Ворота турбазы были высокими, коваными, с изящными фигурками лошадей, вплетёнными в сложный узор, — словно кто-то застывшую в металле мечту подарил этому месту. Ева остановилась, запрокинула голову, разглядывая их, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву старых дубов, рассыпался по её плечам золотыми монетками.

Здесь было красиво. Не той показной роскошью, от которой у неё сжималось сердце в особняке Смирновых, а какой-то другой, спокойной, продуманной до мелочей красотой. Дорожки из светлого камня вились между аккуратными клумбами, где цвели пионы и розы, и их аромат, сладкий, чуть пьянящий, смешивался с запахом нагретой хвои. Где-то в глубине парка щебетали птицы, и этот звук, такой мирный, такой далёкий от городской суеты, заставлял Еву улыбаться. Ей хотелось бросить сумку, скинуть босоножки и бежать по этим дорожкам, разглядывая каждый уголок, каждый цветок, каждую скамейку, притаившуюся в тени.

— И это место принадлежит твоему отцу? — восхищённо спросила Ева.

— Он купил эту землю и построил здесь турбазу, — ответил Глеб.

Ева кивнула. Усталость после двухчасовой ходьбы куда-то исчезла. Осталось только это чувство — предвкушение, лёгкое, как утренний ветер, и желание скорее начать эти выходные, которые обещали быть... она не знала, какими они обещали быть. Но она была готова.

Глеб, стоявший рядом, её радости не разделял. Он смотрел на ворота так, будто перед ним была не турбаза, а место казни. Плечи напряжены, руки в карманах, на лице — маска холодного безразличия, которую он надевал, когда хотел спрятаться от всего мира. Солнечные очки скрывали его глаза, но Ева и без них знала — он не хочет сюда идти. Он не хочет быть здесь. И, кажется, не хочет, чтобы она здесь была.

— Да что с тобой такое? — спросила она, поворачиваясь к нему. Голос её был тихим, но в нём не было осуждения — только искреннее удивление и желание понять. — Ты же сам этого хотел. Доказать отцу, что изменился. И ты сделал всё для этого. Почти научился жить без папиных денег, сделал девушке предложение и теперь привёз её сюда, чтобы провести время с семьёй. И, мне кажется, что теперь мы знаем друг о друге намного больше, так что у нас всё получится.

Она говорила, и её слова лились легко, уверенно, как вода в ручье. Она верила в то, что говорила. Или хотела верить.

— Мы будем такой милой парой, что отец сам разблокирует тебе счета к концу недели, — она улыбнулась, и в этой улыбке была та самая тёплая, ободряющая сила, которая заставляла людей верить в себя. — И тебе больше не придётся ужинать лапшой из магазина у дома, или экономить на бензине.

Она замолчала, ожидая его реакции. Он молчал. Смотрел на неё сквозь тёмные стёкла, и она не видела его глаз, но чувствовала, что он смотрит — так, как смотрят на что-то важное, что не могут отпустить.

— Но для этого ты тоже должен постараться, — добавила она, и её голос стал чуть мягче. — Сделать более счастливое лицо. А то сейчас ты выглядишь так, будто помолвка со мной тебя убивает.

Она сказала это в шутку, но в её словах была доля правды. И Глеб это понял.

Он смотрел на неё — на её распущенные волосы, которые ветер раздувал, на её улыбку, которая делала её такой красивой, что у него перехватывало дыхание, на её глаза, в которых отражалось небо. Она была такой открытой, такой наивной для его семьи, что ему захотелось взять её за руку и увезти отсюда. Прямо сейчас. Не дожидаясь вечера, не дожидаясь выходных, не дожидаясь ничего.

Забыть про счета, забыть про сделку, забыть про отца, который смотрит на него как на пустое место, и про брата, который всегда был лучше. Забыть всё. Поехать в её любимый амбар, где подают самые вкусные бургеры, а потом целый день гулять по лесу. Только вдвоём. Подальше от этого места, от этих людей, от этой фальшивой жизни, в которую он сам себя затащил.

— Глеб? — её голос вырвал его из размышлений. — С тобой точно всё нормально?

Она смотрела на него с беспокойством, и это беспокойство было таким искренним, таким непохожим на то, к чему он привык, что он невольно усмехнулся.

— Ага, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная лёгкость, за которой он прятал всё, что не хотел показывать. — Морально настраиваю себя на роль счастливого жениха, как ты и сказала.

Она не поверила. Но не стала спорить.

— Или просто пытаешься оттянуть неизбежное, — она взяла его за руку — в который раз за это утро, и это прикосновение было таким естественным, будто их руки всегда были сплетены. — Идём уже.

Она сделала шаг к воротам, но в этот момент рядом с ними остановился дорогой электромобиль — бесшумный, элегантный, такой же чужой здесь, как и его хозяин. Из салона вышел Антон.

На нём был белый льняной костюм, и он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала — ни пылинки, ни морщинки, ни тени сомнения. Его улыбка была обольстительной, но не наглой, как у Глеба, а какой-то другой — надменной, снисходительной, будто он знал что-то, чего не знали другие.

— О, привет, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти дружелюбно. — Вы уже здесь? Не думал, что вы так быстро доберётесь пешком. Планировал подхватить вас по дороге.

— Ага. Через два часа, — бросил в ответ Глеб.

Антон проигнорировал недовольство брата, скользнул взглядом по Еве, и этот взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало. Она почувствовала это — как его глаза, тёмные, как у брата, но с каким-то другим выражением, прошлись по её лицу, по волосам, по лёгкой юбке, которую ветер прижимал к ногам.

— Ева, рад видеть, — сказал он, и его голос стал чуть тише, почти конфиденциально.

— Взаимно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И в тот же момент она почувствовала, как пальцы Глеба, сжимавшие её руку, стали крепче. Он сделал шаг вперёд, чуть прикрывая её собой, будто защищая от чего-то.

— Где моя машина? — спросил он, и в его голосе не было ни приветствия, ни братской теплоты. Только холодная сталь.

— Помощник заправит её и пригонит сюда, не волнуйся, — Антон усмехнулся, и его взгляд снова скользнул к Еве. — Он всегда переживал за свою машину больше, чем за что-либо.

Шутка повисла в воздухе. Ева не знала, смеяться или молчать. Глеб не сказал ничего.

— Ну что, — Антон развернулся к воротам, — пойдёмте? Нас ждёт незабываемый уикенд с нашими родителями и их бизнес-партнёрами.

Глеб нахмурился. Это было заметно даже сквозь солнечные очки — как напряглись его скулы, как сжались губы.

Они пошли. Антон — первым, уверенно, будто здесь был хозяином. Глеб и Ева — следом. Она наклонилась к нему, и её шёпот был едва слышен:

— Ещё кто-то будет?

— Понятия не имею, — ответил он так же тихо, и в его голосе слышалось раздражение. — Родители мне ничего не говорили.

Беседка, куда они пришли, была просторной, увитой плющом, с длинным столом, накрытым белой скатертью. Здесь уже сидели — и пили что-то из высоких бокалов — несколько человек.

Сергей Смирнов, как всегда, в строгом костюме, с непроницаемым лицом. Тина — в лёгком платье, с идеальной укладкой и той самой улыбкой, которая, казалось, была приклеена к её лицу навсегда. Какой-то деловой мужчина — грузный, с красным лицом и цепким взглядом. А рядом с ним...

Ева замерла.

Марго.

И Валера.

Они сидели по бокам от мужчины — Марго слева, Валера справа, и оба смотрели на вошедших с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным.

Ева снова повернулась к Глебу.

— А они что тут делают? — прошептала она.

Глеб не ответил. Только сжал скулы так, что на них заходили желваки.

Они подошли к столу. Сергей поднялся, и его голос, ровный, деловой, разнёсся по беседке:

— А, вот и молодые. А мы уж думали, вы заблудились.

— Здравствуйте, — сказала Ева, и её голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело.

— Здравствуйте, здравствуйте, — Тина всплеснула руками. — Какая же ты красивая, Ева! Садись рядом со мной, я тебя никому не отдам.

Ева села. Глеб — рядом. Антон занял место напротив, и его взгляд, скользнув по брату, задержался на Еве с каким-то новым, трудночитаемым выражением.

— Ева, познакомьтесь, — Сергей кивнул в сторону делового мужчины. — Это Виктор Петрович, близкий друг нашей семьи и партнёр по одному из проектов. А это его дети — Маргарита и Валерий.

— Мы знакомы, — сухо сказал Глеб.

— Да, — Марго улыбнулась, и её улыбка была сладкой, как патока, и такой же приторной. — Ева та ещё тёмная лошадка, но… нам удалось познакомиться.

— Мы учимся в одном универе, — добавил Валера.

— Как интересно, — Виктор поднял бровь. — Мир тесен.

Разговор плавно перетёк в другое русло. Говорили о проектах, о строительстве, о планах на лето. Ева сидела, пила холодный чай из хрустального стакана и чувствовала, как напряжение, как нитка, натягивается всё сильнее.

А потом отец Глеба, будто невзначай, сказал:

— А мы, знаете ли, не ожидали. Глеб — и вдруг решил сыграть помолвку. Да ещё с кем — с внучкой самого Вячеслава Золотова.

Он усмехнулся, и эта усмешка была такой же холодной, как и всё его существо.

— Кто бы мог подумать? Конный клуб, который мы собираемся выкупить, и вдруг — такой поворот.

— Ну надо же, какая драма, — подхватил Виктор, — Запретная любовь, как у Ромео и Джульетты.

Все засмеялись. Легко, непринуждённо, будто речь шла о погоде. Только Ева и Глеб молчали.

Ева смотрела на свои руки. Кольцо сверкало на пальце, и она чувствовала, как оно жжёт её, напоминая, зачем она здесь.

— А давно вы знакомы? — спросил Виктор Петрович, переводя взгляд с Евы на Глеба.

— Полгода, — ответил Глеб, и его голос был спокойным, почти равнодушным.

— Полгода — это громкое заявление. Они пересекались в институте. И это было редко. Ну, знаете, просто... Ева не совсем из нашего окружения. И… она, конечно, яркая, но такие девушки Глеба никогда не интересовали, — Марго подала голос, сделав акцент на последней фразе, и продолжила, — Так что... полноценно разговаривать они начали только на пересдаче экзамена. И потом сразу помолвка? Не слишком быстро? — спросила она, и в её голосе слышалась плохо скрываемая насмешка.

— Когда встречаешь того самого, время перестаёт иметь значение, — сказала Ева и её голос звучал мягко, но в этой мягкости была сталь. — Не переживай, Марго, когда-нибудь и ты встретишь такого человека, — она добавила это с той же улыбкой, с которой говорила с ней Марго.

Марго усмехнулась, стараясь не показывать злость.

— Ну-ну. Просто удивительно, как можно узнать человека за такой короткий срок. Хотя, возможно, Еве и не так интересен внутренний мир Глеба, как его статус и положение. Просто... девочки с фермы часто стремятся к хорошей жизни. А на вечеринке мы видели, что Ева готовы добиваться своего любыми способами...

— На какой вечеринке? — с интересом спросил Сергей.

Марго не договорила, но на лице её расплылась самодовольная улыбка. И Ева, и Глеб и даже Валера, молчавший всю беседу, понимали, к чему она ведёт. Ева почувствовала, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки под скатертью. Она открыла рот, чтобы ответить, но Глеб опередил её.

— Марго, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Ты говоришь о моей невесте. Будь добра, выбирай выражения.

— Я ничего такого не сказала, — Марго пожала плечами, но в её глазах горел недобрый огонь.

— Ты говоришь слишком много.

Виктор Петрович кашлянул, пытаясь разрядить обстановку.

— Ну, дети, не ссорьтесь. Мы же здесь отдыхать собрались, а не скандалить.

— Да, да, — подхватила Тина, но её голос звучал неуверенно. — Давайте лучше выпьем за молодых.

— За молодых, — Сергей поднял бокал, и все потянулись за своими.

Но Виктор Петрович, сделав глоток, вдруг сказал:

— Хотя я, признаться, думал, что мы с Сергеем станем родственниками. Марго и Глеб столько были вместе, что я был уверен, что дело идёт к свадьбе. Но вдруг внучка самого Вячеслава Золотова, взялась из ниоткуда, и покорила сердце Глеба Смирнова. Сергей, с такой невесткой, у тебя, кажется, больше шансов убедить этого старого упрямца подписать бумаги? Разве это не забавно?

Марго закусила губу. Ева почувствовала, как внутри поднимается волна — не обиды, нет, чего-то другого. Злости? Унижения? Она не знала. Но знала, что не может молчать.

— Очень забавно, — сказала она, и её голос был спокойным, ровным, но в этом спокойствии чувствовалась сила, — Особенно когда вы говорите так, будто меня здесь нет. Вы знаете, я не сильно разбираюсь в ваших бизнес-проектах и семейных планах. Но я хорошо разбираюсь в одном: в том, кто я есть и чего стою.

Она посмотрела на Марго, потом на Виктора Петровича, потом на Сергея, который смотрел на неё с лёгким удивлением.

— Моя фамилия — не повод для шуток, — продолжала она, и её голос стал твёрже. — Мой дед строил свой клуб, когда ваши дети ещё не родились. И он не продаст его, потому что для него это не бизнес. Это жизнь. А я здесь не для того, чтобы убеждать кого-то, что я достойна быть невестой Глеба. Я здесь, потому что мы любим друг друга. И если для кого-то это повод для сплетен и намёков, то мне искренне жаль, что таким уважаемым людям больше не о чем поговорить.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую дарила самым сложным клиентам в пекарне: сладкой, вежливой, абсолютно непроницаемой.

— Милый, — она повернулась к Глебу, и её голос стал мягче, — покажешь наш домик? Хочу принять ванну и подготовиться к сегодняшнему мероприятию. Я уверена, что сейчас был всего лишь разогрев, а настоящий концерт ещё впереди. Так что я должна быть морально к этому готова.

Глеб смотрел на неё. В его глазах, наконец-то открытых, без очков, было что-то, чего она не могла прочитать. Удивление? Гордость? Благодарность?

— С удовольствием проведу для тебя экскурсию, любимая, — сказал он, и в его голосе появилась та самая дерзкая улыбка, которую она знала.

Он встал, подал ей руку. Ева поднялась, поправила юбку и посмотрела на всех, кто сидел за столом.

— До встречи вечером, — сказала она, и её улыбка была сладкой, как мёд, и такой же липкой.

Они вышли из беседки, и только Тина смотрела им вслед — с улыбкой, в которой было что-то тёплое, почти одобрительное. Остальные тоже улыбались, но натянуто, будто только что проглотили что-то горькое.

— Да, — протянула Марго, когда они скрылись за поворотом. — Чувствую, уикенд будет жаркий.

Никто не ответил. Только птицы щебетали в листве, и ветер шевелил скатерть на столе, и где-то вдалеке, в сторону домиков, уходили двое — высокий парень в чёрном и девушка в лёгкой юбке, державшая его за руку. И в этой картине было что-то такое, от чего даже Сергей Смирнов, обычно непроницаемый, задумался.

Но только на секунду. А потом он поднял бокал и сказал:

— За успех нашего проекта.

И все с радостью поддержали.