Утро началось с запаха кофе. Не растворимого, который Глеб пил в последние недели, экономя каждую копейку, а настоящего, свежемолотого, с горьковатым шоколадным оттенком и тонкой ноткой корицы — таким, какой бывает только в дорогих кофейнях, куда он раньше заходил не глядя на цены. Запах проник в сон, обволок его, смешался с какими-то обрывками вчерашних воспоминаний — громкая музыка, разноцветные огни караоке, смех Аси и слёзы Марго, бесконечные стопки текилы, которые казались такими безобидными, а теперь отдавались в висках глухой, пульсирующей болью.

Ева открыла глаза. Потолок был чужим — высоким, белым, с едва заметной трещиной, похожей на извилистую реку. Она моргнула, приподняла голову и огляделась. Квартира Глеба. Знакомая студия с окном во всю стену, за которым серело московское утро, диван, на котором он спал, когда она занимала кровать, и журнальный столик рядом с ней. На столике стоял стакан воды с долькой лимона, рядом — таблетка аспирина на белой салфетке.

Ева села, схватилась за голову и застонала. В голове гудело, как в улье, и обрывки вчерашнего вечера всплывали один за другим, складываясь в бессвязную, почти абсурдную картину. Вот она поёт в микрофон — нет, не поёт, орёт песню, которую слышала впервые. Вот Ася танцует на стуле, и Марго пытается её удержать. Вот они втроём обнимаются и плачут, и она говорит что-то о том, что парни — козлы, которые их не ценят. Вот она набирает номер Глеба и кричит в трубку, чтобы он приехал и забрал её, потому что здесь слишком громко и она хочет домой.

— Боже, — простонала она, уронив лицо в ладони. — Что я наделала.

Она проглотила таблетку, запила водой, посидела несколько секунд, приходя в себя, и, сползла с кровати. Ноги были ватными, голова кружилась, но она заставила себя дойти до ванной. Включила душ, подставила лицо под прохладные струи и стояла так, пока вода не смыла остатки сна и вчерашнего макияжа, который она так и не сняла.

Когда она вышла, завернувшись в большое махровое полотенце, в комнате всё ещё было тихо. Глеба не было. Она подошла к его шкафу, открыла дверцу, и взгляд её упал на футболки — аккуратно сложенные стопки чёрного, белого, серого. Она выбрала самую большую, белую, натянула её через голову, и та упала почти до колен, пахнущая им — кедром, горьковатым парфюмом, чем-то неуловимо тёплым.

Она вышла из спальни и замерла.

Глеб стоял на кухне. Он был в джинсах и чёрной футболке, с влажными после душа волосами, и разливал кофе по двум большим кружкам — той, с надписью «Лучший папа в мире», которую он, кажется, получил в подарок от Сёмы, и той, белой, с золотыми буквами, которую Ева принесла ему сама. На столе, помимо кофе, стояла тарелка с трубочками — её любимыми, со сгущёнкой, из пекарни «У Нины», и маленькая вазочка с клубникой.

Услышав шаги, он обернулся, и его лицо расплылось в улыбке — той самой, которая делала его не наглым мажором, а просто парнем, который рад её видеть.

— Доброе утро, королева караоке, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка. — Уже ожила?

— Не знаю, — честно ответила она, садясь за стол.

— Я думал, придётся будить тебя за пятнадцать минут до начала ярмарки, — он поставил перед ней кружку, и пар, клубящийся над кофе, пах шоколадом и корицей.

Ева, словно опомнившись, распахнула глаза и судорожно огляделась в поисках часов.

— Боже, который сейчас час?

— Спокойно, красавица, — Глеб сел напротив, и его рука, накрыв её ладонь, была тёплой и успокаивающей. — Сейчас только семь утра. Ярмарка в двенадцать. У нас ещё куча времени.

Ева кивнула, затем открыла было рот, чтобы что-то добавить, но Глеб вновь её перебил.

— И лакомства для Молнии я вчера завёз в конный клуб, как ты и просила. Я помню: «Без них он капризничает и пропускает команды». Влад вчера весь день закреплял с ним программу для ярмарки.

Она выдохнула и почувствовала, как напряжение, сковавшее плечи, понемногу отпускает.

— Спасибо, — улыбнулась она, — Ты занимался всем этим, пока мы с девочками пели в караоке?

Он усмехнулся и ничего не ответил.

— Садись завтракать, — он пододвинул к ней тарелку с трубочками. — Ты их любишь, я знаю.

— Ты лучший, — протянула она, отламывая кусочек и отправляя в рот. Сладкая сгущёнка растеклась по языку, и она закрыла глаза от удовольствия. — Как ты узнал про трубочки?

— Нина Васильевна сказала, — он пожал плечами, будто спуститься в пекарню в шесть утра, чтобы купить её любимые пирожные, было самым обычным делом. — Кстати, очень милая женщина.

— Все так говорят, — согласилась Ева, делая глоток кофе и чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки весёлой ночи.

Она бросила мимолётный взгляд на диван. На нём лежали подушка и плед, аккуратно сложенные, но явно использованные.

— Тебе снова пришлось спать на диване? — спросила она, и в её голосе появилась виноватая нотка.

Глеб усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Ты ко мне приставала, — сказал он, и его глаза блестели. — Я, конечно, не против, но решил дать тебе возможность повторить это ещё раз, когда будешь трезвой.

— Какой кошмар, — она закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки заливает краска. — Прости меня. Мы с девочками вчера перебрали.

Она раздвинула пальцы и взглянула на него одним глазом.

— Всё было очень плохо?

Вместо ответа он усмехнулся, достал телефон, открыл переписку с ней и положил на стол перед ней.

Ева уставилась на экран. Там были десятки сообщений — и текстовых, и голосовых. Она нажала на первый кружок, и из динамика раздался её собственный голос — пьяный, счастливый, почти неузнаваемый.

«Глеб, ты не поверишь! Марго на самом деле очень классная! Мы с ней теперь лучшие подруги! Она такая же, как мы с Асей, просто боится это показывать! Ты должен с ней помириться!»

Ева зажмурилась. Следующий кружок.

«Ты мне не отвечаешь, и, знаешь, что я тебе скажу? Все парни — бесчувственные козлы! Все! И ты в том числе! И Денис тоже! И Валера! Вы все — мудаки!»

— Боже, — простонала она, закрывая лицо руками.

Следующий кружок. Здесь они плакали уже втроём — она, Ася и Марго. Плакали и говорили о том, как их никто не ценит, как мужчины жестоки и как они устали от того, что их не любят.

— Сколько их там ещё? — взмолилась Ева, но Глеб уже открыл следующий кружок.

«Глеб, ты такой красивый. Ты знаешь, что ты красивый? Я хочу, чтобы ты приехал и забрал меня. Здесь очень громко. И мне так плохо без тебя. Пожалуйста, забери меня отсюда. Почему ты мне не отвечаешь? Ну и ладно. Не приезжай. Мы будем танцевать здесь до утра, ясно тебе?».

«Глеб, прости, я такая дура. Забери меня. Я так тебя люблю!»

Голос в записи срывался, становился то громче, то тише, и в конце Ева всхлипывала, и этот всхлип, такой искренний, такой беззащитный, заставил Глеба улыбнуться.

— Я даже спрашивать не буду, как вы втроём оказались в караоке, — сказал он, когда последний кружок закончился.

— Удали, — простонала Ева, уронив голову на стол.

— Конечно не удалю, — в его голосе появилась та самая наглая нотка, которая сводила её с ума. — Ты же мне здесь в любви признаёшься. Я это голосовое на твой звонок поставлю. Чтобы все это слышали.

Она подняла голову, чтобы возразить, но в этот момент телефон Глеба завибрировал. На экране загорелось уведомление. Ева, не удержавшись, бросила взгляд и увидела имя — Жанна. Сообщение начиналось со слов «Глеб Сергеевич...» и дальше Ева не успела прочитать, потому что уведомление пропало.

— Жанна с двумя сердечками? — Ева вскинула брови, и в её голосе появилась та самая нотка, которую он уже научился узнавать. — Что за Жанна с двумя сердечками?

— Ты точно хочешь знать? — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики.

— Смирнов, — она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, почти мурлыкающим, — не шути так со мной. Ты не знаешь, как страшна я в гневе.

— Это секретарша отца, — сдался он, поднимая руки в примирительном жесте. — Ей пятьдесят четыре года. И она везде ставит эти сердечки. Никто не в силах её от этого отучить.

— А, — Ева откинулась на спинку стула, и её лицо приняло задумчивое выражение. — Ну, если пятьдесят четыре...

— Ты что, ревнуешь? — он подавил усмешку.

— Я? — она склонила голову набок, и её глаза, голубые, ясные, смотрели на него с притворным возмущением. — Конечно нет. Я просто возмущена. Почему у Жанны два сердечка, а у меня ни одного?

Она старалась говорить серьёзно, но её губы предательски дрожали.

— Кстати, — она вскинула подбородок, — как я у тебя записана?

— Ну, — он сделал вид, что задумался, — посмотри.

Он подвинул ей телефон, их переписка всё ещё была открыта. Ева взглянула на экран.

— Просто «Ева»? — она ахнула, и в её голосе появилось такое искреннее возмущение, что Глеб не выдержал и рассмеялся. — Смирнов, ты издеваешься?

— Ты хочешь, чтобы я тебя переименовал? — он вскинул брови, и в его глазах появился вызов.

Она наклонилась к нему через стол, и в её улыбке было что-то коварное, почти опасное.

— Я думала, ты этого хочешь, — сказала она, и её голос был таким же сладким, как сгущёнка в трубочках.

— Ладно, — он протянул ей телефон. — Переименуй себя сама. И поставь столько сердечек, сколько захочешь.

Она взяла телефон. Подумала несколько секунд, и её пальцы, быстрые, уверенные, забегали по экрану. Потом она вернула телефон ему, и в её глазах плясали чертики.

Глеб посмотрел на экран.

«Моя упрямая лошадка 🐴»

— Серьёзно? — он поднял на неё глаза, и его бровь поползла вверх.

— А что? — она пожала плечами с таким видом, будто ничего более очевидного и быть не могло.

— Я бы предложил «Красотка», — он покачал головой. — Или «Русалка». Или «Любимая». Но раз уж ты сама выбрала...

— Это банально, — отрезала она, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что она не отступит. — Ты так всех своих девушек записывал, у которых не помнил имён?

— Ты точно ревнуешь, — констатировал он, откладывая телефон.

— Ничего подобного, — она взяла кружку с кофе, сделала глоток, и её взгляд скользнул куда-то в сторону.

— Кстати, а как я у тебя записан?

— Это секрет, — улыбнулась она, и в её глазах появилось что-то такое, от чего его сердце пропустило удар.

— Погода сегодня такая хорошая, — быстро сказала она, меняя тему, и в её голосе появилась фальшивая беззаботность.

— Ева, — он повторил её имя, и в этом «Ева» было столько всего, что она не могла разобрать.

— Не скажу, — повторила она, вставая из-за стола.

Он встал тоже. Она сделала шаг назад. Он — шаг вперёд. Она усмехнулась, развернулась и побежала — к дивану, к окну, куда угодно, только не дать ему поймать себя. Но он был быстрее. Он догнал её у самого дивана, обхватил за талию, и они вместе рухнули на мягкие подушки. Она оказалась снизу, он — сверху, и их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное.

— Тебе так идёт моя футболка, — сказал он, и его голос был хриплым, почти шёпотом.

Её рука скользнула по его плечу, пальцы запутались в вороте его футболки. Он наклонился, и их губы встретились — нежно сначала, почти невесомо, а потом всё глубже, всё жарче, и она забыла, где находится, забыла о ярмарке, о дедушке, о том, что нужно сказать правду. Остался только он. Его руки, его губы, его запах — кедр и горьковатый парфюм, смешанный с ароматом утреннего кофе.

Она запустила пальцы под его футболку, и он вздохнул — тихо, прерывисто, прижимаясь к ней всем телом. И в этот момент мир за окном перестал существовать.

Где-то внизу, на улице, запела птица, и солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в шторах, ложился на их сплетённые тела золотыми полосами. Время остановилось. И не было больше ни сделок, ни обещаний, ни страха. Были только они.

___

Ночь опустилась на Москву мягким бархатным покрывалом. Огни города внизу мерцали, переливаясь тысячами маленьких солнц, и казалось, что с этой высоты, с балкона Глеба, весь мир — просто россыпь светлячков, которую кто-то рассыпал в темноте. Было тихо. Только где-то далеко, за шоссе, слышался ровный гул машин, да ветер иногда шевелил занавески, занося в комнату запах летней ночи и далёкой липы.

Ева лежала на плетёном кресле-качалке, устроившись на коленях у Глеба. Он укрыл её большим клетчатым пледом, который когда-то купил в магазине, думая, что он ему нужен, но так ни разу и не использовал. Теперь плед пах ими — его парфюмом и её полевыми цветами, и от этого запаха становилось тепло, даже когда ветер задувал сильнее.

— Не замёрзла? — спросил он, касаясь губами её макушки.

— Нет, — ответила она, но прижалась к нему ближе.

Он провёл рукой по её волосам, распущенным, мягким, пахнущим чем-то сладким — может быть, шампунем, может быть, самим летом. Она закрыла глаза и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.

— Знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я никогда не думал о завтрашнем дне. Вообще. Жил так, будто он не наступит. А если и наступит — ну, значит, придумаю что-то на ходу.

— А сейчас? — спросила она, не открывая глаз.

— Сейчас не могу представить свою жизнь без тебя, — просто ответил он. — И это пугает.

Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких, отражавших огни города — она увидела то, чего раньше не замечала. Уязвимость.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да, — признался он. — Не того, что будет завтра. А того, что это может закончиться.

Она ничего не сказала. Только положила ладонь на его щеку, провела пальцем по линии скулы, по губам, по подбородку. Он поймал её руку, поцеловал кончики пальцев.

— А ты? — спросил он. — Ты боишься?

Она задумалась.

— Я тоже никогда не думала о том, что будет завтра, — сказала она. — Просто... делала то, что нужно. Училась, работала, помогала дедушке. Не оставалось времени на страхи.

— Ты врёшь, — мягко сказал он. — Ты выглядишь так, будто распланировала свою жизнь на двадцать лет вперёд.

— Правда? — она удивилась.

— Так и есть, — он улыбнулся. — И в этом плане есть только конный клуб. Лошади, дедушка, Сёма. Даже не уверен, что в этом плане есть место для тебя самой.

Она помолчала. Долго. Так долго, что он уже начал жалеть о своих словах.

— Просто... они — это единственное, что у меня есть. И я безумно их люблю.

— Прости, сказал глупость, — ответил он, и в его голосе не было сарказма — только нежность.

Она снова замолчала. Её пальцы теребили край пледа, и она смотрела куда-то вниз, на огни города, которые казались такими далёкими и такими чужими.

— На самом деле, у меня есть одна мечта, — сказала она тихо. — Я хочу в Париж.

Он ждал продолжения. Она вздохнула, собираясь с мыслями.

— Моя мама мечтала стать художницей, — начала Ева, и её голос стал глуше, будто она говорила сама с собой. — Она была талантливой, очень. Поступила в Парижскую академию искусств. Представляешь? Она уже собрала чемоданы, купила билеты...

— И что случилось? — спросил Глеб.

— Дедушка настоял, чтобы она осталась, — голос Евы дрогнул. — Она была лучшей спортсменкой в конном клубе. Золотова надежда, чемпионка. Он сказал: «Академия никуда не денется, а шанс выиграть чемпионат выпадает раз в жизни». И она осталась.

— Она пожалела? — тихо спросил Глеб.

— Не знаю, — Ева покачала головой. — Она не говорила об этом. Встретила папу, они влюбились, поженились, родились мы с Сёмой. Папа знал о её мечте. Он обещал, что когда-нибудь мы поедем в Париж. Все вместе. Он хотел показать ей ту самую академию, в которой она должна была учиться. Хотел, чтобы она увидела Лувр, Монмартр, чтобы она рисовала на набережной Сены, как мечтала.

Ева замолчала. Глеб чувствовал, как дрожат её плечи, и крепче обнял её.

— А потом случились соревнования, — продолжила она, и её голос стал совсем тихим. — Мама упала с лошади. Травма позвоночника. Она долго не могла ходить. Врачи говорили, что, возможно, она больше никогда не встанет.

— Но она встала? — спросил Глеб.

— Встала, — кивнула Ева. — Через год. Снова села в седло. Но уже не так, как раньше. Папа предлагал уехать, винил во всём дедушку, но мама отказывалась.

— Почему?

— Потому что мама его не винила, — Ева выдохнула, и в этом выдохе было столько боли, что Глеб невольно сжал её крепче. — А потом случился пожар.

Она замолчала. Надолго. Так надолго, что он уже решил, что она не продолжит.

— В тот день бабушка с дедушкой повезли нас на аттракционы. Мы весь день были в городе, приехали только вечером, вокруг уже были пожарные, скорая, полиция. И огонь. Много огня, — сказала она, и её голос был ровным, будто она рассказывала о чём-то, что случилось не с ней. — Родителей спасти не успели.

Глеб молчал. Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, потому что никакие слова не могли облегчить ту боль, которую она носила в себе столько лет.

— Я до сих пор помню этот огонь, — прошептала Ева. — Он был таким ярким. И таким горячим. Бабушка держала меня и Сёму за руки, дедушка рвался в дом, но его остановили, а я всё смотрела на огонь и ждала, что мама и папа сейчас выбегут, бросятся к нам. Но они не выбежали.

Она замолчала. И в этой тишине было столько всего, что Глеб не мог дышать.

— Причину пожара так и не установили, — добавила она. — Да никто и не разбирался. Я тогда ещё маленькой была, не помню всего, но точно знаю, как дедушка обивал все пороги полицейских участков, писал сотни заявлений. Он верил, что пожар не начался случайно, хотел найти виновных, но... Никому это не было нужно. Все твердили — несчастный случай, загорелась проводка или что-то вроде того. Несчастный случай, который унёс две жизни. Три, если считать бабушку. Она после этого сильно заболела, а потом и её не стало. В конце концов дедушка перестал пытаться добиться правды. Сосредоточился на нас с Сёмой.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она никогда не плакала при нём.

— Иногда думаю, — призналась она. — Что, если бы мама уехала в Париж? Что, если бы дедушка не заставил её остаться? Что, если бы они успели выбраться из горящего дома? Но это не меняет того, что случилось.

— И теперь ты хочешь в Париж? — спросил он.

— Я хочу увидеть ту академию, — сказала она. — Хочу посидеть на набережной Сены, как когда-то мечтала мама. Хочу нарисовать что-нибудь — даже если у меня не получится. Просто... чтобы она знала. Где-то там, наверху.

Он притянул её к себе, обнял так крепко, как никогда раньше. Она уткнулась носом в его свитер, и он чувствовал, как дрожат её плечи — беззвучно, как умела только она.

— Мы поедем в Париж, — сказал он. — Обязательно. Я отвезу тебя.

— Обещаешь? — прошептала она.

— Обещаю, — он поцеловал её в макушку.

Они сидели на балконе, в кресле-качалке, укрытые одним пледом на двоих, и смотрели на огни ночной Москвы. И в этой тишине, в этом молчании, в этом обещании было что-то такое, что было сильнее любых слов.

— Глеб? — позвала она.

— М-м-м?

— Спасибо, что выслушал.

Она закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, которое держало её столько лет, наконец начало отпускать. Не исчезло. Не растаяло. Но стало чуть легче. Потому что теперь он знал. И не отвернулся. И не испугался. И это было важнее любого Парижа.

Звёзды мерцали, и где-то там, высоко-высоко, может быть, её мама смотрела на них и улыбалась. Ева хотела в это верить.

— Я люблю тебя, — сказал Глеб.

— Я тебя тоже, — ответила она.

И ночь укрыла их своим бархатным одеялом, а огни Москвы внизу всё так же мерцали, обещая, что завтра будет новый день. И, может быть, он будет лучше, чем вчера. А может быть, просто другим.