Сарай, который когда-то был просто хранилищем для старой упряжи и вышедших из строя седел, за последние дни превратился в штаб по подготовке к ярмарке. Здесь пахло деревом, сеном и чем-то ещё — тем особенным запахом творчества, когда краски, бумага и вдохновение смешиваются в единый, ни на что не похожий аромат. Стены были увешаны ватманами с яркими надписями, на полу валялись фломастеры, кисточки и баночки с краской, а в центре, на старом пёстром пледе, расстеленном прямо поверх соломы, сидели Ева и Ася.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в деревянных стенах, ложился на их лица золотыми полосами, и пылинки танцевали в этих лучах, как маленькие звёзды, сошедшие с небес. Рядом с ними, на потертой деревянной скамье, стоял большой букет ромашек — свежих, только что сорванных, с ещё влажными стеблями. Глеб принёс их сегодня утром, когда приехал на метро, потому что денег на такси уже не было. Он подарил ей их и сразу упал на стог сена, потому что всё тело болело.

Ася отложила фломастер, которым раскрашивала очередной ватман — на этот раз с надписью «Свежие овощи от фермера Иванова», — и посмотрела на Глеба. Он лежал на высоком тюке жёсткого сена, прямо в солнечных очках, на животе, и его рука обессиленно свисала в воздухе, будто он был марионеткой, у которой обрезали нитки.

— Он лежит так минут сорок, — сказала Ася, понижая голос до шёпота. — Как думаешь, живой?

Ева, не поднимая головы, запустила в Глеба карандашом. Тот попал ему в плечо. Глеб крякнул — глухо, недовольно, но даже не пошевелился.

— Вроде да, — ответила Ева, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.

— Если ты загораешь, то солнце сюда не доходит, — Ася скрестила руки на груди и посмотрела на Глеба с притворной строгостью. — А если всё-таки умираешь... то скорая сюда будет ехать очень долго.

Глеб даже не повернул головы. Его голос, глухой, обессиленный, раздался из-под копны сена:

— Я разгрузил три грузовика. Не знаю, что там было, но по ощущениям — камни. У меня больше нет спины.

— И сколько тебе заплатили? — спросила Ася, и в её голосе появилось любопытство.

— Полторы тысячи, — простонал Глеб. — Этого даже на бензин не хватит. Этого вообще ни на что не хватит.

— Добро пожаловать в реальную жизнь, — Ася пожала плечами. — У меня стипендия копейки, я живу в общаге, а Ева с Денисом вообще работают в пекарне за бесплатно и не жалуются.

Глеб приподнял голову, и его лицо, даже сквозь тёмные стёкла очков, выражало крайнюю степень удивления.

— Серьёзно? — переспросил он. — Вам что, ещё и не платят?

— Обычно платят! — Ева отложила кисточку и посмотрела на него. — Просто в этом месяце аренду подняли, и Нина Васильевна не смогла выдать нам зарплату.

— Ева у нас привыкла к волонтёрству, — добавила Ася, и в её голосе появилась лёгкая насмешка. — И Дениса на это подбивает.

— Он сам соглашается, — возразила Ева.

— Ну да, ради тебя, — парировала Ася.

— Для чего держать пекарню в центре города, если у тебя нет денег на аренду и зарплату? — Глеб сел, и его голос стал серьёзным. — Это же глупо.

— У неё есть деньги, — снова возразила Ева, и её голос стал твёрже. — Просто этот месяц не из лёгких. Тяжёлые ситуации бывают у всех. И надо уметь входить в чужое положение.

— Ева, — Глеб снял очки, и его глаза, усталые, но всё ещё живые, посмотрели на неё, — входить в чужое положение и работать бесплатно — это разные понятия.

— Ой, кто бы говорил, — Ася закатила глаза. — Не у всех отцы владеют многомиллионным бизнесом. Привык быть мажором.

— Я больше не мажор, — Глеб вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Еве захотелось подойти и обнять его. — И я сюда сегодня на метро приехал. И там были люди. Много. Я ненавижу людей.

Ева и Ася переглянулись и одновременно закатили глаза.

— Бедный мальчик, — протянула Ася, но в её голосе не было насмешки, только лёгкая жалость.

Они наконец закончили раскрашивать последний ватман — с надписью «Сувениры на память», украшенную нарисованными подковами и лошадками. Ева отложила кисточку, потянулась, и её спина, затекшая от долгого сидения, приятно хрустнула.

— Останешься с ночёвкой сегодня? — спросила она, поворачиваясь к Асе.

Ася посмотрела на неё, потом на Глеба, который снова рухнул на тюк сена, и усмехнулась.

— Думаю, тут и без меня есть те, кто хочет составить тебе компанию, — она кивнула в сторону Глеба. Ева усмехнулась, но ничего не сказала. — А у меня важное дело, — добавила Ася, вставая и отряхивая джинсы. — И мне нужно твоё чёрное платье.

— Чёрное платье? — Ева подняла бровь, и в её глазах загорелись те самые чёртики, которые означали, что она всё поняла. — У кого-то снова свидание?

— У меня с Денисом, — Ася покраснела, но её голос звучал уверенно. — В этот раз я решила позвать его сама.

Ева задумалась. Она смотрела на подругу, на её горящие глаза, на её решимость, и чувствовала, как внутри неё смешиваются два чувства: радость за Асю и какая-то странная, необъяснимая тревога.

— Так я возьму твоё платье? — спросила Ася, и её голос вырвал Еву из размышлений.

— Да, конечно, — она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была искренней. — Оно в шкафу.

Асия попрощалась — быстро, на ходу, чмокнув Еву в щёку и махнув Глебу рукой — и выбежала из сарая, оставив после себя запах духов и лёгкое облачко поднявшейся пыли.

Ева подошла к Глебу и села рядом на тюк сена. Он выглядел ужасно — уставший, растрёпанный, с кругами под глазами, которые даже солнечные очки не могли скрыть. Но в нём было что-то новое, что-то, чего она раньше не замечала. Какая-то взрослость, что ли.

— Ты знаешь, что ты молодец? — мягко сказала она, и её голос был таким тёплым, что Глеб, казалось, оттаял.

— Я выгляжу жалко, — он усмехнулся, но в усмешке не было горечи.

— Нет, — она ловко забралась ему на спину, и её пальцы, длинные, умелые, начали массировать его напряжённые плечи. — Ты выглядишь так, будто наконец-то повзрослел.

Она склонилась над самым его ухом, и её дыхание, тёплое, нежное, коснулось его кожи. Глеб оживился мгновенно. Он резко повернулся на спину, так, что Ева, не ожидавшая такого, оказалась на нём сверху. Его руки уверенно легли на её тонкую талию, и они смотрели друг на друга — он снизу, она сверху, и в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними.

— Знаешь, о чём я подумал, благодаря твоей подруге? — спросил он, и в его голосе появилась та самая загадочная нотка, от которой у Евы всегда мурашки бежали по коже.

— О чём? — она улыбнулась, и её волосы, распущенные, пахнущие полевыми цветами, упали на его лицо.

— О том, что мы ещё ни разу не были на полноценном свидании, — сказал он, и его пальцы, чуть шершавые после разгрузки грузовиков, провели по её спине.

— А прогулка на лодке? — она прищурилась.

— Этого мало, — он покачал головой. — Ты — моя девушка, и я хочу водить тебя на свидания каждый день.

В этот момент рядом с сараем раздались чьи-то шаги. Ева, испуганно вздрогнув, быстро слезла с Глеба и, в панике, столкнула его ногами так, что он, не удержавшись, слетел с тюка и рухнул на землю.

— Чёрт, — простонал он, лёжа на спине и глядя в потолок, — Опять.

Но это оказалась всего лишь Ася, которая забежала на секунду, чтобы крикнуть:

— Я забрала платье! Всё, я побежала! — и скрылась так же быстро, как и появилась.

Ева наклонилась к Глебу, и её лицо было виноватым, но в глазах плясали чертики.

— Прости, — протянула она. — Так что там насчёт свидания?

--

Час спустя Ева была полностью готова. Она стояла перед маленьким зеркалом в своей мансарде и крутилась, разглядывая себя. Джинсовые шорты на высокой посадке, чёрный кроп-топ с одним рукавом — тот самый, в котором она чувствовала себя и дерзкой, и уязвимой одновременно. Волосы, распущенные мягкими волнами, падали на плечи, и она, поправив несколько выбившихся прядей, осталась довольна. Лёгкий макияж, почти незаметный, только подчеркивал глаза, и на губах — блеск, который Ася назвала «поцелуйный», потому что он был сладким, как карамель.

Она спустилась на первый этаж, и её шаги, лёгкие, почти неслышные, замерли, когда она увидела дедушку. Он сидел за столом, пил чай, и его глаза, голубые, как у неё, смотрели на неё с каким-то новым, незнакомым выражением.

— Куда собралась? — спросил он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось что-то, от чего Еве стало не по себе.

— Мы с Глебом хотим прогуляться, — ответила она, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё трепетало.

Дедушка поставил чашку на стол и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— У тебя есть что-то с этим Смирновым? — спросил он прямо, и его слова ударили по Еве, как холодный душ.

Она замерла. Сердце её колотилось где-то в горле, и она не знала, что сказать. Правду? Сказать, что она любит Глеба, что он изменился, что он — не такой, как его отец? Или соврать, как всегда, отложить этот разговор на потом, когда она будет готова?

— Мы просто друзья, — сказала она, и слова вышли какими-то чужими, не её.

Дедушка молчал. Смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что Ева не могла прочитать.

— Тогда беги, — сказал он наконец, и его голос был глухим, почти безразличным. — Не задерживайся.

Она выбежала из дома, чувствуя, как тяжесть его взгляда давит на плечи, и пообещала себе, что скоро всё расскажет. Очень скоро. Обязательно.

--

Глеб привёл её в амбар. Тот самый, где они ели бургеры в первый раз, когда она только согласилась на сделку. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня они были не фиктивной парой, а настоящей. И этот вечер, тёплый, летний, с лёгким ветерком, который доносил запах цветов и речной свежести, принадлежал только им.

Внутри амбара играла музыка — негромкая, живая, с гитарами и гармошкой, которую Ева сразу узнала. Это были местные музыканты, те самые, которые играли на праздниках, когда она была маленькой. В воздухе пахло жареным мясом и чем-то сладким, и люди, собравшиеся за деревянными столами, смеялись и болтали, и всё это было таким уютным, таким домашним, что у Евы защипало в глазах.

Они заказали два овощных бургера, и Глеб, глядя, как она с аппетитом откусывает большой кусок, улыбнулся. Они болтали ни о чём; смеялись, шутили, обсуждали самые разные темы. И им было так легко, будто они знали друг друга всю свою жизнь.

В какой-то момент музыканты заиграли её любимую песню. Посетители, которые до этого сидели за своего столиками, вставали и начинали подтанцовывать, заполняя импровизированный танцпол. Ева оживилась и посмотрела на Глеба горящими глазами.

— Моя любимая песня! Пойдём танцевать, — она взяла его за руку, и её пальцы легко легли в его ладонь.

— Я не умею, — признался он.

— Ты врёшь, — она поднялась и потянула его за собой. — Вы с Валерой все клубы Москвы обошли.

Они танцевали. Игриво, смеясь. Это было так весело и беззаботно, что в этот момент они забыли обо всём. Глеб кружил её, её длинные волосы разлетались в стороны, и она смеялась так громко, что люди вокруг оборачивались и улыбались.

— Ты сегодня какая-то особенно красивая, — сказал он, прижимая её к себе, когда музыка сменилась на медленную.

— Ты сегодня особенно милый, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом.

— Это потому что я наконец-то понял, что терять мне нечего, кроме тебя, — сказал он, и его слова, такие простые, такие важные, повисли в воздухе.

Она хотела ответить, но в этот момент к ним подошли двое.

Они были местными — Ева узнала их сразу. Те самые, которые каждый вечер сидели в баре, пили дешёвое пиво и искали, к кому придраться. Они были пьяны — не в стельку, но уже достаточно, чтобы язык стал длиннее ума.

— Эй, красавица, — сказал один из них, обращаясь к Еве, и его голос был масляным, противным. — А чего ты с этим мажором танцуешь? Иди к нам, мы повеселее будем.

— Может, тебе поискать кого попроще? Медведицу, например, или, своего дружка, — спокойно сказал Глеб, и его рука на талии Евы сжалась.

— Чё? — оскалился второй, оглядывая Глеба с головы до ног. — Ты кто вообще такой? Москвич что-ли?

Он презрительно оглядел его дорогое худи, накинутое поверх брендовой футболки, белоснежные кроссовки, потом его взгляд сместился на его часы, которые, кажется, стоили дороже, чем весь этот амбар со всеми его посетителями.

— Ого, так ты ещё и соображать умеешь? Не всё потеряно, — Глеб говорил спокойно, с наглой насмешкой, но Ева чувствовала, как он напряжён.

— Слыш, петух московский, — первый парень шагнул вперёд. — Проваливай, пока я твои сверкающие зубы не пересчитал. А девчонку свою оставь. Больно красивая.

Глеб усмехнулся. Он снял очки, и его глаза, тёмные, холодные, уставились на парней напротив.

— Знаю, — согласился он, — А вот вы не очень. Лицом не вышли, так решили попробовать компенсировать силой? Предупреждаю: целыми останетесь, если отойдёте, — сказал он, и его голос был тихим, но в этом голосе было столько стали, что парни на секунду отступили.

Но только на секунду. Один из них, тот, что был покрепче, размахнулся и ударил.

Дальше всё было как в тумане. Ева видела, как Глеб уворачивается, как отвечает, как его кулак врезается в чью-то челюсть. Она слышала крики, звон разбитой посуды, чей-то испуганный визг. И видела, как Глеб, несмотря на то, что их было двое, держался — уверенно, жёстко, не отступая ни на шаг.

Один из них незаметно подобрался к Глебу со спины, и уже замахнулся, чтобы нанести удар, и Ева поняла, что надо действовать быстро. Она схватила стеклянную бутылку с недопитым лимонадом с чьего-то столика и, не раздумывая, ударила нападавшего. Тот отлетел прямо в руки своего друга.

Глеб тоже опешил и замер.

Ева держала в руках розочку, оставшуюся от бутылки, и смотрела на парней угрожающе.

— Да это же та ненормальная из клуба, она ещё тут раньше за баром стояла! — воскликнул один из них.

Парни наконец узнали её, и, ругаясь и обещая вернуться, выбежали из амбара, Глеб стоял посреди разгромленного зала, тяжело дыша. На его брови была кровь, костяшки пальцев — разбиты. Ева тоже продолжала стоять на месте.

— Идём, — сказала он, беря Еву за руку и аккуратно забирая из её рук остатки бутылки, чтобы она не поранилась. — Ты умница. Идём отсюда.

--

Сарай был тихим и тёмным, только луна светила в маленькое окошко, освещая тюки сена и старый деревянный стол, на котором Ева разложила аптечку. Она обрабатывала его раны — аккуратно, нежно, боясь причинить боль.

— Если честно, я думал, они тебя побьют! — раздался голос Сёмы, который каким-то чудом оказался здесь и теперь сидел на тюке сена, болтая ногами.

— О, ну спасибо, — усмехнулся Глеб, и его усмешка вышла кривой — из-за разбитой губы.

— Ты сильный, но эти парни наглухо отбитые! — Сёма говорил с таким жаром, будто сам участвовал в драке. — Они только и делают, что устраивают драки.

— Ты-то откуда знаешь? — спросила Ева, не поднимая головы.

— У Вовки брат рассказывал, — пояснил Сёма. — Ему от них постоянно попадает, он из-за этого в бар перестал ходить. Но ты молодец, что наподдал им! Будут знать, что есть кто-то, кто их не боится.

— Сёма, — раздался из дома голос дедушки, — иди спать!

— Всё, меня зовут, — Сёма спрыгнул с тюка. — Глеб, ты на ярмарку приедешь?

— Приеду, — ответил Глеб, и в его голосе была такая уверенность, что Сёма, довольно кивнув, выбежал из сарая.

Они остались одни. Ева стояла рядом, прижимая к его брови ватку, смоченную перекисью, и смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание.

— Спасибо, что заступился, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было лучшее свидание.

— Ты издеваешься? — он усмехнулся. — Мы подрались, разбили полбара, и ты называешь это лучшим свиданием?

— Конечно, — она улыбнулась. — Поверь, в этом баре такое каждый вечер. Но ещё никто и не разу за меня не заступался. Приходилось справляться самой.

— Бутылки о голову разбивать? — усмехнулся Глеб.

— Что я только об их голову не разбивала, — ответила Ева, — Может, поэтому у них амнезия и они меня даже не сразу вспомнили.

Он смотрел на неё — на её глаза, голубые, как летнее небо, на её губы, которые чуть подрагивали от ночной прохлады, на её руки, такие нежные, такие заботливые. И чувствовал, как что-то внутри него замирает.

— Ев, — позвал он.

— Мм? — она не подняла головы, продолжая обрабатывать его раны.

— Я тебя люблю.

Она подняла глаза. В них отражался лунный свет, и они казались почти чёрными, глубокими, как озеро, в котором они купались той ночью.

— У тебя точно нет сотрясения? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.

— Почти уверен.

Она посмотрела ему в глаза — долго, серьёзно, так, будто искала там ответы на вопросы, которые боялась задать.

— Я тебя тоже, — сказала она, и слова эти, такие простые, такие важные, повисли в воздухе, как светлячки в летнюю ночь.

Он притянул её к себе, и она, осторожно, чтобы не задеть его раны, прижалась к его груди. Они остались в темноте, в сарае, пахнущем сеном и лошадьми, и луна светила им в окно, и где-то далеко пел соловей, и этот момент, такой тихий, такой мирный, был самым правильным в их жизни.

— Я признаюсь дедушке, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь.

— Точно не хочешь, чтобы мы сделали это вместе? — спросил он, и его пальцы перебирали её волосы.

— Хочу, — вздохнула она. — Но я должна сама.

Он поцеловал её в макушку, и она закрыла глаза, чувствуя, как его губы, нежные, почти невесомые, касаются её волос.

— Я буду рядом, когда ты будешь готова, — сказал он. — Я никуда не денусь.

Они сидели так долго, и время для них остановилось. Где-то за окном загорались звёзды, и ночь, тёплая, июньская, укрывала их своим бархатным одеялом. И не было больше ни сделки, ни притворства, ни страха. Были только они.