спешилась, обняла Молнию за шею, прижалась щекой к его тёплой, пахнущей сеном гриве.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — За то, что ты есть.

Моллия ткнулся мордой ей в плечо, требуя яблоко. Ева рассмеялась, достала из кармана припрятанное на такой случай яблоко и протянула ему.

— Вот, держи. Заслужил.

Она отвела его в денник, проверила, есть ли вода, поправила сено. Потом вышла из конюшни и села на скамейку у входа, глядя на луну.

В кармане завибрировал телефон. Ева достала его, посмотрела на экран. Ася прислала сообщение: «Привет, огненная женщина. Как дела после пожара, уже пришла в себя?»

Она ответила: «Да, всё хорошо». И замерла.

Палец сам нажал на список контактов, пролистал до буквы «С». Смирнов Глеб. Номер был у неё с тех пор, как они обменялись контактами в университете — для какого-то группового проекта. Она ни разу ему не звонила.

А сейчас она смотрела на этот номер и думала: может, написать? Извиниться за вчерашнее? Не за то, что ударила того парня — того она не жалела, — а за то, что убежала, не сказав ничего. За то, что оставила его там, разбираться с пожаром, в котором есть и её доля вины.

Палец завис над клавиатурой.

— Дура, — сказала она себе. — Ты что, собираешься ему писать? «Привет, извини, что устроила пожар на твоей вечеринке, давай дружить»? Идиотка.

Она убрала телефон в карман. Встала.

— Нет, Смирнов, — сказала она тихо, глядя на луну. — Ты не дождёшься. Я не стану благодарить тебя за спасение. И вообще… мне на тебя наплевать.

Она повернулась и пошла к дому, оставляя за спиной конюшню, поле, лунный свет и ту самую ленту, которую он оставил себе на память.

Но в груди всё равно было тесно.

И она знала, что это чувство не уйдёт, пока она не увидит его снова. На пересдаче. И это была так глупо, потому что она была уверена в том, что он даже не думал о ней. А если и думал, то явно винил её в испорченной вечеринке.