Ванная в шале оказалась маленькой, но уютной — с окном, выходящим в лес, и старой чугунной ванной на львиных лапах. Ева наполнила её горячей водой, добавила гель с запахом лаванды, который оставила для неё Тина, и погрузилась в пену с головой, чувствуя, как уходит напряжение этого бесконечного дня. Пар клубился над водой, запотевшее окно скрывало зелёный лес, и мир за его пределами казался далёким, почти нереальным.

Она закрыла глаза и позволила себе не думать. Не думать о том, как Глеб смотрел на неё сегодня — в конюшне, в беседке, в домике, когда она сидела на нём сверху. Не думать о том, как его рука лежала на её талии, когда они шли по аллее. Не думать о том, как он сказал, что она — самая сильная девушка, которую он знает. Просто лежать, чувствуя, как тёплая вода обнимает её тело, и слушать, как за стенкой Тина раскладывает вещи и что-то напевает себе под нос.

— Ева, милая, ты скоро? — раздался её голос, и Ева открыла глаза.

— Да, сейчас.

Она вылезла из ванны, закуталась в пушистый халат, который висел на двери, и вышла в комнату. Тина уже разложила на кровати несколько платьев — все вечерние, все дорогие, все невероятно красивые. Она стояла перед ними, задумчиво приложив палец к губам, и, увидев Еву, просияла.

— Ах, какая ты свежая! — воскликнула она, подходя ближе и поправляя выбившуюся прядь. — Иди сюда, я уже почти всё выбрала.

Ева послушно села на стул перед зеркалом, и Тина принялась за её волосы. Расчёска скользила по влажным прядям, разделяя их, укладывая, и руки у Тины были такими лёгкими, такими умелыми, что Ева невольно расслабилась.

— У тебя прекрасные волосы, — сказала Тина, собирая их в высокую причёску. — Мягкие, живые. У меня такие же были в молодости.

— У вас и сейчас прекрасные волосы, — сказала Ева.

— Да, но... — Тина замолчала, и в этом молчании было что-то грустное. — Но всё равно не такие.

Она закончила с головой, и Ева увидела в зеркале своё отражение. Волосы были собраны на затылке в элегантную свободную причёску, открывая длинную шею, и несколько тонких прядей, выбившихся нарочно, обрамляли лицо. Она выглядела старше. И красивее.

— Платье, — Тина подошла к кровати и взяла в руки одно из них — изумрудное, шелковое, с открытыми плечами и струящейся юбкой. — Это твоё.

— Оно слишком дорогое, — возразила Ева, но Тина уже помогала ей надеть его.

Платье село идеально, будто было сшито специально для неё. Изумрудный цвет подчёркивал её глаза, делая их ярче, а открытые плечи добавляли образу чего-то античного, почти статуарного.

— А теперь украшения, — Тина открыла шкатулку, которую принесла с собой, и достала колье и серьги с изумрудами. — Это мои. Я хочу, чтобы ты надела их.

— Тина, не надо, — Ева попятилась. — Это слишком... Я не могу.

— Можешь, — Тина подошла к ней и сама застегнула колье на её шее. — Сергей дарит мне много украшений. Очень много. Но знаешь, в чём разница?

Ева молчала, боясь пошевелиться.

— В молодости, когда я была юной и красивой, как ты, он подбирал мне комплекты с душой, — голос Тины стал тише, почти шёпотом. — Он ездил по ювелирным магазинам, советовался с продавцами, выбирал то, что подчеркнёт мои глаза, мои волосы, мою улыбку. А теперь... — она вздохнула. — Теперь это происходит механически. Праздник — подарок. Извинения, что поздно пришёл — подарок. Желание меня задобрить — подарок. Он не делает мне сюрпризов просто так. Только когда это выгодно ему.

Она посмотрела на себя в зеркало, и Ева увидела в её глазах ту самую грусть, которую она сама иногда чувствовала, когда думала о дедушке, о бабушке, о том, как быстро проходит время.

— Но сегодня, — Тина улыбнулась, и её лицо снова стало светлым, — сегодня я хочу, чтобы эти украшения порадовали кого-то ещё. Надень их, Ева. Пожалуйста.

Ева кивнула. Что она могла ответить?

Тина отошла на шаг, оглядела её, и в её глазах появилось что-то тёплое, почти материнское.

— Ты сегодня на завтраке была просто неотразимой, — сказала она. — Дерзкая, целеустремлённая, не позволяющая дать себя в обиду. Я смотрела на тебя и вспоминала себя.

— Спасибо, — тихо сказала Ева.

— И знаешь, — Тина подошла ближе, поправляя серьгу, — я видела, как Глеб смотрел на тебя. Как он смотрел на тебя сегодня, когда ты отвечала на их нападки. С восхищением. С гордостью. Как ещё никогда не смотрел ни на одну девушку.

— А на Марго? — вырвалось у Евы, и она тут же пожалела.

Тина слегка замялась. Всего на секунду, но Ева заметила. И это молчание было громче любых слов.

— Марго... — начала было Тина, но в этот момент в дверь постучали.

Она открыла. На пороге стоял Глеб — в чёрном костюме, с идеально уложенными волосами, с тем самым выражением лица, которое Ева видела на нём в день их первой встречи. Но что-то изменилось. Что-то в его глазах, в том, как он смотрел на неё, было другим.

— Глебушка, как хорошо, что ты пришёл! — Тина всплеснула руками. — Проводи свою невесту до ресторана, а я пойду найду твоего отца.

Она улыбнулась, чмокнула Глеба в щёку и выпорхнула из шале, оставив их наедине.

Глеб закрыл дверь, повернулся и замер.

Ева стояла у зеркала, и в свете ламп её платье переливалось, как драгоценность. Изумрудный шёлк облегал её фигуру, открывая плечи и ключицы, на которых блестело колье. Волосы, собранные в высокую причёску, делали её шею ещё длиннее, ещё изящнее. Она была красивой. Нет, не так. Она была прекрасной. Как картина, как музыка, как что-то, что невозможно описать словами.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он, и голос его прозвучал хрипловато.

— Это всё благодаря твоей маме, — Ева отвела глаза, поправляя складку на платье. — Она очень милая.

— Да, — он всё ещё смотрел на неё. — Милая.

Они стояли друг напротив друга, и в этой тишине было что-то, что нельзя было назвать словами. Что-то, что росло между ними с каждым днём, с каждым разговором, с каждым взглядом.

— Пора, — сказал он, протягивая руку.

Она вложила свою ладонь в его, и они вышли.

--

Мероприятие проходило на открытой террасе ресторана. Столы были накрыты белыми скатертями, повсюду горели свечи, и в воздухе, смешиваясь с запахом цветов, пахло дорогими духами и дымом кальяна. Гости разбились на маленькие группки — кто-то стоял у перил, глядя на реку, кто-то сидел за столиками, о чём-то тихо беседуя, кто-то курил в углу, и весь этот пафосный, неторопливый вечер казался Еве сном — красивым, но чужим.

Она держалась рядом с Глебом, улыбалась, когда нужно было улыбаться, кивала, когда нужно было кивать, и чувствовала, как на неё то и дело падают косые взгляды Марго. Та наблюдала за ними из-под ресниц, сжимая бокал с шампанским, и в её взгляде было что-то, от чего Еве становилось не по себе.

В какой-то момент Глеба увёл какой-то давний друг отца. Ева осталась одна, и её тут же подхватили — Сергей Смирнов, Виктор Петрович, Антон и ещё одна семейная пара, которую представили как инвесторов проекта.

— А, Ева, — Сергей кивнул ей, и в его голосе не было тепла, но и холода — тоже. — Вы как раз вовремя. Мы тут обсуждаем наш проект. Тот самый, — он сделал ударение, — который связан с вашим... конным клубом.

Он сказал это так, будто конный клуб был чем-то незначительным, досадным препятствием на пути к великой цели. Ева почувствовала, как внутри поднимается волна — не злости, нет, чего-то другого. Желания доказать. Показать. Объяснить.

— Да, — кивнул инвестор, — Кажется, Сергей нашёл просто идеальную территорию для отеля. Осталось уладить вопрос со сносом конного клуба.

— Сергей сказал, что у вас проблемы с деньгами и клуб совсем умирает... Мне так жаль, — произнесла второй инвестор — женщина лет пятидесяти. Она говорила искренни, и Ева решилась.

— Я как раз хотела сказать, — она улыбнулась той самой улыбкой, которая появлялась, когда она собиралась идти до конца. — Мой дед построил этот клуб сорок лет назад. Это почти целая жизнь. Он начал с одной лошади, которую бабушка привела на верёвке. А сейчас у нас четыре лошади, двое постоянных учеников и фестиваль, который мы планируем провести в следующие выходные.

Сергей нахмурился, но не перебил.

— Клуб не умирает, — продолжала Ева, и её голос стал твёрже. — Он живёт. И если бы вы увидели, как дети радуются, когда впервые садятся в седло, как светятся их глаза, как они смеются... Вы бы поняли, что это место не нужно сносить. Его нужно сохранить.

Виктор Петрович, который до этого смотрел в свой бокал, поднял голову.

— Дети? — переспросил он. — У вас занимаются дети?

— Да, — Ева кивнула. — И взрослые тоже. Мы учим верховой езде, ухаживаем за лошадьми, проводим экскурсии. Это не просто бизнес. Это — дело жизни.

Инвесторы переглянулись. Женщина вдруг спросила:

— А что за фестиваль вы упомянули?

— День лошади, — Ева почувствовала, как внутри загорается огонь. — Ярмарка, мастер-классы, показательные выступления. Мы приглашаем всех — и тех, кто уже умеет ездить, и тех, кто только хочет попробовать. Это будет праздник. Для детей и взрослых.

— И когда? — спросил мужчина.

— В следующие выходные. Я могу прислать вам приглашения, если хотите.

Она сказала это, не надеясь на ответ. Но инвесторы снова переглянулись, и женщина кивнула.

— Мы подумаем, — сказала она. — Это звучит интересно.

Сергей, стоявший в стороне, сжал челюсти. Ева заметила, как на его скулах заиграли желваки, как он с трудом сдерживает гнев. Но он ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Антона, который всё это время стоял молча.

— А ты что думаешь? — спросил Сергей, и в его голосе слышался вызов.

Антон посмотрел на отца, потом на Еву. И его лицо, обычно такое надменное, стало почти задумчивым.

— Я думаю, — сказал он, и его голос был спокойным, — что Ева права. Конный клуб — это не просто земля. Это история. И если инвесторы хотят вложить деньги в проект, который принесёт не только прибыль, но и пользу... почему бы не рассмотреть вариант сотрудничества?

Сергей смотрел на сына так, будто видел его впервые. Ева тоже смотрела — и не верила своим ушам. Антон, который, как казалось, был на стороне отца, который всегда был «правильным» сыном, вдруг поддержал её.

— Я бы хотел приехать на фестиваль, — сказал мужчина-инвестор, и его жена кивнула. — Посмотреть своими глазами. Сергей, вы не против?

— Конечно, — Сергей улыбнулся, но улыбка его была ледяной. — Мы всё организуем.

В этот момент к ним подошёл Глеб. Он встал между Евой и Антоном, и его рука, легшая на талию Евы, была твёрдой, почти собственнической.

— А, вот и жених, — Виктор Петрович поднял бокал. — Глеб, вы счастливчик. Ваша невеста — настоящая жемчужина.

— Я знаю, — ответил Глеб, и его голос был спокойным, но в нём слышалась гордость.

— Глеб, — Ева повернулась к нему, и её глаза сияли. Она сказала тихо, чтобы слышал только он. — Представляешь, инвесторы согласились прийти к нам на ярмарку и посмотреть, как поживает конный клуб!

Она была так рада, так искренне счастлива, что Глеб невольно улыбнулся.

— Ты умница, — сказал он, наклоняясь и невесомо целуя её в висок. Это было так естественно, так правильно, что Ева на секунду забыла, что они играют.

В этот момент заиграла медленная музыка. Инвесторы, переглянувшись, начали уговаривать их станцевать.

— Давайте, давайте, — сказала женщина, улыбаясь. — Жених и невеста должны исполнить медленный танец.

— Простите, мы не... — начала Ева, но Глеб уже взял её за руку.

— Идём, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего она не смогла отказаться.

Они вышли на танцпол. Сначала было неловко — их руки не знали, куда деться, их тела не привыкли к такой близости. Но музыка, медленная, тягучая, обволакивала их, и постепенно неловкость ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, что не нуждалось в словах.

Глеб держал её за талию, она положила руки ему на плечи, и они кружились в медленном танце, глядя друг другу в глаза. Свечи отражались в её изумрудных серьгах, в её глазах, в её улыбке, и он не мог отвести взгляд.

— Я не верю, что я смогла уговорить их, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь они знают, что наш клуб не умирает. Что на его месте не обязательно строить отель. Что можно оставить всё, как есть.

— Ты их очаровала, — ответил он. — Ты всех очаровываешь.

— Осталось только убедить в том же самом твоего отца, — она вздохнула.

— Это я возьму на себя, — он сжал её руку. — Я же обещал.

Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Благодарность? Нежность? Он не знал. Но это что-то заставило его сердце биться чаще.

— Спасибо тебе, — сказал он, и это слово вырвалось само, без его ведома.

— За что? — удивилась она.

— За то, что изменила мою жизнь, — ответил он, и в его голосе не было привычной наглости, только искренность.

Ева молчала. Она смотрела на него, и в её глазах отражался свет свечей, и она была такой красивой, такой недосягаемой, что он забыл, как дышать.

Музыка закончилась, но они не отпускали друг друга. Стояли, сжимая руки, глядя в глаза, и время для них остановилось.

— Горько! — крикнул кто-то из гостей.

Ева засмущалась, её щёки залились краской, и она прошептала, почти не размыкая губ:

— Нет. Не смей.

— Иначе нам никто не поверит, — так же тихо ответил он, и в его глазах плясали чертики.

Он наклонился. Она не отстранилась. Её ресницы дрогнули, и она закрыла глаза.

Их губы встретились.

Поцелуй был нежным, почти невесомым, но в нём было столько всего, что нельзя было выразить словами. Благодарность. Страх. Надежда. И что-то ещё, чему они оба не давали имени.

Где-то зааплодировали. Тина, стоявшая в стороне, вытирала слезу.

— Какая милая пара, — сказала она.

— Да, — ответил Сергей, и его голос был спокойным, но в нём слышалось что-то, чего Тина не могла понять. — Очень.

Он смотрел на сына и на девушку, которая только что влезла в его дела, перетянула инвесторов на свою сторону и заставила его старшего сына, всегда такого правильного, выступить против него. Эта бойкая девчонка сначала вызывала в нём интерес, потом что-то похожее на уважение, но сегодня она начала вызывать раздражение. И то, как Глеб ей потакал, тоже ему не нравилось.

Но он молчал. Только сжал бокал так, что побелели костяшки.

--

После танца Ева стала другой. Она улыбалась, разговаривала с гостями, благодарила за комплименты, но Глеб чувствовал — что-то изменилось. Она избегала его взгляда. Когда он пытался подойти, она находила себе занятие — то с кем-то заговаривала, то поправляла платье, то пила вино.

— Ева, — позвал он, когда она в очередной раз попыталась скрыться.

— Мне нужно на воздух, — сказала она, не глядя на него. — Здесь душно.

И выбежала из ресторана, как Золушка, которая боялась, что часы пробьют полночь. Глеб закрыл глаза. Ей нужно на воздух. Здесь душно. Прямо здесь. На открытой террасе, где они стояли.

Она отошла подальше, в тень, скрываясь от фонарей. Здесь пахло ночной свежестью и мокрой травой, и тишина была такой густой, что можно было разрезать ножом. Она прислонилась к стволу старого дуба, закрыла глаза и попыталась успокоиться.

Поцелуй. Она думала о нём. О том, как его губы коснулись её губ, как его рука сжала её талию, как он смотрел на неё перед тем, как наклониться. Это было не понарошку. Она знала. И это пугало её больше, чем любой пожар.

— Зачем тебе этот Смирнов, когда есть я? Тем более, он весь сияет рядом с этой девчонкой с фермы, — послышался знакомый голос где-то совсем рядом.

— Заткнись и поцелуй меня.

Ева открыла глаза, повернулась на звук и замерла.

В кустах, в нескольких шагах от неё, стояли Марго и Валера. Они только что оторвались друг от друга, и их лица были растерянными, испуганными. Марго поправляла платье, Валера — волосы.

— Если ты кому-то расскажешь, — сказала Марго, подойдя так близко, что Ева почувствовала запах её сладких духов. Её голос был злым, почти шипящим. Она была, словно зверь, зажатый в углу, — я тебя убью.

— Я никому не скажу, — сказала она, и её голос был спокойным. — Мне это не нужно.

Марго смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Ева раньше не видела. Страх? Стыд? Она не знала.

— Умная девочка с фермы, — прошипела Марго, развернулась и ушла, высоко подняв голову. Валера, потоптавшись, побрёл за ней.

Ева осталась одна. Она смотрела им вслед и думала о том, как странно устроен этот мир. Как люди играют роли — богатых, счастливых, успешных — а на самом деле прячутся в кустах и целуются с теми, с кем не должны.

Она вернулась в ресторан, но Глеба не искала. Вечер закончился, гости разъезжались, и она, попрощавшись с Тиной, пошла в шале.

--

Она вошла, не глядя на него, и сразу начала расстёгивать колье.

— Ты сам застелишь диван, ладно? — сказала она, и её голос был ровным, почти равнодушным.

Глеб, который стоял у окна, повернулся к ней. Он смотрел на неё — на её руки, дрожащие, когда она пыталась расстегнуть застёжку, на её лицо, которое было бледным в свете ночника, на её глаза, которые избегали его взгляда.

— Без проблем, — ответил он, и в его голосе слышалась та же ровная, ничего не значащая интонация.

Она скрылась в ванной, и он слышал, как она возится там, как льётся вода, как звенят украшения, которые она снимала. Потом тишина. Потом она вышла — в пижаме, с распущенными волосами, с лицом, которое ничего не выражало.

— Спокойной ночи, — сказала она, проходя мимо него к кровати.

— Спокойной ночи, — ответил он, глядя, как она забирается под одеяло и поворачивается к стене.

Он достал из шкафа плед, бросил на диван, снял пиджак, переоделся в футболку и спортивные штаны. Лёг, укрылся, и долго смотрел в потолок, слушая её дыхание. Ровное, спокойное. Или делающее вид, что оно ровное и спокойное.

— Ева, — позвал он тихо.

Она не ответила.

— Ева, — повторил он, чуть громче.

— Что? — её голос был глухим.

Он хотел многое сказать, но не знал как. В конце концов, он понял, что не нужно на неё давить. Она должна подумать. Сама.

— Ничего, — он выдохнул. — Спокойной ночи.

Она не ответила.

Глеб лежал на диване, смотрел в потолок и думал о том, как поцеловал её. О том, как она пахла — лавандой, чем-то сладким, неуловимым. О том, как её губы были мягкими, тёплыми, и как она на секунду, на одно короткое мгновение, ответила на поцелуй. А потом убежала. Спряталась. Сделала вид, что ничего не случилось.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые испытания. Новые игры. Но сейчас, в этой тишине, в этом маленьком шале, где они лежали в нескольких метрах друг от друга, было что-то настоящее. Что-то, что он не хотел отпускать.

Он повернулся на бок, уставился в стену и долго не мог уснуть. Ева тоже не спала. Она смотрела в окно, на звёзды, которые мерцали в ночном небе, и думала о том, что поцелуй был не понарошку. И это было страшно.

И сладко.

И неправильно.

И правильно.

И она не знала, что с этим делать.