Дни до выходных летели как птицы — быстро, почти незаметно, оставляя за собой шлейф из дел, забот и редких вечерних разговоров, которые стали для обоих чем-то вроде тайного ритуала.

Ева просыпалась затемно, когда небо над конюшней ещё только начинало светлеть, и бежала к лошадям. Алиса приезжала на занятия три раза в неделю, и её восторгу не было предела. Девочка уже уверенно держалась в седле, и Ева смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Клуб оживал. К Алисе присоединился её друг — мальчик лет восьми, которого родители привезли на выходные, и теперь у Евы было два ученика. Два! Она проводила занятия, чистила денники, готовила корм, а в перерывах обзванивала фермеров, приглашая их на фестиваль, и параллельно делилась всеми новостями с Асей.

— Ты совсем не отдыхаешь, — ворчал дедушка, глядя, как она носится по двору с телефоном в одной руке и ведром с яблоками в другой.

— Успею отдохнуть на выходных, — отмахивалась Ева, и в её голосе звучала та самая беззаботность, которая заставляла дедушку хмуриться ещё сильнее.

Пекарня тоже не ждала. Нина Васильевна, хоть и справлялась, но без Евы было тяжело. Денис работал в две смены, и когда они встречались за прилавком, между ними повисала та неловкость, которую Ева не знала, как разрядить. Он не спрашивал о Глебе. Она не рассказывала. Они говорили о заказах, о муке, о том, что сахар опять подорожал, и избегали смотреть друг другу в глаза.

— Ты сегодня какая-то уставшая, — сказал он однажды, и в его голосе было что-то, от чего Ева отвела взгляд.

— Всё нормально. Просто много дел.

Но он видел, как её усталось пропадала, когда ей приходило сообщение от Смирнова. И она улыбалась. Так, как он хотел бы, чтобы она улыбалась ему.

— Ты знаешь, я тут решил… — начал Денис, и Ева на секунду оторвалась от телефона, посмотрев на него, — Решил позвать Асю на свидание. Надеюсь, ты не против, — он выпалил это быстро, а потом поспешил объясниться, — Всмысле… она же твоя подруга. И если ты против...

— Я не против, — ответила Ева с улыбкой, — Ты мой друг. Ася моя подруга. И я буду рада, если вы пойдёте на свидание! Только устрой для неё что-нибудь незабываемое, обещаешь?

— Обещаю.

Она вновь вернулась к телефону. Он хотел что-то сказать, но передумал. Она даже не заметила.

По вечерам, когда за окнами темнело и лошади в конюшне затихали, Ева забиралась на кровать в своей мансарде, включала ночник и открывала телефон. Сообщения от Глеба приходили в разное время — иногда рано, когда она ещё только ложилась, иногда глубокой ночью, когда она уже проваливалась в сон, и на экране загоралось короткое «Спишь?». Она отвечала всегда. Даже если глаза слипались, а пальцы с трудом попадали по кнопкам.

— Ты сегодня что делал? — спросила она однажды, глядя на его усталое лицо на экране.

— Учился жить без денег, — усмехнулся он.

— И как успехи?

— Плохо. Очень плохо.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду. А потом он показал ей пустую кухню и пачку доширака на столе.

— Это всё, что осталось в шкафу, — сказал он, и в его голосе не было жалобы, только констатация факта.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Смирнов, — она не знала, смеяться или возмущаться, — у тебя рацион, как у ребят в общаге. Это вредно.

— Это дёшево.

— Ладно, а доширак с говядиной?

— Ага.

— Фу.

— Я бы душу продал за овощной бургер твоего друга.

— А я думала, ты душу уже давно продал. Типа, за свои любимые кроссовки от Bottega Veneta?

Он смотрел на неё — на её волнистые локоны, на ярко-розовую пижаму, на её уютную комнату, на широкую улыбку, и не мог поверить, что они действительно могут говорить друг с другом часами.

— Тогда всё это было зря, — вырвалось у него. — Молния решил, что его могучая кучка сильнее сделки с дьяволом.

Она рассмеялась, и смех её был таким звонким, что Глеб, глядя на неё с экрана, тоже улыбнулся.

В другой раз, когда она уже почти уснула, телефон зажужжал.

— Ты чего не спишь? — спросила она, глядя на его лицо, освещённое экраном.

— Не могу. Вспомнил ежа. Как думаешь, у него в лесу всё хорошо?

— Тебе нужна психологическая помощь.

— Я тут сплю с твоими мишкой и зайцем. Это считается?

— Конечно!

Она улыбнулась, и в дверь постучали, затем в комнату влетел Сёма.

— Ты с кем разговариваешь? — спросил он, забираясь на кровать и заглядывая в экран. — А, это ты. Привет.

— Привет, мелкий, — усмехнулся Глеб, — Почему не спишь? Детское время кончилось.

— Ева заставила меня целый день возиться с Алисой. К концу дня я мечтал, чтобы Молния меня задавил. Я думал, что ночью просто вырублюсь, но теперь не могу уснуть. Младшие девчонки такие приставучие, — Сёма прищурился, — А ты чего такой грустный?

— Я? — он удивлённо вскинул брови.

Сёма кивнул.

Глеб замолчал. Ева посмотрела на него — и впервые заметила, что Сёма прав. Что-то в его лице изменилось. Не то чтобы он выглядел несчастным, но... уставшим. Или потерянным.

— Всё нормально, — сказал он. — Просто устал.

— А хочешь, я тебе расскажу, как мы с Евой пытались дрессировать щуку? — Сёма устроился поудобнее, готовясь к долгому рассказу.

— Расскажи, — улыбнулся Глеб.

И Сёма рассказывал. Обо всём, что произошло на этой неделе. О щуке, об Алисе, о Молнии, о дедушке. Он рассказывал так подробно, так живо, что Ева, слушая, понимала: Сёма не умеет останавливаться. Потом Сёма заставил Глеба рассказать о том, как они с Евой выпускали ежа в лесу. Глеб рассказал. И Ева удивилась тому, что он помнит всё. Каждую деталь.

— А потом вы костёр жгли? — спросил Сёма.

— Жгли, — кивнул Глеб.

— А Ева говорит, что ты не умеешь.

— Не умел. Она научила.

— А она умеет, — гордо сказал Сёма. — Она вообще всё умеет. А, хотя нет, врать не умеет!

— Да, у неё лицо краснеет, — усмехнулся Глеб.

— Это неправда! — возмутилась Ева, выхватывая телефон. И её щеки предательски порозовели. Глеб и Сёма синхронно рассмеялись. Ева протороторила, — Всё, Сёма, спать. Глеб, пока.

— Пока, — он улыбнулся, и его глаза, даже через экран, были тёплыми.

Она сбросила вызов, выгнала Сёму из комнаты и долго смотрела в потолок, думая о том, что она стала часто называть Глеба по имени. Не «мажор», не «Смирнов», а «Глеб». И сегодня у него действительно были грустные глаза.

Она хотела написать ему. Спросить, что случилось. Но не написала. Потому что боялась, что он ответит. И боялась, что не ответит.

--

Наступил уикенд.

Утро было серым, но не дождливым — тем особенным утром, когда воздух пахнет озоном и чем-то ещё, что обещает перемены. Ева спустилась на первый этаж с небольшой дорожной сумкой, в которой лежало самое необходимое: сменная одежда, купальник, косметичка, книга, которую она так и не дочитала. На ней была короткая светлая юбка, кремовый топ, открывающий плечи, и лёгкие босоножки на плоской подошве — чтобы было удобно ехать.

Дедушка сидел за столом, пил чай и смотрел в окно. Он не обернулся, когда она вошла.

— Дедуль, — сказала Ева, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, — я поехала. Мы с Асей на дачу к Лене, помнишь, я говорила? На три дня.

— Помню, — дедушка отставил чашку. — Ты говорила.

— Ну вот. Я... поехала.

Он повернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так, что Еве захотелось провалиться сквозь землю. Потом перевёл взгляд на её сумку, на лёгкую юбку, на кремовый топ, который она выбрала специально, потому что он ей нравился, и она хотела выглядеть... она не знала, как она хотела выглядеть.

— Ася ждёт? — спросил дедушка.

— Да. На остановке.

— На остановке, — повторил он. — Ну, беги. Не заставляй тебя ждать.

Ева подошла, поцеловала его в щёку. Он пах табаком и деревом, и чем-то ещё, что она помнила с детства. Домом. Безопасностью.

— Я скоро, — сказала она.

— Знаю, — ответил он.

Она вышла на крыльцо, и сердце её колотилось где-то в горле. Она не оглядывалась. Шла быстро, почти бежала, и только когда за спиной остались ворота конного клуба, а впереди показалась автобусная остановка, она выдохнула.

Чёрный джип стоял на обочине. Глеб, в солнечных очках и чёрной футболке, сидел за рулём, и его лицо было спокойным, почти равнодушным. Она открыла дверцу, бросила сумку на заднее сиденье и запрыгнула на пассажирское.

— Эта конспирация обязательна? — спросил он, и в его голосе слышалась усмешка.

— Да, — она выдохнула, пристёгиваясь. — Я сказала дедушке, что буду с Асей.

— Отмазываешься, как школьница.

— О тебе беспокоюсь.

Он вскинул бровь.

— Обо мне?

— Да, — она повернулась к нему, и в её глазах появилась та самая серьёзность, которая означала, что она не шутит. — Мой дедушка как-то давно получил лицензию на ружьё. Так что, если он узнает про нашу фиктивную помолвку, я боюсь, что оно выстрелит. Прямо в тебя.

— Ну, тогда пусть думает, что ты с Асей, — усмехнулся Глеб, заводя двигатель, и его лицо на секунду стало почти нежным. — Кстати, бери кольцо. Оно в бардачке.

Ева открыла бардачок, достала маленькую бархатную коробочку. Кольцо сверкнуло в утреннем свете, и она надела его на палец, чувствуя, как металл нагревается, становится её.

— Привыкаешь? — спросил Глеб, выезжая на трассу.

— Нет, — она посмотрела на кольцо, потом на него. — А ты?

— К чему?

— К жизни без денег.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

Первые тридцать минут они ехали молча.

Потом Ева открыла окно на полную, и ветер ворвался в салон, растрепал её волосы, закружил их, как в танце. Она включила музыку — что-то лёгкое, летнее, и Глеб только усмехнулся, не возражая. Но его рука, крепко сжимавшая кожаную обивку руля, была напряжена. Как и он сам.

Ева сделала музыку тише.

— Ты чего такой хмурый? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Не нравится «бедная» жизнь?

— Да, — коротко ответил он, и в этом «да» было столько всего, что она не стала уточнять.

— Да ладно, — она села в полуоборота, чтобы лучше его видеть. — Я серьёзно. В чём дело?

— В моей семье, — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то усталое, почти смиренное.

— Не любишь встречи с родственниками?

— Типа того, — он сжал руль сильнее. — Каждый раз чувствую себя как на пороховой бочке.

— Ну... — она задумалась, подбирая слова. — Просто постарайся больше не делать ничего импульсивного. Не знаю... не делать мне предложение, например? Мы просто мило проведём время с твоими родителями, а потом вернёмся к своим делам.

— Звучит как план, — усмехнулся он.

— Это он и есть, — она кивнула с такой уверенностью, будто говорила о чём-то давно решённом. — Давай, расслабься уже! Я не привыкла видеть тебя таким задумчивым, ты меня пугаешь. Улыбнись.

Она протянула руку, коснулась его лица, и её пальцы, лёгкие, почти невесомые, натянули уголки его губ в улыбку. Он не сопротивлялся. Смотрел на неё, и в его глазах, скрытых за тёмными стёклами очков, она видела своё отражение.

— А ты сегодня какая-то подозрительно весёлая, — сказал он, и в его голосе снова появились привычные нотки сарказма. — Выпила для храбрости?

— Пока нет, — она убрала руку, и её улыбка стала шире. — Но ты говорил, что у твоих родителей есть коллекция вина. Так что, может, напьёмся сегодня?

Он рассмеялся. Настоящим, живым смехом, и Ева почувствовала, как напряжение, которое держало его всю поездку, наконец отпустило.

В этот момент на приборной панели замигала лампочка.

— Чёрт, — Глеб выругался, и его лицо стало жёстким. — Почему опять так не вовремя? Ехать ещё примерно минут сорок. А до ближайшей заправки — минут пятнадцать.

— У тебя что, бензин кончился? — Ева не верила своим ушам. — Ты издеваешься? Ты же знал, как далеко ехать!

— Я знал, — он сжал руль так, что побелели костяшки. — А баланс моей карты — нет. Думал, сэкономить и залить немного поменьше.

— Боже, — она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Экономия — это не твоё. У нас что, ещё и денег нет, чтобы заправиться?

— Нет.

Она посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, и в его профиле было что-то такое, от чего её возмущение начало таять, сменяясь чем-то другим. Чем-то, похожим на жалость.

— Придётся звонить отцу, — сказал он. — Может, кто-нибудь по пути заправит машину и заберёт её.

— А нас заберёт?

— Сейчас узнаю.

Он вышел из машины, отошёл на несколько шагов, и Ева видела, как он говорит по телефону — быстро, резко, будто каждое слово стоило ему усилий. Потом вернулся, и его лицо было недовольным, почти злым.

— Ну что? — спросила она.

— Брат будет только через пару часов. По пути заберёт тачку. Нам предложил доехать на попутке.

— На попутке так на попутке, — Ева вылезла из машины, потянулась за сумкой.

— Оставь лучше здесь, — сказал Глеб. — Брат заберёт.

Она кивнула, закрыла дверцу. Глеб обошёл джип, достал ключ, и она видела, как он положил его на заднее левое колесо, за резину, чтобы не было заметно.

— Не боишься, что угонят? — спросила она.

— Кому нужен этот кусок металла без бензина? — усмехнулся он, но усмешка вышла невесёлой.

Ева фыркнула. Этот "кусок металла" стоил больше, чем их с дедушкой конный клуб.

Они пошли по трассе. Дорога была пустой, только редкие машины проносились мимо, поднимая пыль, и ни одна не останавливалась. Солнце поднялось высоко, и Ева чувствовала, как её плечи нагреваются, как топ начинает липнуть к коже.

— Ты как? — спросил Глеб, глядя на неё.

— Ног не чувствую, — она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Они прошли ещё с полкилометра. Дорога тянулась бесконечно, и Ева чувствовала, как ноги наливаются свинцом, как солнце печёт всё сильнее, что голова начинает кружиться. Машин, как назло, не было.

— Глеб, — сказала она, останавливаясь. — Я больше не могу.

— Пойдём, — кивнул он. — Осталось ещё не так много.

— Нет, — она села прямо на обочину, поджав ноги. — Я больше и шагу не ступлю. Давай будем сидеть здесь и ждать твоего брата? Он же приедет, да?

Она подняла на него глаза — жалобные, усталые, и в этом взгляде было столько упрямства, что Глеб не выдержал.

Он закатил глаза, подошёл к ней, нагнулся, и прежде чем она успела понять, что происходит, подхватил её, закинув на плечо.

— Отпусти! — закричала Ева, болтая ногами. — Смирнов, отпусти меня!

— Не дождёшься, — он шёл ровно, быстро, и его рука, державшая её за талию, была твёрдой.

— Ты что, с ума сошёл? Поставь меня на землю!

— Будешь меньше орать — силы быстрее восстановятся, — он не сбавлял шага.

Она возмущалась, пихала его в спину, пыталась вырваться, но он держал крепко. А когда поняла, что бесполезно, затихла, и её голос, только что такой возмущённый, стал тихим, почти спокойным.

— Глеб, — протянула она, и он, услышав эту интонацию, понял, что ничего хорошего ждать не стоит.

— Что? — спросил он настороженно.

— А что у вас случилось с Антоном? — она произнесла это небрежно, будто спрашивала о погоде. — Ну... я имею в виду, как только речь заходит о нём, ты сразу становишься таким раздражённым.

— Семейная драма, — коротко усмехнулся он.

— А поподробнее? — она подалась вперёд, и её волосы упали ему на плечо, пахнущие полем и чем-то ещё, что он не мог назвать.

— Я не могу говорить и нести тебя одновременно, — он сделал вид, что ему тяжело, хотя она была лёгкой, как перо. — Ты не пушинка.

— Ну, Глеб, ну расскажи, — она почти мурлыкала, и в её голосе было столько коварства, что он невольно улыбнулся. — Я же твоя невеста, не забыл?

Он легко подбросил её на плече, и она вскрикнула, но не от страха — от неожиданности.

— В следующий раз тебя скину, — пригрозил он.

— Ты сегодня такой грубый! — она возмущалась, но в её голосе слышалась улыбка. — Помнишь, я спрашивала тебя: «Когда ты бываешь серьёзным?» Так вот. Серьёзный ты мне не нравишься.

— А в режиме «наглого мажора» значит нравлюсь? — он не видел её лица, но чувствовал, как она улыбается.

— Тоже нет, — игриво ответила она.

— Серьёзно? Тогда какие парни тебе нравятся? — на его губах вновь появилась наглая ухмылка. У себя в голове он уже получил ответ на этот вопрос, но она сказала совсем не то, что он думал:

— Хорошие и тактичные, — ответила Ева, без раздумий.

— Ты хотела сказать "скучные" и "робкие"? Типа, как твой приятель из пекарни?

— Денис? — она произнесла это имя так легко, будто речь шла о чём-то незначительном. — Он милый. И не грубит мне, в отличие от тебя.

Глеб резко остановился. Поставил её на землю, и Ева, оказавшись на твёрдой дороге, уставилась на него с недоумением.

— Эй, ты чего? — спросила она, поправляя юбку.

— Дальше ножками, — сказал он, и в его голосе слышалась плохо скрываемая ревность, которую он сам не до конца понимал. — Я не буду нести тебя, пока ты расхваливаешь других парней.

— Ну, Глеб, — она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по пустой дороге. — Ты правда обиделся? Я же пошутила! Ты тоже хороший. И тактичный. Иногда...

— Знаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти обидчивое.

— Возьмёшь на ручки? — она подняла голову и сделала жалобные глазки.

— Нет, — он не купился.

— Почему?

— Обернись, Золотова, — сказал он, и она поняла, что он не обиделся. — Мы почти пришли. До турбазы ещё метров тридцать. Или хочешь, чтобы я тебя к своим родителям прямо на руках принёс?

Она обернулась. Турбаза правда была уже совсем рядом.

— Ура! — она схватила его за руку и потащила вперёд. — Вау, какая огромная территория! — её голос стал восторженным, и она, забыв об усталости, тянула его за собой, как ребёнок, который увидел что-то новое и прекрасное.

Глеб смотрел на неё — на её счастливое лицо, на волосы, которые ветер раздувал, на её улыбку, которая делала её такой красивой, что у него перехватывало дыхание. И он, повинуясь, шёл следом.

— Эй, помедленнее, — сказал он, и в его голосе появились привычные нотки сарказма. — Это вообще-то ты полпути на мне ехала, а я устал, как лошадь.

— Ты же в зал ходишь по три раза в неделю, — она обернулась, и её глаза сияли. — Зачем? Чтобы в зеркало смотреться?

Она улыбнулась, поддразнивая его, и её улыбка была такой открытой, такой настоящей, что Глеб забыл, что хотел сказать. Он просто шёл рядом, чувствуя тепло её руки в своей, и смотрел, как впереди, за поворотом, открываются ворота турбазы — высокие, кованые, с фигурками лошадей, вплетёнными в узор. И всё, что было до этого — пустая дорога, заглохшая машина, усталость, злость, — всё это осталось позади. А впереди были выходные. Долгие, странные, полные неожиданностей. И она — рядом, держащая его за руку, смеющаяся, живая, настоящая. И это было важнее всех слов.