Домик, который выделили Глебу и Еве, оказался маленьким деревянным шале, утопающим в зелени. Стены пахли кедром, на окнах висели льняные занавески, а с террасы открывался вид на тихую лесную речушку, вода в которой блестела на солнце, как расплавленное серебро. Здесь было уютно, почти по-домашнему, и если бы не одна деталь, Ева, возможно, даже смогла бы расслабиться.

Но деталь была.

— Боже, — выдохнула Ева, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, — у меня даже волосы встали дыбом от разговора с Марго и её отцом! Теперь я понимаю, в кого она такая ядовитая. Как ты вообще мог с ней встречаться? Понимаю, любовь зла, но не настолько же!

Она говорила быстро, почти не останавливаясь, и слова её лились потоком, смывая напряжение, которое копилось во время завтрака.

— Что за сверхспособность такая — одновременно улыбаться и говорить ужасные вещи?

Глеб, который уже рухнул на кровать, раскинув руки в стороны, усмехнулся, глядя в потолок.

— По-моему, ты отлично справилась, — сказал он, и в его голосе слышалась ленивая усталость человека, который наконец-то может выдохнуть. — Тебе даже помощь была не нужна. Ты просто поставила всех на место одним своим взглядом. Теперь они точно запомнят эту встречу.

— Это был не взгляд, это был хищный прищур. Прямо как у Марго, — поправила Ева, отходя от двери. — И улыбка, под которой скрывалась ядерная бомба.

— Ещё эффективнее, — он повернул голову, и его глаза, тёмные, усталые, встретились с её. — Ты сегодня была... впечатляющей.

Ева хотела ответить, но в этот момент её взгляд упал на кровать. Точнее, на то, что кровать была одна. Огромная двуспальная, застеленная белоснежным покрывалом, с горой подушек и тонким, почти невесомым балдахином, она стояла в центре комнаты, занимая добрую половину пространства. Вторая половина была отдана под гостиную — диван, телевизор, журнальный столик — но кровать, эта кровать, притягивала взгляд, напоминая о том, что они здесь не просто так.

Диван, стоявший у стены, выглядел вполне гостеприимно, но он был маленьким, явно рассчитанным на одного человека, и это «одного» явно не касалось Глеба Смирнова с его ростом и привычкой раскидываться.

— Тут что, только одна кровать? — спросила она, и её голос стал выше. — Нам придётся три дня ночевать в домике с одной кроватью?

— Да, — Глеб приподнялся на локтях, и на его лице появилась та самая наглая улыбка, которая означала, что сейчас начнётся. — И это нормально. Мы ведь помолвлены.

— Фиктивно, — напомнила она, скрещивая руки на груди. — Я и так прилагаю немало усилий, чтобы общаться с твоей семьёй и их "близкими друзьями". Так что мне нужна моральная компенсация — ты будешь спать на диване.

— Ты издеваешься что ли? — он сел, и его лицо стало серьёзным, но в глазах всё ещё плясали чертики.

— Я серьёзно! — она подошла ближе, и её голос зазвенел. — До свадьбы жених и невеста не должны спать в одной постели. Примета такая.

— Нет такой приметы, — он покачал головой.

— Значит, будет! — отрезала она.

— Опять эти твои загоны монашки, — Глеб откинулся на подушки, и в его голосе появилась привычная ленивая насмешка. — Золотова, мы в двадцать первом веке. И вообще, может, это ты на диване поспишь? Ты всё-таки привыкла засыпать даже на сене, а мне нужен мягкий матрас.

Он устроился поудобнее, положив руки за голову, и его вид был таким самодовольным, что Ева почувствовала, как внутри закипает что-то горячее.

— Так, значит? — она шагнула к кровати, схватила подушку и, не раздумывая, со всей силы ударила его по голове. — Нет, Смирнов, кровать придётся заслужить в честном бою!

Она ударила снова. И снова. Подушка, мягкая и пушистая, не причиняла боли, но Глеб, защищаясь, попытался перехватить её руку.

— Золотова, прекрати! — крикнул он, смеясь.

— Не прекращу! — она наносила удар за ударом, и её смех смешивался с его, и в этой дурацкой подушечной битве было что-то такое, от чего все тревоги и страхи отступали, становясь маленькими и незначительными.

Он наконец поймал её за запястье, выхватил подушку и, обхватив за талию, притянул к себе. Она оказалась сверху, сидя на нём, и её руки, только что такие воинственные, замерли на его груди.

Они смотрели друг на друга.

Его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался свет из окна, и её — голубые, как небо над лесом, с лёгкими искорками, которые он видел впервые. Их лица были в считанных миллиметрах друг от друга, и Ева чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное. Она видела каждую его ресницу, каждую чёрточку, каждую родинку, которую раньше не замечала. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом бесконечном мгновении было что-то, от чего у неё замерло сердце.

Он потянулся к ней. Она видела, как его глаза скользнули по её лицу, остановились на губах, как он наклонился, сокращая расстояние, и её веки дрогнули, готовые закрыться...

— Глеб! — она резко отпрянула, схватив с прикроватной тумбы брошюру, которую заметила краем глаза, и ловко, будто занималась этим всю жизнь, слезла с него.

— Что? — он растерянно моргнул, и в его глазах, только что таких тёплых, появилось недоумение.

— Смотри! — она поднесла брошюру к его лицу, и её улыбка была широкой, почти детской. — Здесь есть конюшня! Не зря на воротах были кованые лошадки! Тут есть конюшня, Глеб! Давай сходим?

— Прямо сейчас? — он всё ещё не пришёл в себя.

— Да, а когда ещё? — она уже вскочила с кровати, и её глаза горели. — Вечером будет какое-то дурацкое мероприятие, а на следующие два дня, возможно, тоже запланирована какая-то супербогемная программа. А я хочу к лошадкам. Ну пожалуйста.

Она сложила руки на груди, как ребёнок, который просит игрушку, и посмотрела на него теми самыми щенячьими глазами, от которых невозможно было отказаться. Глеб смотрел на неё и не узнавал. Эта девушка, которая только что сражалась с ним подушками, которая улыбалась так, будто завтра не существует, которая стояла перед ним в лёгком топе и растрёпанных волосах, была совсем не похожа на ту Еву, которую он знал. Ту, которая всегда была серьёзной, сосредоточенной, которая таскала мешки с комбикормом и чистила денники, которая не позволяла себе слабости.

— Когда ты успела стать такой капризной? — усмехнулся он, садясь на кровати. — Ты работаешь на двух работах, каждый день ухаживаешь за четырьмя лошадьми и младшим братом. Ты — самая сильная девушка, которую я знаю. И сегодня ты всё утро ведёшь себя как ребёнок.

Он сказал это так естественно, так просто, что Ева замерла. Она смотрела на него, и его слова звучали в её голове снова и снова. «Самая сильная девушка, которую я знаю». Никто никогда не говорил ей этого. Никто не замечал. Она всегда была сильной — потому что нужно было. Потому что некому было быть сильным за неё. Но чтобы кто-то увидел это, назвал, признал... Она не знала, что на это ответить.

И ещё — он был прав. Рядом с ним она превращалась в капризную девочку, которая хочет, чтобы её желания исполнялись. И ей нравилось это чувство. Она не могла позволить себе этого в своей привычной жизни — там, где нужно было думать о дедушке, о Сёме, о лошадях, о счетах, о пекарне. Но здесь, с ним, она могла быть просто собой. Той Евой, которая смеётся, шутит, дурачится и не боится показаться слабой.

— Это ты меня разбаловал, Смирнов! — сказала она, и в её голосе появилась та самая лёгкость, которая сводила его с ума.

— Я? — он засмеялся, и его смех был таким искренним, что она невольно улыбнулась в ответ.

— А кто ещё? — она подошла ближе и начала загибать пальцы. — Помогал мне чистить денники, спас меня от ежа в комнате, освободил зайца из капкана. Так что да, это ты виноват! Приучил меня к своему вниманию, теперь терпи.

Она сказала это быстро, не задумываясь, и только когда слова вылетели, поняла, что сказала. И будто испугалась их. Он тоже задумался. Они действительно стали ближе за это время. Намного ближе. И это пугало и будоражило одновременно. Раньше он не позволял такого ни одной девушке. А она раньше не подпускала к себе парней так близко. Так что же изменилось?

Глеб очнулся первым.

— Окей, — он поднялся с кровати, и его голос снова стал привычным, спокойным, почти деловым. — Раз уж я сам виноват..., — он уже подошёл к двери и обернулся на неё, — Так ты идёшь или нет?

Ева встрепенулась, и её лицо, только что такое задумчивое, снова озарилось улыбкой.

— Правда? — она подпрыгнула на месте. — Класс! Конечно, я только переоденусь!

Она схватила сумку, которую помощник Антона уже привёз и предусмотрительно оставил в их шале, и скрылась в ванной. Глеб слышал, как она возится за дверью, как шуршит тканью, как напевает что-то себе под нос, и улыбался, глядя в окно, на лес, который зеленел за стеклом.

Через десять минут она вышла. Чёрный обтягивающий комбинезон на молнии сидели на ней идеально, подчёркивая длинные ноги и тонкую талию. Волосы она распустила, и они мягкими волнами спадали по плечам. Глеб смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он видел её в разных образах — в белом платье, когда она бежала на экзамен, в ковбойской шляпе на своей вечеринке, в чёрном платье на ужине с родителями. Но сейчас, в этом комбинезоне, она была... другой. Он не смотрел на неё оценивающе, как это было раньше с другими девушками. Она выглядела очень горячо в этом образе, но он впервые не хотел быстрее снять одежду с безумно красивой девушки и оказаться с ней в постели. Точнее, хотел, но... Ещё сильнее он хотел быть к ней ближе. И чтобы она этого хотела.

— Идём, — сказал он, протягивая руку.

Она вложила свою ладонь в его, и они вышли.

--

Конюшня оказалась большой и просторной, с высокими потолками, чистыми денниками и запахом сена и кожи, который Ева знала так же хорошо, как запах собственного дома. В стойлах стояли породистые лошади — арабские скакуны с тонкими ногами и большими глазами, тяжеловозы, похожие на Молнию, и несколько изящных кобыл, которые косились на вошедших с ленивым любопытством.

Ева была в восторге. Она ходила от стойла к стойлу, разглядывала лошадей, гладила их по бархатным носам, и её лицо светилось такой радостью, что Глеб невольно залюбовался.

— Осторожно, эта кусается, — сказал он, когда она протянула руку к гнедому жеребцу с белой звёздочкой на лбу.

— Она не укусит, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто проверяет, боишься ты или нет.

В этот момент из глубины конюшни вышел мужчина. Он был высоким, с широкими плечами, крепкими руками и улыбкой, которая, казалось, освещала всё вокруг. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а глаза — ярко-голубые, как летнее небо — смотрели приветливо и открыто. На нём была простая футболка, которая обтягивала рельефные мышцы, и Глеб, взглянув на него, почувствовал укол чего-то, что он не хотел признавать.

— Привет, — сказал мужчина, подходя. — Меня зовут Влад. Я берейтор. Покататься пришли?

Он задержал взгляд на Еве, и Глеб заметил, как этот взгляд скользнул по её лицу, по фигуре, по руке, на которой сверкало кольцо. И задержался на ней дольше, чем следовало.

— Я Ева, — представилась она, и её улыбка была такой же открытой, как у него.

— Глеб, — кивнул он, делая шаг вперёд и кладя руку на талию Евы. Она посмотрела на него удивлённо, но не отстранилась. — Да, мы смоей невестой пришли покататься. Она у меня фанатка всего, что связано с лошадьми.

Он выделил слово «невеста», и Влад, кажется, заметил. Но его улыбка не стала меньше.

— Это здорово! — сказал он, жестом приглашая их следовать за ним. — Тогда идём, я всё вам покажу.

Он повёл их по конюшне, рассказывая о каждой лошади — о характере, о привычках, о том, кто из них участвовал в соревнованиях, а кто только начинает тренироваться. Ева слушала внимательно, задавала вопросы, и её глаза горели тем самым огнём, который Глеб видел, когда она говорила о своём клубе.

— У тебя отличная фигура для верховой езды, — сказал Влад, и Глеб почувствовал, как его ладонь, державшая руку Евы непроизвольно сжалась. — Ты занимаешься?

— Да, — ответила Ева, не замечая его реакции. — Я тренирую лошадей в конном клубе своего дедушки. С детства.

— Серьёзно? — Влад чуть ли не засветился от счастья. — Это прекрасно! Редко встретишь девушку, которая так искренне увлечена лошадьми. Обычно приезжают просто покататься, красивые фото сделать...

— Я тоже не против покататься, — улыбнулась Ева.

— Я вижу, — он смотрел на неё с таким теплом, что Глебу захотелось встать между ними.

— Мы бы хотели покататься, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Если, конечно, у вас есть подходящие лошади.

— Конечно, — Влад кивнул, и его взгляд на секунду задержался на Глебе, будто он только что его заметил. — Выбирайте.

Ева выбрала белую кобылу по кличке Звезда — спокойную, с умными глазами и мягкой поступью. И Влад даже тут умудрился сделать ей комелимент, сказав, что Звезда чувствует только хороших людей. И как у него это получается? Даже он не использовал столько подкатов за пять минут, сколько успел наговорить этот тренер. Глеб, глядя на стойла, остановился перед невысоким, жилистым конём с тёмно-гнедой шерстью и настороженным взглядом.

— Я возьму этого.

— Ты уверен? — Влад подошёл ближе. — Это Буцефал. Он очень своенравный, с ним даже я не всегда справляюсь.

«Отлично, — подумал Глеб. — Ну теперь-то я уж точно не могу отказаться».

— А я справлюсь, — сказал он, и в его голосе появилась та самая наглая уверенность, которая была его второй натурой. — Я неплохо лажу с людьми, так что и с конём общий язык найду.

Конь в ответ фыркнул, и Глебу показалось, что в этом звуке было что-то насмешливое.

Они вышли на арену. Ева легко вскочила на Звезду, и они, словно танцуя, сделали первый круг. Она сидела в седле так естественно, будто родилась там, и её улыбка, свободная, счастливая, делала её такой красивой, что Глеб на секунду забыл, где находится.

— Ну что, ты присоединишься? — крикнула она, и её голос разнёсся по арене.

Глеб посмотрел на Буцефала. Тот смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался.

— Помочь? — спросил Влад, подходя ближе.

— Справлюсь, — хмыкнул Глеб, подходя к коню. — Ну что, дружок, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, — поможешь мне не опозориться?

Конь дёрнул ухом, и Глебу показалось, что он его понял.

— Ты его что там, уговариваешь не сбросить тебя с седла? — крикнула Ева, проезжая мимо.

— У нас мужской разговор, — крикнул он в ответ.

Он попытался вскочить в седло. Буцефал, будто специально, сделал шаг в сторону. Глеб спрыгнул, попробовал снова. Конь снова шагнул. С третьего раза, с помощью стремени и ругательств, которые он произносил мысленно, он всё же оказался в седле.

— Держись, — усмехнулся Влад, отходя в сторону.

Буцефал, почувствовав на себе седока, затанцевал. Он переступал с ноги на ноги, мотал головой, пробовал укусить за ногу, и Глеб, вцепившись в поводья, чувствовал, как мышцы его напрягаются, как каждая клетка тела молит о пощаде. Механические быки, на которых он когда-то катался в американских барах, были игрушкой по сравнению с этим монстром.

— Давай, Буцефал, — прошептал он, стараясь сохранить равновесие. — Не позорь меня перед девушкой.

Конь, будто услышав, фыркнул и пошёл шагом. Потом рысью. Потом снова шагом. Глеб держался, хотя ему казалось, что каждое движение этого животного — попытка его скинуть. Он сжимал бока ногами, натягивал поводья, старался не смотреть вниз, потому что от высоты кружилась голова, и пытался угадать, куда этот демон в конском облике двинется в следующий раз.

— Молодец! — крикнула Ева, и её голос придал ему сил.

Они сделали несколько кругов. Она — легко, как птица, он — с мольбой, чтобы удержаться. Но он держался. И даже начал получать удовольствие — странное, первобытное, смешанное с адреналином и гордостью.

Когда они наконец остановились, Глеб слез с Буцефала на ватных ногах. Влад, который всё это время наблюдал, подошёл к Еве.

— У тебя отличная техника, — сказал он, и его голос был искренним. — С кем ты занималась?

— Спасибо, — она улыбнулась. — Мой дедушка — Вячеслав Золотов, он...

— Вячеслав Золотов? Знаменитый тренер по конному спорту? Я видел его и его лошадей на соревнованиях, когда ещё был маленький — он — живая легенда, — восторженно проговорил Влад, — теперь понятно, откуда у тебя такой высокий навык верховой езды.

Ева улыбнулась. Глеб закатил глаза.

— Вы надолго приехали? — спросил Влад.

— На пару дней.

— Заходите в любое время, — Влад смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего Глеб почувствовал, как внутри закипает знакомое, горячее чувство.

— Милая, — сказал он, подходя и беря Еву за руку, — пойдём уже, у нас скоро мероприятие.

Ева посмотрела на него с загадочной улыбкой.

— Конечно, пойдём, — сказала она. — Пока, Влад!

— Надеюсь ещё увидимся, — ответил берейтор, и его улыбка была тёплой, почти интимной и обращался он больше к Еве, чем к Глебу.

— Ага, если найдём время, — крикнул Глеб, увлекая её за собой.

Они вышли из конюшни, и Ева, чувствуя, как он сжимает её руку, с улыбкой спросила:

— Что это было?

— Ты о чём?

— О тебе, — она посмотрела на него, и в её глазах плясали чертики. — Твоих родителей нет рядом, так что можно не говорить так часто, что я твоя невеста.

— А он что, кольцо не заметил? — Глеб говорил спокойно, но Ева слышала в его голосе то, чего он не хотел показывать. — Флиртовал с тобой всё время. Это что, входит в его обязанности?

— Перестань, — она засмеялась. — Мне кажется, он просто хороший человек.

— Хороший? — Глеб остановился и повернулся к ней. — Что это вообще значит?

— Смирнов, — она смотрела на него, и её улыбка стала шире, — ты что, ревнуешь?

— Нет, — ответил он слишком быстро.

— Это похоже на ревность.

— Это похоже на то, что этот качок-переросток чаевых точно не получит, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И вообще, почему ты меня хорошим не называешь? Вообще-то, я добровольно согласился пойти с тобой на эти унижения конём-Буцефалом, и кровать тебе уступил.

— Серьёзно? — она подошла ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом. — То есть для того, чтобы ты уступил мне кровать, тренеру нужно было всего лишь пару раз мне улыбнуться?

— Пару раз? — он скрестил руки на груди. — Да у него рот не закрывался.

— Смирнов! — она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по аллее.

Он смотрел на неё — на её смеющееся лицо, на растрёпанные волосы, на глаза, в которых отражалось небо, — и не мог злиться. Не мог. Даже когда этот дурацкий берейтор строил ей глазки. Даже когда она дразнила его. Даже когда она была такой... недосягаемой.

— Ладно, — сказал он, беря себя в руки. — Пошли. Нам ещё терпеть мою семью на каком-то мероприятии.

Она хотела ответить, но в этот момент из-за поворота вышла Тина — лёгкая, воздушная, в длинном шёлковом платье и с идеальной укладкой, которая, казалось, не пострадала даже после прогулки по парку.

— Вот вы где! — воскликнула она, подходя к ним. — А я вас обыскалась. Ева, милая, идём со мной. Сергей с Виктором ушли обсуждать дела, так что у нас есть пара часов, чтобы подготовиться к вечеру.

— Но... — начала Ева, оглядываясь на Глеба.

— Не спорь, — Тина уже взяла её под руку. — У меня есть потрясающее платье, которое тебе обязательно подойдёт. Идём, идём.

Она увлекла Еву за собой, и та, обернувшись, послала Глебу отчаянный взгляд — «спаси меня». Он только пожал плечами, развёл руками и усмехнулся. Что он мог сделать? Его мать, когда что-то задумывала, была неудержима.

— Не переживай, — крикнул он вслед. — Я приду за тобой! Через пару часов!

— Лучше пришли спасательную группу! — донеслось в ответ, и её голос, полный отчаяния и смеха, растворился в шуме листвы.

Глеб стоял на аллее, смотрел, как они уходят — две женщины, такие разные, но такие похожие в своей неудержимости, — и улыбался. Солнце светило, птицы щебетали, и где-то вдалеке, в конюшне, фыркнул Буцефал, напоминая о себе. Ему было хорошо. Странно, непривычно, но хорошо.

Он повернулся и пошёл к шале, оставляя за спиной аллею, конюшню, ревность и все тревоги этого утра. Впереди был вечер. Мероприятие. Родители. Брат. И она — которая, уходя, обернулась и послала ему тот самый взгляд, от которого у него перехватывало дыхание.

Он шёл и улыбался, и в этой улыбке было что-то новое, то, чего он никогда не чувствовал раньше. Что-то, что он не смел назвать. Но оно было. И оно росло.