Утро началось с тишины. Не той спокойной, умиротворённой тишины, которая бывает в лесу после дождя, а той напряжённой, звенящей, которая возникает между двумя людьми, которые сказали слишком много или слишком мало. Ева проснулась рано, когда за окном ещё только серело, и долго лежала, глядя в потолок, слушая, как за стенкой, на диване, дышит Глеб. Ровно, глубоко — он спал. Или делал вид, что спит.
Она тихо встала, прошла в ванную, приняла прохладный душ и подошла к раковине, глядя на своё отражение в зеркале. Под глазами залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию, и в этом лице, бледном, осунувшемся, она с трудом узнавала себя. Вчерашний вечер. Танец. Поцелуй. Его слова: «Ты изменила мою жизнь». И её побег, когда она сделала вид, что ничего не случилось.
Она вернулась в комнату, переоделась в лёгкое голубое платье и вышла в гостиную. Глеб уже не спал — сидел на диване, накинув на плечи плед, и смотрел в окно. Увидев её, он кивнул, ничего не сказав. Она тоже промолчала.
В дверь постучали. Ева открыла — это был завтрак. Поднос, накрытый белой салфеткой, две тарелки, кофе, сок, и тот самый запах жареного бекона, от которого у неё всегда сводило желудок. Но сегодня аппетита не было и без этого. Она поставила поднос на стол, дождалась, пока Глеб скроется в ванной, и быстро, как вор, переложила бекон и сосиски из своей тарелки в его. Себе оставила только яичницу.
Глеб вышел — в джинсах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Он взглянул на тарелки, и его бровь поползла вверх.
— Что это? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с лёгкой усмешкой.
— Завтрак, — ответила Ева, не глядя на него.
Она села за стол, взяла вилку, начала есть. Он сел напротив. Молча. Только звон вилок нарушал тишину.
— Какие планы на сегодня? — спросил он, когда больше не мог выдерживать тишину, и его голос был ровным, почти деловым.
— Твоя мама позвала меня в спа, — Ева подняла глаза, но смотрела куда-то мимо него, в окно. — А ты что будешь делать?
— Сходим куда-нибудь с Валерой, — он отодвинул пустую тарелку.
Ева вспомнила вчерашний вечер. Кусты. Марго и Валеру, целующихся с таким отчаянием, будто это был их последний день. Ей стало не по себе. Аппетит, которого и так было мало, пропал окончательно.
— Отлично, — она встала, унося свою тарелку в раковину. — Тогда я пойду, увидимся вечером.
— Стой, Ева, — он тоже встал, и его голос стал тише. — Давай нормально поговорим.
— О чём? — она замерла, но не обернулась.
— О том, что было вчера.
— А что было вчера? — она повернулась, и её лицо было спокойным, почти равнодушным.
— Мы целовались, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она боялась увидеть. — И было бы неплохо это обсудить.
— Это была просто игра, — перебила она, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Для всех мы помолвлены. Гости просили нас поцеловаться. И мы это сделали. Ничего больше. У нас с тобой сделка, помнишь? И вчера я на маленький шаг приблизилась к тому, чтобы выполнить главное условие: спасти свой клуб. И это всё, что мне нужно.
Она врала. Она знала, что врёт. И он знал. Но она не могла остановиться, потому что если бы сказала правду — если бы призналась, что этот поцелуй значил для неё больше, чем сделка, больше, чем клуб, больше, чем все слова на свете, — то рухнуло бы всё. Та стена, которую она строила годами. Та защита, которая помогала ей не чувствовать, не привязываться, не бояться потерять.
— Всего лишь сделка? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Хочешь сказать, что для тебя всё это ничего не значит?
Она молчала. Внутри неё всё кипело — слова, которые она не могла произнести, чувства, которые она не умела называть. Почему он начал этот разговор? Почему сам не скажет прямо? Чего ждёт от неё? Она смотрела на него, и в её глазах была такая буря, что он, кажется, отступил на шаг.
— Что ты от меня хочешь, Глеб? — выдохнула она, и голос её дрожал. — Мы не должны сближаться. Максимум через месяц всё это закончится. А может, и раньше. Надеюсь, что раньше, потому что мне надоело играть. Я больше не могу. Мне сложно, потому что я...
— Что, ты? — спросил он, глядя ей в глаза, — что-то чувствуешь ко мне?
Он подошёл к ней ближе. Она замолчала. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни.
— Просто признайся, Ева, — сказал он, когда был уже совсем близко. Она смотрела в его карие глаза, которые казались совсем тёмными и, кажется, забыла, как дышать. Когда его губы почти коснулись её, она заставила произнести себя то, что совсем не хотела:
— Я ничего к тебе не чувствую, Смирнов.
Он выдохнул ей в губы нечто похожее, на усмешку, чтобы скрыть удар от того, как сильно ранили его эти слова. Почему она была такой упрямой? Это раздражало и манило одновременно.
Ничего.
Это даже хуже, чем ненависть. Это... ничего.
— Мне пора, твоя мама ждёт, — сказала Ева, разворачиваясь и направляясь к выходу.
— Удачно посидеть с моей мамой! — крикнул он ей вслед, и в его голосе было столько горечи, что ей захотелось вернуться.
— Хорошо поразвлекаться с Валерой! — крикнула она в ответ и хлопнула дверью.
Она стояла на крыльце, прислонившись к косяку, и чувствовала, как дрожат руки. В груди колотилось что-то большое, горячее, невыносимое. Она зажмурилась, сделала глубокий вдох, выдох. Потом ещё один. И пошла.
--
Спа-салон на территории турбазы оказался огромным — с бассейном, джакузи, хаммамом и несколькими кабинетами для массажа. Ева вошла в холл, где пахло эвкалиптом и лавандой, и увидев улыбчивую девушку на рессепшн, подошла к ней.
— Здравствуйте, Тина Смирнова должна была предупредить, я...
— Вы — Ева? — девушка отложила журнал, который листала и встала. — Тина уже ждёт вас в массажном кабинете. Давайте я вас провожу.
— Нет, спасибо, — Ева улыбнулась, и улыбка вышла почти настоящей. — Я найду.
— Тогда прямо и налево, — с улыбкой произнесла девушка, — Переодеться можно здесь, — она кивнула на дверь в конце коридора.
Ева кивнулась и направилась туда. Переоделась, затем пошла по направлению в массажный кабинет, но неоднозначные вздохи заставили её остановиться. Из помещения доносились довольные, почти неприличные вздохи.
— Да, как же хорошо, — послышался голос Тины. — Эдик, не останавливайся!
Ева нахмурилась. После вчерашнего инцидента в кустах, все вокруг теперь казались ей подозрительными. В голове промелькнула мысль — может, развернуться и уйти? Очередной протяжный вздох убедил её в этом окончательно, и Ева уже развернулась, но случайно задела плечом стоящую позади статуэтку. Она опасно качнулась и почти полетела вниз, но Ева успела остановить её в последний момент. Но шум привлёк внимание. Звуки в кабинете прекратились на пару секунд.
— Ева, это ты? — вновь послышался голос Тины.
Ева закрыла глаза. Чёрт. Незаметно сбежать не получилось.
— Я чувствую твой парфюм, милая. Заходи скорее.
Ева поняла, что деваться ей некуда, и осторожно шагнула в кабинет. То, что она там увидела, оказалось гораздо приличнее чем то, что успело нарисовать её больное воображение. В углу стоял молодой человек в белом халате — массажист, который раскладывал на специальной подставке тёмные, отполированные камни. Второй массажист уже разминал спину Тины.
— Боже, как это расслабляет! — Тина махнула рукой в сторону второго кресла. — Ева, ложись скорее. Наконец-то ты пришла.
Ева легла, закрыла глаза, и тёплые камни, скользящие по спине, начали своё дело. Напряжение, которое держало её всё утро, понемногу отпускало.
— Ну, рассказывай, — Тина повернула голову, и её глаза блестели. — Как вам с Глебом живётся? Он тебя не обижает?
— Конечно нет, — Ева почувствовала, как щёки заливает краска. — Он... он хороший.
— Хороший, — повторила Тина, и в её голосе было что-то мечтательное. — Он всегда был хорошим. Просто иногда забывал об этом. А ты напоминаешь. Я видела твои игрушки в его съемной квартире. Господи, Ева, это так мило! Раньше там никогда не было так уютно, как с твоим появлением, — засмеялась Тина.
— Я... старалась, — ответила Ева.
Она замолчала, и какое-то время они лежали в тишине, слушая, как шуршат камни, как тихо играет музыка, как дышит массажист, который, кажется, вообще не издавал ни звука.
— Тина, — сказала Ева, — а вы раньше не снимались в кино? Ваше лицо кажется мне знакомым.
Тина открыла глаза. На секунду в них мелькнуло что-то — удивление, грусть, воспоминание.
— Снималась, — сказала она, и её голос стал тише. — Очень давно.
— В каком?
— В сериале про оперную певицу. Ты, наверное, не смотрела, он старый.
— «Голос в темноте»? — Ева приподнялась на локтях, и её глаза загорелись. — Это мой любимый сериал! Мы в детстве смотрели его с бабушкой каждый вечер! — она всмотрелась в знакомые с детства черты лица Тины, и прикрыла рот ладонью, словно осознавая, — Боже, как я раньше не узнала? Это же правда вы! Я была вашей фанаткой, было так жаль, что сериал резко прервали...
Тина села. Её лицо, только что расслабленное, стало серьёзным, почти печальным.
— Да, — сказала она. — Режиссёр решил, что хочет снимать более серьёзные проекты. И просто выставил меня и всех моих коллег на улицу.
— Как он мог? — Ева тоже села и возмутилась искренне, от всей души. — Сериал же был таким популярным...
— К сожалению, профессия актёра нестабильна, — Тина вздохнула, и в этом вздохе была многолетняя боль, которую она, казалось, носила в себе, как драгоценность, о которой никто не знает.
— А потом вы продолжили сниматься? — спросила Ева, хотя уже догадывалась об ответе.
— Нет, — Тина улыбнулась, но улыбка её была грустной. — Я вышла замуж за Сергея. Он тогда смотрел на меня так, как Глеб смотрит на тебя сейчас.
Ева опустила глаза. Ей стало стыдно. Стыдно за то, что она обманывает эту женщину, которая говорит с ней так искренне, так открыто. Стыдно за то, что её «помолвка» — всего лишь спектакль, а Тина принимает его за чистую монету.
— Но потом... — Тина замолчала, собираясь с мыслями. — Он стремительно поднимался в бизнесе и перестал обращать на меня внимание. Я была его музой, а теперь стала просто приложением. А я ведь ради него и Антона с Глебом отказалась от карьеры! Я ведь могла бы сыграть ещё столько ролей, но...
Она не договорила. Ева видела, как на её глазах блестят слёзы, которые она старается не показывать.
— Но это в прошлом, — Тина взяла себя в руки, и её голос снова стал ровным, почти весёлым. — Я довольна своей жизнью, правда. У нас счастливая семья, мы ни в чём не нуждаемся, и... наверное, это моё призвание. Быть хранительницей семейного очага.
— Не только, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь. — Ваше призвание — блистать на телеэкранах. И, знаете, счастливая семья этому не мешает.
Тина смотрела на неё, не понимая. Ева встала, накинула халат.
— У меня есть идея, — сказала она, и в её глазах горел тот самый огонь, который Тина видела вчера на завтраке. — Вы ведь ещё не растеряли свои актёрские навыки?
— Нет, но... Ева, что ты задумала?
— Вернусь через минуту, — она уже бежала к выходу.
Она влетела на ресепшн, где девушка в строгой униформе с удивлением подняла на неё глаза.
— Мне нужно поговорить с директором, — сказала Ева, и её голос не терпел возражений. — Срочно. Где он?
— Здесь. В своём кабинете, — растерялась она.
Девушка хотела спросить, что случилось, но Ева уже повернулась и пошла по коридору, открывая одну дверь за другой. В третьем кабинете она нашла его — мужчину лет пятидесяти, с умным лицом и дорогими часами на руке, который сидел за столом и просматривал какие-то бумаги.
— Здравствуйте, — сказала Ева, входя без стука. — Меня зовут Ева Золотова, я невеста Глеба Смирнова. У меня к вам деловое предложение.
Директор поднял голову, и его лицо выражало крайнюю степень удивления. Но он не выгнал её. Может быть, потому что фамилия Смирнова открывала любые двери.
— Я вас слушаю, — сказал он, и в его голосе слышалось любопытство.
— Вы знаете, кто такая Тина Смирнова? — спросила Ева.
— Супруга Сергея Смирнова, — ответил директор. — Конечно.
— И это не единственное её достижение, — поправила Ева, — Вы знаете, что она известная актриса? И сыграла главную роль в культовом сериале «Голос в темноте»?
Директор нахмурился, припоминая. Ева не дала ему времени.
— Я предлагаю вам снять рекламу вашей турбазы с Тиной в главной роли, — выпалила она. — В образе той самой оперной певицы. Это привлечёт внимание поклонников сериала, вызовет ностальгию, создаст ассоциацию с роскошью и элегантностью.
— Не знаю, мне нужно обсудить это с Сергеем... — директор покачал головой.
— А вы не хотите обсудить это с главной актрисой? — парировала Ева. — Тина способна принимать решения самостоятельно, без одобрения своего мужа. Она хочет помочь вам и сняться в рекламе. Совершенно бескорыстно. А я помогаю ей организовать процесс.
Директор смотрел на неё, и в его глазах читалась борьба — между недоверием и жадностью. Жадность победила.
— Хорошо, — сказал он. — Когда можно начать?
— Прямо сейчас.
--
Тина растерялась, когда Ева ворвалась в спа-салон и объявила, что они будут снимать рекламу. Она стояла посреди холла, в белом халате, с мокрыми волосами, и её лицо выражало смесь страха и надежды.
— Я не могу, — сказала она, отступая назад. — Ева, я не снималась много лет. Я забуду текст, я буду выглядеть глупо, я...
— Тина, — Ева взяла её за руки. — Вы актриса. Это не забывается. И вы будете играть не кого-то, а ту самую оперную певицу, которую полюбили миллионы зрителей. Вы справитесь. Я буду рядом.
Тина смотрела на неё, и в её глазах постепенно разгорался тот самый огонь, который Ева видела на старых фотографиях — огонь молодости, азарта, желания быть на сцене.
— Хорошо, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Тогда нам нужно выбрать образ!
Они выбрали наряд — длинное чёрное платье с открытыми плечами, которое Тина нашла в своём чемодане («Я всегда вожу его с собой, на всякий случай»), и то самое жемчужное ожерелье, в котором героиня «Голос в темноте» вышла на своё первое выступление в большом театре.
— Вы помните, как она танцевала? — спросила Ева, когда Тина была готова.
— Помню, — Тина улыбнулась, и в её улыбке было что-то девчоночье, почти озорное. — Смотри.
Она сделала несколько шагов — лёгких, изящных, и в этом движении было столько грации, что Ева невольно залюбовалась. Тина действительно была актрисой. Не просто женщиной, которая когда-то снималась в кино, а настоящей, живой, горящей.
Съёмки начались. Сначала Тина робела, сбивалась, просила повторить. Но Ева стояла за кадром, подбадривала её, и постепенно неуверенность ушла, сменившись азартом. Тина сама поправляла операторов, предлагала новые ракурсы, писала текст на ходу, импровизировала. Она была в своей стихии. Она была дома.
— Стоп! — крикнул режиссёр, которого директор срочно вызвал на площадку. — Гениально! Тина, это было потрясающе.
Тина опустила руки, и на её глазах блестели слёзы.
— Получилось? — спросила она, глядя на Еву.
— Получилось, — Ева подошла и обняла её. — Вы — звезда, Тина!
--
К вечеру реклама была готова. Короткая, яркая, с музыкой из сериала и Тиной, которая улыбалась с экрана такой улыбкой, будто все эти годы никуда не исчезала.
Они шли по аллее, и Тина держала Еву под руку.
— Я не знаю, как тебя благодарить, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты вернула мне то, что я считала потерянным навсегда.
— Вы сами это вернули, — ответила Ева. — Я только подсказала.
Навстречу им попался Антон. Он остановился, оглядел мать, и его лицо, обычно надменное, стало почти мягким.
— Мама, — сказал он, — ты выглядишь потрясающе. Прямо как в том сериале.
— Правда? — Тина просияла.
— Правда. В чесь чего такой образ?
— Мы сняли рекламу для турбазы, — Тина широко улыбнулась. — Это Ева всё придумала и организовала, представляешь?
Антон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти детское. Он повернулся к Еве.
— Спасибо, Ева, давно я не видел маму такой радостной.
Ева смущённо улыбнулась его внимательному взгляду, и Антон снова обратился к маме.
— Кажется, в том сериале у тебя ещё была брошь с цветочком. Ты её ещё со съёмок унесла и постоянно хранила в своей шкатулке для украшений.
— Точно! — Тина захлопала в ладоши. — Спасибо, милый! Я сейчас, я мигом!
Она побежала к своему шале, оставив Еву и Антона одних.
— Спасибо, — сказала Ева, поворачиваясь к нему. — За вчерашнее. За то, что поддержал меня перед отцом.
Антон смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.
— Я сказал правду. Твой клуб — не просто земля. Это история. И ты... ты целеустремлённая. Это заставляет восхищаться.
— Спасибо, — повторила она, не зная, что ещё сказать.
— Я понимаю, что Глеб в тебе нашёл, — добавил он, и в его голосе не было привычной снисходительности. — Ты не похожа на других.
Ева хотела ответить, но в этот момент вернулась Тина — с брошью на груди, сияющая, счастливая.
— Ну как? — спросила она, кружась перед ними.
— Прекрасно, мама, — Антон поцеловал её в щёку. — Вы с Евой сегодня совершили чудо. А теперь мне пора. Увидимся за ужином.
Он ушёл, и Тина, глядя ему вслед, вздохнула, и повернулась к Еве.
— Евочка, — Тина взяла её за руки, — я хочу тебя поблагодарить. За сегодня. За то, что ты сделала для меня. Ты — лучшая невестка, о которой я только могла мечтать.
Ева застыла. Ей стало стыдно — снова, как утром, как вчера, как каждый раз, когда Тина смотрела на неё с такой теплотой.
— Я... это вы будете прекрасной свекровью, — сказала она, отводя глаза. — Мне пора. Хорошего вечера.
Она развернулась и пошла к своему шале, чувствуя, как на неё смотрит Тина. И в этом взгляде было столько надежды, столько веры, что Ева едва сдерживала слёзы.
Она не заслуживала этой веры. Не заслуживала этой теплоты. Она была самозванкой, которая играла роль, которая обманывала всех — Тину, Сергея, инвесторов, даже себя.
Она подошла к двери шале, взялась за ручку, но не открыла. Постояла, прислушиваясь к тишине за дверью. Глеб, наверное, ещё не вернулся. Или вернулся и ждёт её. Она не знала, чего боится больше — того, что он будет там, или того, что его не будет.
— Идиотка, — прошептала она, толкая дверь.
В шале было темно и тихо. Глеба не было.
Ева прошла к кровати, села на край, обхватила колени руками и уставилась в стену. На душе было пусто и горько. И она не знала, как заполнить эту пустоту, как унять эту горечь.
Она закрыла глаза и вспомнила, как Тина смотрела на неё сегодня. С такой благодарностью. С такой любовью. И подумала о том, что, когда всё это закончится, Тина возненавидит её. За ложь. За предательство. За то, что она не та, за кого себя выдаёт. И что, наверное, Марго права. Ева просто «охотница за деньгами». Девушка, которая использует людей ради собственной выгоды. И от этого ей становилось тошно.
За окном темнело. Где-то вдалеке запели птицы, и этот звук был таким мирным, таким спокойным, что Еве захотелось плакать. Но она не плакала. Она никогда не плакала.
Она легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. Через полтора часа им с Глебом нужно было быть ну ужине. Где начнутся новые игры. Новые роли. А сегодня — сегодня можно было просто уснуть.