Глеб поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, и каждый его шаг отдавался в тишине старого дома каким-то особенным, почти церемониальным звуком. Он был в чёрно-белом брендовом свитшоте, который сидел на нём так, будто был сшит специально для него, в чёрных спортивных штанах и новых дорогих кроссовках — совсем не тех, в которых он в прошлый раз героически падал в лошадиный навоз. Ева, услышав его шаги, стояла в дверях своей комнаты, и её лицо выражало смесь надежды и тревоги.

— Глеб, — сказала она так, чтобы он мог услышать её из коридора и случайно не перепутать двери. — Я здесь.

— Слышу, Золотова, — усмехнулся Глеб. — Я тоже рад тебя видеть.

Он открыл дверь, шагнул внутрь и, не глядя под ноги, задел что-то ногой. Что-то маленькое, колючее и очень недовольное.

— Осторожно! — крикнула Ева, но было поздно.

Ёж, который как раз выбирался из-под стола и шёл к выходу, зашипел, выпустил иголки и, быстро перебирая лапками, шмыгнул под кровать.

— Ну и что ты наделал? — Ева посмотрела на него возмущённо. — Он уже почти вышел!

— И куда бы он пошёл? — Глеб присел на корточки, заглядывая под кровать. — Сразу в лес? По тропинке?

— Не умничай, — Ева скрестила руки на груди. — Что теперь делать? Он теперь оттуда не вылезет.

— Ну так оставь его у себя под кроватью, — пожал плечами Глеб, выпрямляясь. — Пусть живёт.

— Ни за что, — отрезала Ева. — Есть идея. Я сейчас.

Она выбежала из комнаты, и Глеб слышал, как её шаги гулко застучали по лестнице, как хлопнула дверь на кухне, как она что-то искала, переставляла. Через минуту она вернулась с маленьким блюдечком в одной руке и тарелкой с нарезанным яблоком в другой.

— Молоко? — Глеб поднял бровь, глядя, как она аккуратно ставит блюдечко на пол перед кроватью.

— Он любит молоко, — уверенно сказала Ева, опускаясь на колени.

— Ежи не пьют молоко, — заметил Глеб.

— Пьют, — она не слушала. — Я читала. В книжках.

— В каких, в детских? Я погуглил, пока ехал. У них непереносимость лактозы.

— Смирнов, — Ева повернула к нему лицо, и в её глазах горел тот самый огонь, который он уже знал, — если ты такой умный, иди и доставай его сам. А я пока...

Она повернулась к кровати, опустилась на колени и, заглядывая в темноту под ней, начала тихо, почти нежно:

— Кс-кс-кс... Иди сюда, маленький...

Глеб смотрел на неё. Ева стояла на коленях в своей комнате, в джинсовых шортах и розовой толстовке, с милым пучком на голове, и уговаривала ежа выйти из-под кровати. Она была серьёзна. Абсолютно. И это было настолько нелепо, что он не выдержал.

— Это тебе что, кошка? — спросил он, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая усмешка.

— У тебя есть идеи получше? — Ева обернулась, и её взгляд был таким, будто она готова была запустить в него блюдечком.

— С радостью бы посмотрел, как ты приручаешь ежа молоком, — он присел на корточки, облокотился рукой на кровать, оказавшись совсем рядом с ней, — но, боюсь, это надолго.

— Что ты делаешь? — она отодвинулась, но не сильно.

— А на что похоже? — он уже заглядывал под кровать, пытаясь разглядеть ежа в полумраке. — Хочу его вытащить.

— Голыми руками? — голос Евы стал выше. — Ты с ума сошёл?

Глеб глухо рассмеялся.

— Хочешь, чтобы я его ногами вытащил? Или что? Определись уже.

— О, — Ева скрестила руки на груди, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что сейчас начнётся самое интересное, — я просто не хотела, чтобы ты заразился бешенством и умер. Но ты если такой умный, то давай, доставай его руками.

Глеб замер.

— Он бешеный? — переспросил он, и его рука, уже почти засунутая под кровать, замерла в воздухе.

— Проверь, — Ева смотрела на него с видом человека, который только что выиграл партию.

— Ева! — он выпрямился, и в его голосе появились нотки раздражения. — Ты его боишься, и хочешь, чтобы все вокруг боялись?

— Это дикий ёж, Смирнов, — она говорила спокойно, но в этом спокойствии была сталь. — Не морской из ресторана. Конечно, он может страдать бешенством. А может и не страдать.

— Класс, — Глеб выдохнул. — Ты меня обнадёжила.

— Ладно... — Ева поднялась, и в её голосе появились примирительные нотки. — Я... я принесу тебе два полотенца. Просто достань его так, чтобы он тебя не укусил. Или не поцарапал.

Она зашла в ванную, и Глеб, оставшись один, посмотрел под кровать. В темноте блеснули два чёрных глаза. Ёж сидел неподвижно и, кажется, был абсолютно не намерен выходить.

— Переживаешь за меня? — крикнул он в сторону ванной.

Ответом ему было два полотенца, которые прилетели в него с такой силой, будто их метала профессиональная спортсменка. Глеб поймал их, усмехнулся и повернулся к кровати. Ева тем временем нашла коробку из-под обуви, подошла и села рядом с ним на пол.

Он посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, с коробкой на коленях, и её лицо было сосредоточенным, почти торжественным.

— Золотова, — сказал он, — я его убивать не собираюсь. Мы с братом в такой коробке в детстве хомяка хоронили.

— Смирнов, ты дурак? — она посмотрела на него с таким выражением, будто он только что сказал, что луна сделана из сыра. — Мы положим туда ежа и отнесём его в лес. Живого. Здорового. И, надеюсь, не бешеного.

— И почему только с тобой я попадаю в такие ситуации? — вздохнул он, обматывая руки полотенцем.

— Во-первых, ты сам приехал, — напомнила она. — Во-вторых... ты сам приехал. Так что меньше болтай и делай уже что-нибудь — например, доставай ежа.

Глеб засунул руки, обмотанные полотенцами, под кровать. Ёж зашипел, выпустил иголки и попытался отползти дальше в темноту, но Глеб был быстрее. Он аккуратно, но уверенно подхватил колючий комок, придерживая его через толстую ткань, и вытащил на свет.

— Давай коробку! — скомандовал он, и Ева, не мешкая, подставила коробку.

Ёж шлёпнулся на дно, фыркнул, выпустил иголки и замер, глядя на них чёрными бусинками глаз. Ева смотрела на ежа, потом на Глеба, и её лицо, только что такое напряжённое, вдруг расплылось в улыбке. Широкой, искренней, благодарной. Она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу.

— Спасибо! — выдохнула она, и её голос звенел от счастья.

Глеб замер. Её волосы пахли полевыми цветами, её руки обнимали его так, будто он спас её от чего-то страшного, а не просто вытащил ежа из-под кровати. Он чувствовал её тепло, её дыхание, её радость — такую живую, такую настоящую, что у него перехватило дыхание.

А потом она опомнилась. Резко отпрянула, отодвинулась на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.

— Золотова, — Глеб усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось что-то, чему он не давал имени, — ты так последнему экзамену не радовалась.

— Забудь, — сказала она, глядя на него с вызовом. — То, что сейчас было, забудь.

— Нет, — он улыбнулся той самой наглой улыбкой, которая сводила её с ума, — никогда.

Она бросила на него убийственный взгляд, но в этом взгляде не было злости. Только смущение, которое она пыталась спрятать.

— Пойдём уже, — сказала она, поднимаясь. — Вернём его домой.

Ева взяла коробку, положила туда нарезанное яблоко, и ёж, привлечённый запахом, тут же зашуршал, принюхиваясь. Глеб открыл дверь, пропуская её вперёд, и они спустились на первый этаж, затем вышли на крыльцо.

На улице было солнечно. Дедушка стоял у поленницы, размеренно, с той спокойной силой, которая бывает у людей, привыкших к физическому труду, колол дрова. Увидев их, он выпрямился, опёрся на топор.

— Дедуль, доброе утро! — крикнула Ева, и её голос звучал так беззаботно, будто в её комнате никогда не было ежей. — Мы в лес, выпускать ежа!

Дедушка кивнул. Ничего не сказал, только проводил их долгим взглядом, который скользнул по Еве, по коробке в её руках, по Глебу, стоящему рядом. И в этом взгляде было что-то, от чего Глебу стало чуть неуютно. Что-то, похожее на предупреждение.

Они пошли через поле к лесу. Трава была высокой, ещё влажной от утренней росы, и Глеб чувствовал, как его новые кроссовки намокают. Ева шла впереди, легко, почти бежала, и её смех разлетался по полю, пугая птиц.

— Ты что, боишься, что он сбежит? — крикнул он, догоняя её.

— Он может передумать! — ответила она, не оборачиваясь. — Ежи своенравные. А этот особенно.

В лесу было прохладно и тихо. Солнце пробивалось сквозь кроны, и лучи его, золотые, длинные, падали на мох, на старые корни, на лесную подстилку, усыпанную прошлогодними листьями. Ева выбрала полянку на опушке, опустилась на корточки и открыла коробку.

— Ну, иди, — сказала она, заглядывая внутрь. — Свободен.

Ёж сидел, не двигаясь. Яблоко, которое она положила, было съедено наполовину, но сам он, казалось, не собирался покидать уютное убежище.

— Не хочет, — констатировал Глеб, стоя рядом.

— Ёжик, — Ева наклонилась ближе, — ты чего? Иди домой.

— Может, он считает твою комнату домом? — усмехнулся Глеб.

Ева не ответила. Она осторожно наклонила коробку, и ёж, почувствовав, что его убежище перестаёт быть безопасным, зашевелился, вылез на траву, огляделся. Посидел секунду, чихнул, повёл носом. Потом, не торопясь, важно, направился вглубь леса, к старым папоротникам и замшелым пням.

— Пока, ёжик, — сказала Ева, и в её голосе было что-то почти нежное. — Не попадайся больше.

— Как думаешь, он был бешеным? — спросила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Глебу.

— Через две недели узнаем, — ответил он с самым серьёзным лицом.

— Дурак, — рассмеялась она, и её смех, звонкий, настоящий, разнёсся по лесу, — нет, серьёзно, почему он тогда чихал?

— От аллергии на лактозу.

Ева закатила глаза. Они пошли дальше. Лес был старым, с высокими соснами, которые уходили в небо, и с елями, которые росли внизу, в подлеске, создавая полумрак. Где-то стучал дятел, где-то шуршала белка, и воздух был таким чистым, что казалось, можно пить его, как воду.

— Смотри! — Ева вдруг остановилась, схватив Глеба за руку.

Он посмотрел, куда она указывала. У тропинки, в кустах, метался заяц. Он бился, пытаясь вырваться, и его глаз, чёрный, испуганный, смотрел на них с ужасом. Глеб пригляделся — лапа зайца попала в старый капкан, ржавый, давно забытый браконьерами.

— Освободи его, — сказала Ева, и её голос не допускал возражений.

— Я?

— Ну не я же! — она отступила на шаг. — Он меня укусит.

— А меня, значит, можно? — усмехнулся Глеб, уже опускаясь на корточки.

— Ты уже опытный, — напомнила она. — Почти.

Глеб вздохнул. Капкан был старым, пружина ослабла, но держала крепко. Он взялся за края, нажал, и заяц, почувствовав свободу, рванул прочь, оставив в траве клочок рыжей шерсти. Убежал, не оглядываясь. Видимо, дальнейшая помощь ему не понадобилась.

— Спасибо, — сказала Ева, глядя вслед.

— Ты мне? Или зайцу?

— И тебе тоже, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего он забыл, что хотел сказать.

Они пошли дальше. Говорили ни о чём и обо всём — о лесе, о том, как она любила здесь гулять в детстве, о том, что он никогда не был в настоящем лесу, только в парках и загородных резиденциях. Она смеялась над этим, он — над тем, как она уговаривала ежа выйти из коробки. И в этой лёгкости, в этой простоте было что-то, что делало их ближе, чем любые слова.

Лес кончился неожиданно. Деревья расступились, и они вышли к реке. Она была неширокой, но быстрой, с перекатами, на которых вода пенилась, и с тихими омутами, где она становилась тёмной, почти чёрной. Над водой летали стрекозы, и солнце отражалось в её глади тысячами маленьких огней.

— Красиво, — сказал Глеб, и это было так мало, так недостаточно, чтобы описать то, что он чувствовал.

— Это моё любимое место, — Ева подошла к воде, присела на корточки, опустила руку. — Холодная ещё. Летом прогревается, но всё равно холодная. Дедушка говорит, потому что ключи.

— Ключи?

— Родники. Они со дна бьют. Самая чистая вода.

Она зачерпнула ладонью, поднесла к лицу, отпила. Потом посмотрела на него.

— Будешь?

— Не хочу.

— Боишься?

— Я не пью воду из рек, Золотова.

— А зря, — она встала, отряхнула колени. — Самая вкусная вода — из родника. Лучше любой бутилированной.

— Проверено?

— Да, я ведь ещё жива. И со мной всё в порядке.

— Со вторым бы я поспорил, — усмехнулся Глеб, — Может, ты из-за воды такая...

— Какая? — она посмотрела ему в глаза.

— Ненормальная, — сказал Глеб, но в голове крутилось совсем другое.

Она стояла на берегу, и ветер шевелил её волосы, и солнце золотило их, делая почти белыми. Глеб смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он не знал о её существовании. Ещё неделю назад она была для него просто девчонкой с фермы, которая сорвала ему экзамен. А сейчас он стоял на берегу реки, в лесу, куда приехал вытаскивать ежа, и не хотел никуда уходить.

— А вода и правда вкусная, — сказал он, делая глоток из ладони.

— Я же говорила, — она улыбнулась.

Потом наклонилась, зачерпнула воды и плеснула в него.

— Золотова! — он отскочил, но было поздно — капли попали на свитшот, на лицо, в волосы, — ты что творишь?

— А что? — она смотрела на него с вызовом. — Ты же сказал, что я ненормальная, значит, надо соответствовать.

— Это война, — сказал он, наклоняясь к воде.

Она побежала, но он был быстрее. Вода холодная, как лед, обожгла кожу, и её визг разнёсся по лесу. Она смеялась, уворачивалась, пыталась ответить, но он не давал ей передышки. Они носились по берегу, мокрые, счастливые, и когда наконец остановились, тяжело дыша, их одежда была насквозь промокшей.

— Я похожа на утопленницу, — сказала Ева, отжимая волосы.

— А я на того, кто пытался утопленницу спасти, — ответил Глеб, стряхивая воду со свитшота.

— Так нельзя возвращаться, — она посмотрела на него. — Дедушка подумает, что мы в речку упали.

— А мы и упали, — усмехнулся он. — Почти.

— Надо сушиться.

Они нашли поляну, где солнце ещё не ушло за деревья, и Глеб, не раздумывая, снял свитшот, повесил его на ветку. Ева тоже сняла свою толстовку, повесила рядом. И заметила, что топ, в котором она была, тоже насквозь промок.

— Чёрт, — выругалась Ева.

— Что? — спросил он.

— Топ тоже промок, — констатировала она.

— Я заметил. Тебе идёт, — Глеб поднял бровь, заметив её смущение. Улыбнулся той самой улыбкой, которая означала, что сейчас начнётся.

— Отвернись, — сказала она, и в её голосе не было вопроса.

— Золотова, мы помолвлены...

— Отвернись, Смирнов, — повторила она, и её взгляд стал непроницаемым.

Он отвернулся. Слышал, как она возится с прилипшей одеждой, как шуршит ткань, как она выжимает воду, встряхивает майку. Потом тишина.

— Всё, — сказала она. — Можешь повернуться.

Он повернулся. Она стояла в том же белом топе, но теперь он был влажным, прилипал к телу, и она обхватила себя руками, потому что к вечеру стало прохладно.

— Если скажешь что-нибудь пошлое, я тебя убью.

— Замёрзла? — вдруг спросил он.

Она удивилась. Но лишь на мгновение.

— Немного, — призналась она.

— Надо костёр разжечь.

— Ого, — она подняла бровь, и в её глазах появился вызов. — И где мы возьмём костёр?

— Я разожгу, — сказал он, и она рассмеялась.

— Ты... что?

— Думаешь, я не справлюсь? — он уже собирал сухие ветки. — Это легко.

— Да, — она села на пенёк, поджав ноги. — Безумно легко.

Он усмехнулся, складывая ветки пирамидкой, как учили в каком-то фильме. Достал зажигалку, поднёс к сухой траве. Трава занялась, но через секунду погасла. Он попробовал ещё раз. Ветки затрещали, задымились, но огонь не разгорался.

— Смирнов, — голос Евы был полон веселья, — ты так до ночи просидишь.

— Всё под контролем, — проговорил он сквозь зубы, пытаясь раздуть огонь.

— Ага, я вижу. Помощь нужна?

— Справлюсь, — усмехнулся он, — Это просто костёр.

Она не выдержала, подошла, отодвинула его, и её пальцы, быстрые, умелые, переложили ветки, добавили сухой коры, она забрала зажигалку, легко коснувшись его пальцев. Огонь вспыхнул, загорелся ровно, весело, и тепло его разлилось по поляне.

— Нужно было просто довериться профессионалу, — сказала она, усаживаясь у костра.

— Ты профессионал по разжиганию костров?

— Я профессионал по выживанию в лесу. В отличие от некоторых мажоров, которые думают, что огонь возникает по щелчку пальцев.

Он сел рядом, и они смотрели, как пламя лижет ветки, как искры летят вверх, в темнеющее небо.

— Ладно, я пошутила, ты не мажор, — сказала Ева тихо.

— Потому что папа лишил меня денег? — усмехнулся Глеб.

— Не только. Просто... ты со всем справляешься сам. Когда захочешь, — её голос был серьёзным.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Они помолчали. Глеб смотрел на огонь, и в его голове крутились мысли, которые он не решался произнести вслух. О том, как легко с ней, как просто, как будто он всегда знал её, всегда был здесь, в этом лесу, у этого костра. О том, что ему не хочется уезжать. О том, что, может быть, за этой игрой, за этой сделкой, за всем этим безумием скрывается что-то, что он не может, не хочет, не смеет называть.

— Нам нужно подготовиться к выходным, — сказал он, чтобы нарушить тишину. — Моя семья... они будут задавать вопросы. Много вопросов. И мы должны отвечать одинаково.

— Как давно мы вместе? — спросила Ева, подыгрывая.

— Полгода.

— Где познакомились?

— В университете. Ты пришла на мой экзамен и устроила скандал.

— Это была пересдача, — поправила она. — И это ты опоздал.

— Я? Это ты устроила скандал.

— Потому что ты пытался купить экзамен!

— И что? Купил бы, если бы ты не влезла.

Она рассмеялась, и её смех смешался с треском костра.

— А что тебе во мне нравится? — спросил он, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем он хотел.

Ева посмотрела на него. В свете костра её глаза казались почти чёрными, и в них отражалось пламя.

— Что ты... не такой, как о тебе думают, — сказала она. — Что ты можешь быть нормальным, когда захочешь.

— А что тебе не нравится?

— Всё остальное, — ответила она, и они оба рассмеялись.

— А тебе что во мне нравится? — спросила Ева.

Глеб посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Всё.

Они говорили долго. О том, какие фильмы любят, какую музыку слушают, что едят на завтрак. Оказалось, что она любит кантри, а он — старые рок-баллады. Что она не может жить без кофе, а он пьёт только зелёный чай. Что она ненавидит утренние пробки, а он никогда не ездил на метро.

— Это катастрофа, — сказала Ева, когда они перебрали всё, что могли. — Мы не знаем друг друга.

— Узнаем, — ответил Глеб, и в его голосе было что-то, от чего она замолчала. — У нас есть время.

Костер догорал. Вещи на ветках высохли, и Ева потянулась за толстовкой. Глеб снял свитшот, надел его, и в нём ещё чувствовалось тепло солнца.

— Пора, — сказала Ева, глядя на темнеющее небо.

Они пошли обратно через лес, уже не разговаривая, но молчание было не тяжёлым, а каким-то... своим. Когда они вышли к полю, луна уже висела над горизонтом, бледная, ещё не набравшая силы, и звёзды только начинали загораться.

У ворот конного клуба они остановились.

— Спасибо, что приехал, — сказала Ева, и её голос был тихим.

— Мне нравится, что ты уже привыкаешь говорить мне «спасибо», — усмехнулся Глеб. — Но не обязательно делать это так часто.

— О, боже, — она закатила глаза, — ты хоть раз можешь быть серьёзным?

Он посмотрел на неё. В свете луны её лицо было бледным, почти прозрачным, и глаза её были такими большими, что он видел в них отражение звёзд.

— Если серьёзно, — сказал он, и его голос стал тише, — то... спасибо за вечер.

Они стояли близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание, и он — её. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, и Глеб видел, как дрогнули её ресницы, как она смотрит на его губы, как её рука поднимается, чтобы коснуться его...

— Долго вы ежа отпускали, — голос дедушки был спокойным, но он прозвучал как выстрел.

Ева отпрянула. Отскочила на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.

— Ага, — сказала она, и её голос был слишком громким, слишком весёлым. — Он просто... не хотел уходить. Ладно, я к себе. Пока.

Она почти бегом бросилась к дому, и Глеб смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё ещё колотится что-то, чему он не давал имени.

— Пока, — сказал он тихо, уже не надеясь, что она услышит.

Он уже собрался идти к машине, когда голос дедушки остановил его.

— Смирнов.

Глеб повернулся. Старик стоял на крыльце, опершись на перила, и в лунном свете его лицо было жёстким, как вырезанное из дерева.

— Я вижу, ты хороший парень, — сказал он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сила. — Но твоя фамилия не даёт мне права тебе доверять.

Глеб молчал. Он знал, что сейчас не время говорить.

— Ева — моя внучка, — продолжал дедушка. — Я вырастил её, когда они с Сёмой остались без родителей. Я видел, как она падала с лошади и поднималась. Как она работала в три смены, чтобы поступить в университет. Как она отказывала себе во всём, чтобы помочь мне сохранить этот клуб.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего Глебу стало не по себе.

— И если я узнаю, что ты её обидел, — голос дедушки стал тише, но острее, — я заставлю тебя об этом пожалеть. Не деньгами, не связями. Я слишком стар для этого. Но я заставлю тебя пожалеть так, как ты и представить себе не можешь.

Он спустился с крыльца, подошёл к Глебу, и его рука, тяжёлая, мозолистая, легла на плечо.

— Так что подумай хорошенько, прежде чем пудрить ей мозги, — сказал он, похлопал Глеба по плечу и, развернувшись, ушёл в дом.

Глеб стоял у ворот, смотрел на закрывшуюся дверь, на окно мансарды, в котором уже зажёгся свет, и чувствовал, как слова дедушки оседают в нём, тяжёлые, как камни.

Он сел в машину, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты дорогу, и он поехал, оставляя за спиной конный клуб, лес, реку, костёр, который они жгли вместе.

В окне мансарды он видел её силуэт. Она стояла у окна, смотрела ему вслед. И он, не зная почему, поднял руку, прощаясь. Силуэт замер, потом рука поднялась в ответ.

Глеб улыбнулся. Нажал на газ, и джип понёс его в ночь, в город, в его жизнь, которая сегодня вдруг стала ему чужой. А той, другой, лесной, речной, где пахло костром и полевыми цветами, он оставлял здесь, у ворот конного клуба, в надежде, что она никуда не денется.