Бар на территории турбазы оказался уютным, полутемным помещением с деревянными стенами, низкими потолками и длинной стойкой, за которой поблескивали рядами бутылки со всех концов света. Здесь пахло кожей, табаком и чем-то сладковатым, неуловимым, что напоминало Глебу о старых временах — когда не было никаких сделок, никаких фиктивных невест, никаких долгов перед отцом. Только друзья, выпивка и свобода, которую он тогда принимал как должное.

Валера уже сидел за столиком в углу, сжимая в руке наполовину опустевший стакан с виски. Увидев Глеба, он поднял голову, и его лицо, обычно расслабленное и ленивое, сейчас было напряжённым, будто он собирался сообщить что-то важное.

— Привет, — сказал Глеб, садясь напротив. — Ты чего такой хмурый? Достало здесь торчать?

— Типа того, — Валера отхлебнул из стакана, поморщился. — Слушай, Глеб... Я хочу тебе кое-что сказать. И, надеюсь, ты не убьёшь меня после этого.

— Интригуешь, — Глеб подозвал бармена и заказал текилу. — Давай, выкладывай.

Валера помолчал, собираясь с духом. Его пальцы, сжимавшие стакан, побелели.

— Я считаю тебя лучшим другом, — сказал он, и голос его был глухим, почти испуганным. — Поэтому должен признаться. К тому же, Ева всё равно всё видела, и, возможно, скоро расскажет тебе.

— Да говори уже, хватит мяться, — Глеб чувствовал, как внутри закипает раздражение. Что Ева видела? Что друг пытается рассказать? Он не любил, когда ходили вокруг да около.

Валера выдохнул. Посмотрел на него. Сжал стакан. И выпалил:

— Я сплю с Марго.

Тишина повисла над столиком, такая густая, что можно было резать ножом. Глеб смотрел на Валеру, и его лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Ты чего молчишь? — спросил Валера, и в его голосе слышался страх. — Давай, бей. Я заслужил.

Глеб молчал ещё секунду. Потом его плечи дрогнули, и он рассмеялся. Громко, раскатисто, так, что бармен обернулся, а несколько посетителей уставились на них с недоумением.

— Ты чего ржёшь? — Валера растерянно моргнул. — Я тебе серьёзно говорю.

— Вы что, типа как Ланнистеры? — сквозь смех спросил Глеб, вытирая выступившие слёзы.

— Мы сводные! — возмутился Валера. — Это вообще не считается, мы, по сути, друг другу никто. Просто её отец женился на моей матери, и...

— Это всё равно звучит как что-то из «Игры престолов», — усмехнулся Глеб, откидываясь на спинку стула. — И Ева вас видела?

— Да, вчера вечером.

— Тогда спасибо, что не столкнул её с башни? — Глеб открыто смеялся.

— Зачем я вообще тебе сказал? — простонал Валера, закрывая лицо руками. — Ещё и Марго меня убьёт, если узнает.

— Ты должен был сказать «Моя королева». Теперь ты должен сражаться за неё до самой смерти, Ланнистер, — торжественно озвучил Глеб.

— Ты заткнёшься сегодня?

Но Глеб не мог остановиться, он продолжал смеяться.

— Какой ты мудак, нас уже весь бар слышит, — пробубнил Валера не убирая руки от раскрасневшегося лица.

— Да расслабься, у нас не XVII век. Ну, это конечно, всё ещё порицается, но вас хотя бы не казнят. Или что там делают с теми, кто спит со своей сестрой?

Глеб всё ещё смеялся, Валера грозно шикнул и бегло огляделся по сторонам. Никто, кажется, не смотрел на их столик, но уши Валеры всё равно горели огнём. Постепенно смех друга стихал, сменяясь лёгкой, приятельской усмешкой.

В этот момент Валера решил попытаться продолжить разговор.

— Так ты правда не против? — осторожно спросил он, с опаской глядя на друга. — Ну, типа... что я с твоей бывшей девушкой и всё такое.

— Мужик, — Глеб взял свой стакан с текилой и поднял его, — я здесь со своей невестой. Так что на ваши запретные семейные связи мне плевать.

Он сделал глоток, и текила обожгла горло, напоминая о старых временах.

— И ты, какой никакой, мой лучший друг, — добавил он, ставя стакан на стол. — Так что я могу тебе только посочувствовать.

— Да пошёл ты, — усмехнулся Валера, но в его голосе не было обиды. Только облегчение.

Они заказали ещё текилы. И ещё. И ещё. Пили под старые рок-баллады, которые лились из динамиков, разговаривали обо всём подряд и напряжение, которое держало их последние дни, понемногу отпускало.

— Помнишь ту вечеринку у тебя в особняке, когда ты чуть дом не спалил? — спросил Валера, и его глаза блестели.

— Какую именно? — усмехнулся Глеб. — Их было много.

— Ну, ту, где твоя невеста работала текила-гёрл. Ты ведь тогда в неё сразу и влюбился?

— Я влюбился, когда она ударила тебя по лицу, — усмехнулся Глеб.

— Она у тебя горячая. Я бы тоже влюбился, — Валера подмигнул. — Если бы ты меня вслед за ней не ударил.

— Эй, Ланнистер, ты про мою невесту говоришь, — предупредил Глеб, — Новый синяк захотел?

— Я же сказал «бы», — парировал Валера, — но у меня Марго есть.

— Фу, хватит уже о вашем инцесте, — скривился Глеб.

— Да мы сводные! — возмутился Валера, и они оба рассмеялись.

Они вспоминали старые тусовки, общих знакомых, девчонок, которые тогда казались им самыми красивыми в мире, и дурацкие выходки, за которые сейчас было стыдно. Время летело незаметно, и текила делала своё дело — мир становился мягче, границы — размытее, а проблемы — мельче.

Когда стадия весёлого угара закончилась, наступило время для пьяных душевных разговоров. Валера, раскрасневшийся и расслабленный, начал рассказывать о Марго. О том, как они впервые поцеловались в машине после вечеринки, как он боялся, что кто-то узнает, как она запретила ему рассказывать кому бы то ни было.

— Она боится, — говорил Валера, глядя в свой стакан. — Боится, что отец узнает. Что друзья узнают. Что все узнают. А я... я устал прятаться.

— Тогда не прячься, — пожал плечами Глеб.

— Легко тебе говорить, — Валера усмехнулся. — Ты свою девушку на руках носишь, при всех обнимаешься, целуешься. А мне приходится встречаться с Марго в подсобках и на задних сиденьях машин, как любовнику.

— Вы и есть любовники, — усмехнулся Глеб.

— Иди ты, — Валера допил остатки текилы. — Лучше расскажи, как у вас с Евой? Ты правда решил попрощаться с холостяцкой жизнью?

Глеб замолчал. Он смотрел в свой стакан, на дне которого отражался тусклый свет ламп, и думал о том, что сказать. Что она — самая упрямая девушка, которую он знает? Что она не боится его отца, не боится Марго, не боится выглядеть глупо? Что она спит с плюшевыми игрушками и пахнет полевыми цветами, даже когда чистит конюшню?

— Она другая, — сказал он наконец. — Не такая, как все.

— Это я заметил, — кивнул Валера. — Она на тебя смотрит не так, как другие.

— Как?

— Как на человека. Не на кошелёк, не на фамилию. А на тебя.

Глеб молчал. Слова Валеры задели что-то внутри, что-то, что он пытался не замечать. Как она смотрит на него. Как улыбается. Как говорит «Смирнов» — не как оскорбление, а как имя. Как недавно, в лесу, когда они выпускали ежа, она смеялась, и её смех был таким счастливым, таким свободным, что он забыл, где находится.

— Я, кажется, влип, — сказал он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.

— Влип? — Валера поднял бровь. — Что, жениться передумал?

Глеб не ответил. Только допил текилу и покачал головой.

— Или наоборот. Ты в неё так сильно влюбился? — сказал Валера, и в его голосе слышалось удивление. — Глеб Смирнов, который никогда не верил в любовь, влюбился в девчонку с фермы.

— Заткнись, — сказал Глеб, но в его голосе не было злости.

— Это же круто, чувак, — Валера улыбнулся. — Значит, не я один такой идиот.

Они помолчали. Потом Глеб поднялся, покачиваясь.

— Пойду я, — сказал он. — А то Ева меня убьёт. Мы на ужин опаздываем.

— Да, — Валера тоже встал, и его походка была не слишком твёрдой. — И Марго меня убьёт, если узнает, что я тебе рассказал.

— Не узнает, — Глеб хлопнул его по плечу. — Можешь не париться.

— Ты вообще сегодня удивительный, — Валера покачал головой. — Я думал, ты врежешь мне.

— Успею, — усмехнулся Глеб. — Если ещё раз узнаю, что ты лапаешь мою невесту на вечеринках.

— Договорились, — Валера улыбнулся.

Они вышли из бара, и ночной воздух, прохладный, пахнущий хвоей и рекой, ударил в голову, заставляя мир покачнуться. Глеб постоял секунду, привыкая, потом кивнул Валере и пошёл к своему шале.

Он шёл, и мысли его были пьяными, скачущими, как зайцы в лесу. Он думал о Еве. О том, как она смотрела на него сегодня утром — испуганно, растерянно, когда он пытался поговорить о поцелуе. О том, как сказала: «Это была просто игра». И о том, что она врала. Он знал, что врала. Но почему — не понимал.

Он подошёл к шале, тихо открыл дверь, стараясь не шуметь. В комнате было темно. На диване, укрывшись пледом, спала Ева. Её дыхание было ровным, спокойным, и в лунном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась почти нереальной — как картина, которую нельзя трогать.

Глеб попытался пройти на цыпочках к кровати, но его ноги, пьяные и непослушные, зацепились за ножку стола. Раздался звон — две маленькие вазы, стоявшие на краю, полетели на пол.

— Чёрт, — выругался он, пытаясь поймать их в воздухе, но было поздно.

Вазы разбились. Ева проснулась, села на диване, включила свет. Её глаза, заспанные, растерянные, уставились на него — на его растрёпанные волосы, стеклянные глаза, на его шатающуюся походку.

— Ты что, пьяный? — спросила она, и в её голосе слышалось удивление.

— Нет, — соврал он, и его голос прозвучал слишком громко. Он попытался взять себя в руки, выпрямиться, но мир вокруг продолжал качаться. — Ну, может, совсем чуть-чуть.

— Вообще-то у нас сегодня ужин с твоими родителями, — она посмотрела на часы, и её глаза округлились. — Через двадцать минут!

— Да и отлично! — заявил Глеб, размахивая руками. — Я готов! Никто даже не заметит, знаешь, сколько раз я притворялся трезвым перед отцом? Во мне всего шесть стопок текилы. Или восемь?

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и чуть не упал. Ева вскочила на автомате, подхватила его, позволила опереться на себя. Он вдохнул запах её волос — лаванда, что-то сладкое, что-то, от чего голова шла кругом сильнее, чем от текилы.

— Твои волосы так вкусно пахнут, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку. — И ты вся так вкусно пахнешь. Даже в конюшне, когда целый день возишься с лошадьми.

Еву, кажется, забавляло его пьяное поведение. Она не отстранялась, не ругалась, только смотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Может, уедем? — предложил он, и его голос стал мечтательным. — Поехали к тебе, я с Сёмой в приставку рубанусь, поболтаю с твоим дедом. Он классный мужик, кстати. Держать целую ферму..

— Конный клуб, — поправила Ева, усмехнувшись.

— Тогда он вообще герой! И ты тоже! Да вообще все вы! Золотовы — золото!

Она засмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был таким тёплым, таким живым, что Глеб почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Ты пьяный и не соображаешь, что говоришь, — сказала она. — В таком виде на ужин точно нельзя.

— Да и плевать на этот ужин! — воскликнул он, и его голос стал громче.

— Не плевать, — она покачала головой, и её лицо стало серьёзным. — Ты ведь доказываешь отцу, что изменился, помнишь? Тебе нужно вернуть карту.

— Плевать на карту, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. — Буду всю жизнь есть доширак и ездить на метро. Главное, чтобы ты была рядом. Я ради тебя навоз чистил, Ева, ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?

— Так, всё, — она взяла его за руку и повела в ванную. — Пойдём, пока ты не наговорил лишнего.

— Куда мы? — спросил он, покорно следуя за ней.

— В душ.

— Совместный? — он усмехнулся, и в его голосе снова появилась привычная наглая нотка.

— Да, но тебе вряд ли понравится, — ответила она, открывая дверь ванной.

Она завела его в душевую кабину, включила холодную воду, и струи, ледяные, обжигающие, обрушились на них обоих. Глеб вздрогнул, отшатнулся, но Ева держала его за руку, не давая выйти.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказала она, и её голос был твёрдым, как приказ.

Он стоял. Вода стекала по его лицу, по волосам, по футболке, которая прилипла к телу. Она стояла рядом — мокрая, с растрёпанными волосами, в лёгком платье, которое облепило её фигуру. Они смотрели друг на друга. Вода шумела, и мир за пределами этой маленькой кабины перестал существовать.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти незнакомым.

Она не ответила. Только смотрела на него — в его глаза, тёмные, пьяные, в которых отражался свет лампы. И он видел в её глазах то же самое, что чувствовал сам. Страх. Надежду. Что-то, чему он не смел дать имя.

Он потянулся к ней. Она не отстранилась. Их губы были в миллиметре друг от друга, и он чувствовал её дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как его собственное. И в этот момент, когда всё могло измениться, в дверь постучали.

Ева вздрогнула, отступила, выключила воду и вышла из душа. Глеб остался стоять, чувствуя, как холодная вода стекает по его телу, как мир, который только что сузился до размеров этой кабины, снова расширяется, впуская реальность.

Она открыла дверь. На пороге стоял Антон.

Он был в светлом костюме, с идеальной укладкой, и его лицо, обычно надменное, сейчас выражало крайнюю степень удивления. Он окинул Еву взглядом — мокрую, в прилипшем к телу платье, с влажными волосами, — и его бровь поползла вверх.

— Я пришёл позвать вас на ужин, — сказал он, и в его голосе слышалась усмешка. — А теперь у меня много вопросов...

— А, это... — Ева осмотрела себя, и её щёки залились краской. — Неважно. Долго объяснять. Антон, ты можешь сказать своим родителям, что мы пропустим ужин? У нас тут просто... форс-мажор.

— Я вижу, — Антон усмехнулся, и его взгляд скользнул куда-то за её спину, где в душевой кабине, за закрытой дверью, всё ещё стоял Глеб. — Помощь нужна?

— Нет, у нас всё в порядке, — ответила Ева, и её голос был ровным, хотя внутри всё кипело.

— Ева, — Антон наклонился к ней, и его голос стал тише, почти конфиденциальным, — я видел, как Глеб и Валера сидели в баре. Подозреваю, что они напились в стельку. Так что я понимаю, что ты пыталась сделать.

Он окинул её мокрую одежду долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего Еве стало не по себе, и она невольно прикрылась.

— И это даже не удивительно, — продолжал Антон. — Мой брат никогда не был серьёзным. Он даже пару дней с родителями не смог выдержать, чтобы не натворить что-нибудь. Он всегда был безответственным.

— Они просто отдохнули, — сказала Ева, и её голос стал твёрже. — Это нормально. Разве мы здесь только для того, чтобы ходить на светские приёмы и фальшиво улыбаться? Глеб имеет право расслабиться, ты так не думаешь?

— Да, только вот он делает это слишком часто, — усмехнулся Антон. — Я всего лишь предупреждаю тебя, Ева. Просто, — он наклонился к ней и Ева невольно отстранилась, — такой девушке, как ты, нужен серьёзный мужчина.

Ева открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент вода в душе снова выключилась. Из ванной вышел Глеб — мокрый, в прилипшей к телу футболке, с волосами, которые падали на лоб. Его глаза, всё ещё пьяные, но уже более осмысленные, уставились на Антона, на то, как близко тот стоял к Еве, на его лицо, которое было слишком заинтересованным. Его взгляд помутнел от злости.

— Что ты здесь забыл? — спросил Глеб, и его голос был низким, почти рычащим.

— Пришёл позвать вас на ужин, — Антон пожал плечами, и его улыбка стала шире. — И... немного поболтал с твоей невестой.

— Отвали от неё, — Глеб оказался рядом с Евой в два шага, и закрыл её своей спиной, будто защищая, закрывая от брата. — Ты меня понял?

— Не кипятись ты, — Антон поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах плясали чертики.

— Проваливай, — голос Глеба стал ещё тише, ещё опаснее. — Передай родителям, что мы не придём на ужин. И держись от неё подальше. Тебе ясно?

— Глеб, — Ева аккуратно дотронулась до его руки и почувствовала, как сильно он напряжён, как каждая мышца его тела была готова к броску. — Мы просто поговорили.

— Всё нормально, Ева, — Антон улыбнулся, и его улыбка была спокойной, почти снисходительной. — Мой брат бывает... вспыльчивым. Но мне уже правда пора. Скажу отцу, что вы заняты.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах дорогого парфюма и чувство тревоги. Глеб проводил его взглядом, и в этом взгляде было столько злости, что Ева сделала шаг назад.

— Не разговаривай с ним, — сказал он, когда дверь за братом закрылась. Его голос был жёстким, почти приказным. — Никогда.

— Почему? — она смотрела на него, не понимая. — Да что с тобой такое? Какая кошка между вами пробежала? Я не могу просто игнорировать твоего брата. Вчера он поддержал меня перед твоим отцом.

— Ева! — он зарычал, и она застыла, испуганно глядя на него. — Не будь такой наивной и упрямой! Можешь хоть раз не спорить и просто послушать меня? Я попросил тебя не общаться с ним. Это что, так сложно? Он не тот, кем кажется, и ты не должна с ним говорить, смотреть на него, слушать его. Тебе ясно?

Она смотрела на него — на его лицо, искажённое злостью, на его глаза, которые горели каким-то диким, незнакомым огнём. И не узнавала его. Того Глеба, который помогал ей чистить денники, который смеялся, когда Молния лягнул его в навоз, который смотрел на неё в лесу так, будто она была единственным человеком на земле.

— Ясно, — сказала она, и её голос был холодным, как вода, в которой они только что стояли. — Спокойной ночи.

Она ушла в комнату и закрыла за собой дверь.

Глеб остался один. Он стоял в коридоре, мокрый, злой, пьяный, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Он не хотел на неё кричать. Не хотел её пугать. Но она не понимала. Она не знала, что Антон делал с девушками, которые ему нравились. Что он считал себя вправе брать всё, что хотел, не спрашивая разрешения. Что он никогда не проигрывал. И что он уже смотрел на Еву так, как смотрел на тех, кого хотел заполучить.

— Чёрт, — прошептал он, ударив кулаком в стену. — Чёрт!

Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. В голове шумело, в груди ныло, и он не знал, как исправить то, что только что натворил. Она была права. Она не должна слушать его приказы. Она не его собственность. Она — Ева Золотова, которая никому не подчиняется, которая всегда делает по-своему, которая... которая стала для него всем.

Он открыл глаза, посмотрел на закрытую дверь, за которой она была — обиженная, злая, но всё равно самая красивая девушка на свете. И понял, что боится. Боится, что однажды он сделает ей больно и она уйдёт. И не вернётся.

— Прости, — прошептал он, но дверь не открылась.

Где-то за окном запела ночная птица, и этот звук был таким одиноким, таким печальным, что Глеб, который никогда не испытывал подобного, почувствовал, как к горлу подступает ком.

Он выключил свет, лёг на диван, укрылся пледом и долго смотрел в потолок, слушая, как за стенкой, в спальне, Ева тоже не спит. И не знал, что сказать.

Только чувствовал, как между ними снова выросла стена. Та самая, которую они так старательно рушили последние дни. И виноват в этом был только он.