Дорога от ресторана до конного клуба тянулась сквозь летний вечер, который опускался на Москву медленно, нехотя, как тяжёлый бархатный занавес. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу багряного света, который постепенно угасал, сменяясь синевой. В машине было тихо — только двигатель ровно гудел, да из динамиков доносилась негромкая музыка, которую Глеб включил, чтобы заполнить паузы. Ева сидела, уставившись в окно, и её отражение в стекле было бледным, почти нереальным.

Она думала о том, что случилось в ресторане. О том, как смотрела на Марго, когда показывала ей кольцо. О том, как Глеб сказал «пошли, любимая» — и в его голосе не было игры. Или было? Она уже не понимала.

— Знаешь, — сказала она, нарушая тишину, — Марго теперь меня ненавидит.

— Марго многих ненавидит, — Глеб не отрывал глаз от дороги. — Это её естественное состояние.

— Она ненавидит меня из-за тебя. Это ты дал ей ложную надежду, когда флиртовал на вечеринке и возил по кафе. А потом она увидела нас рядом и напала на меня, а не на тебя. А это нечестно.

Глеб вздохнул — тяжело, устало, как человек, который уже сто раз слышал эту песню.

— Ты сегодня перестанешь о ней говорить? — спросил он, и в голосе его появились нотки раздражения. — Я скоро с ума сойду.

— Я просто сказала, — Ева отвернулась к окну. — Не ворчи.

— Я не ворчу, — он сжал руль, и его пальцы побелели. — Просто давай постараемся не ссориться и не вспоминать о бывших хотя бы оставшуюся часть вечера.

Она не ответила. Только кивнула, хотя он вряд ли это заметил. За окном проплывали знакомые места — поворот на шоссе, потом просёлочная дорога, потом старые берёзы, которые она знала с детства. И чем ближе был дом, тем спокойнее становилось у неё на душе.

Когда джип остановился у ворот, Глеб заглушил двигатель, и тишина накрыла их, как одеяло. Где-то вдалеке лаяла собака, в конюшне фыркнула лошадь, и эти звуки были такими родными, что Еве захотелось выйти из машины и просто стоять, слушая их, вдыхая запах сена и вечерней свежести.

— Я быстро, — сказала она, открывая дверцу.

— А ты так умеешь? — ответил Глеб, и в его голосе не было больше сарказма, чем вопроса.

Ева закатила глаза и вышла, захлопнув дверцу чуть сильнее, чем нужно. Вечерний воздух обнял её, прохладный, пахнущий травой и чем-то сладким — может быть, цветущей липой. Ева прошла к дому, открыла дверь, и внутри оказалось подозрительно тихо. Дедушка и Сёма, наверное, занимались своими делами. Решив, что это отличная возможность улизнуть незаметно, она поднялась в свою мансарду, включила лампу, и мягкий жёлтый свет залил комнату, в которой пахло деревом, старыми книгами и ею — чем-то неуловимым, что она называла «домом».

Она открыла шкаф и замерла. С чего начать? Что взять? Она никогда не собирала вещи, чтобы уехать из этого дома. Даже когда поступала в университет, она оставалась здесь, каждый день возвращаясь в эту комнату, на эту кровать, под это одеяло, которое помнило её детство.

Она достала небольшую коробку, которая стояла в углу, и начала складывать вещи. Пара топиков — тех, что полегче, которые не жалко. Пижама — мягкая, в мелкий цветочек, которую бабушка купила ей много лет назад, и она не могла с ней расстаться. Мягкие игрушки — маленького зайца, которого Сёма подарил ей на день рождения, и старого плюшевого мишку, с которым она спала, когда была совсем маленькой. Косметичка, резинки для волос, расчёска, блокнот, в котором она записывала свои мысли, и несколько книг, которые перечитывала по многу раз.

Она складывала вещи, и каждая из них что-то значила. Каждая была кусочком её жизни, которую она сейчас упаковывала в картонную коробку, чтобы отвезти в чужую квартиру, где её никто не ждал.

— Это просто сделка, — прошептала она, закрывая коробку. — Просто игра.

Она спустилась вниз, прижимая коробку к груди, и уже у самой двери столкнулась с дедушкой.

Он стоял в коридоре, в старой майке и домашних штанах, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.

— Ева, — сказал он, — ты куда это собралась?

— Дедушка, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой. — Я просто... мне нужно отвезти кое-что Асе. У неё в общаге все вещи в стирке, а ей срочно нужно во что-нибудь переодеться. Я быстро.

Ева вдруг вспомнила о кольце на безымянном пальце. Она совсем забыла его снять. Она быстро перехватила коробку так, чтобы дедушка ничего не заметил.

— Асе вдруг понадобился твой старый плюшевый мишка? — дедушка нахмурился и кивнул на коробку, из которой торчало медвежье ухо. — Прямо сейчас?

— Она в последнее время плохо спит, и я хочу её подбодрить, мишка будет охранять её, как когда-то в детстве меня, помнишь? — Ева говорила быстро, торопливо, боясь, что он заметит её дрожащий голос.

Дедушка смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего Еве захотелось бросить коробку, бросить всё и остаться. Спрятаться в его объятиях, как в детстве, и сказать: «Дедушка, я запуталась. Я не знаю, что делаю. Помоги мне». Но она не могла. Не сейчас. Не тогда, когда она делала всё это ради него и Сёмы. Ради конного клуба.

— А почему у ворот стоит джип Смирнова? — спросил дедушка, кивая в сторону окна.

— Он просто согласился меня подвезти, потому что ему как раз по пути, — выпалила Ева, чувствуя, как краска заливает щёки. — Ладно, дедуль, мне пора. Я скоро буду!

Она выскочила за дверь, не дожидаясь ответа, и услышала, как дедушка вздохнул. Тяжело, устало, как вздыхают люди, которые знают больше, чем говорят.

Она почти бежала к машине, прижимая коробку к груди, и когда открыла дверцу, слова вырвались сами, горячие, неосторожные:

— Я ещё никогда не обманывала дедушку так много, как сегодня, и всё из-за тебя!

Глеб повернул голову, чтобы ответить, но с заднего сиденья раздался любопытный голос:

— Из-за него? Почему?

Ева вскрикнула. Коробка чуть не выпала из рук, и она обернулась так резко, что волосы хлестнули её по лицу.

Сёма сидел на заднем сиденье, и смотрел на неё с видом человека, который только что выиграл в лотерею. Его светлые волосы были растрёпаны, глаза блестели, а на губах играла та самая улыбка, которая означала, что сейчас начнутся вопросы.

— Что ты здесь забыл, мелкий репей? — выдохнула Ева, забираясь в машину и с силой захлопывая дверцу.

— Болтаю с моим новым другом, колючка! — Сёма перегнулся через спинку переднего сиденья и заглянул в коробку. — Ого, а это что?

— Не твоё дело, — Ева отодвинула коробку подальше.

— И когда вы успели подружиться? — спросила она, обращаясь к Глебу.

— Позавчера, — ответил Глеб, и в его голосе слышалась усмешка. — Когда я дрова колол, а он мне про тебя рассказывал.

— Ага, — Сёма кивнул с важным видом. — Мы теперь с ним кореша. Он мне даже поиграть обещал.

Ева закатила глаза.

— Что у тебя в коробке? — Сёма снова перегнулся, пытаясь заглянуть внутрь. — Ого, твои игрушки! И пижама! И заяц! Ты что, наконец-то съезжаешь?

— Не дождёшься, — Ева отодвинула коробку на колени и прижала к себе. — Ты не получишь мансарду, пока я жива.

— А зачем тогда вещи? — Сёма не унимался.

— Это... просто эти вещи должны побыть у Смирнова, — сказала Ева, и слова прозвучали так неубедительно, что она сама поморщилась.

— Зачем? — вновь спросил Сёма.

Ева посмотрела на Глеба. В её взгляде была мольба — помоги, придумай что-нибудь. Он понял. Но в ответ просто нагло улыбнулся. И пожал плечами с таким видом, будто говорил: «Сама выкручивайся».

— Потому что так надо! — выпалила она, чувствуя, как щёки горят.

— Аргумент так аргумент, — усмехнулся Глеб, и Ева бросила на него убийственный взгляд.

— Заткнись, — сказала она. — Просто заткнись.

Она повернулась к Сёме.

— А ты выходи из машины и забудь, что здесь видел.

— Я ничего не видел, — Сёма пожал плечами, но с места не сдвинулся.

— Ну и топай отсюда уже!

— Сама топай, — парировал Сёма. — Вообще-то, Глеб обещал меня в гости позвать. У него крутая приставка.

Ева медленно повернулась к Глебу.

— Издеваешься что ли? — спросила она, и в её голосе было столько всего, что он невольно улыбнулся.

— Я правда обещал, — сказал он. — А я держу обещания.

Ева прищурилась. В её голове что-то щёлкнуло — какая-то шестерёнка повернулась, и решение пришло само собой. В конце концов, если Сёма будет с ними, то ей не придётся оставаться с Глебом наедине.

— Ладно, — сказала она. — Пусть будет так.

Она протянула коробку Сёме.

— Держи. И следи, чтобы ничего не помялось.

Сёма с радостью схватил коробку, устроил её на коленях, и его взгляд упал на её руку. Он схватил её за запястье, притянул поближе, и его глаза, голубые, как у неё, расширились.

— Это что, обручальное кольцо? Как у дедушки? — спросил он, и в его голосе было столько восторга, что Ева захотела провалиться сквозь землю.

— Пока только помолвочное, — усмехнулся Глеб, и Ева издала протяжный стон.

— Вы что теперь, жених и невеста? — Сёма переводил взгляд с Евы на Глеба и обратно, и его лицо сияло. — А когда свадьба? А где, в нашем клубе? Ева, ты поэтому переезжаешь? А можно я друзей приглашу? Глеб, а ты мне приставку подаришь, по-родственному? Я всем похвастаюсь, какой у моей сестры крутой жених!

— Сёма, остановись! — Ева чувствовала, как кровь приливает к лицу. — Я не переезжаю. И мы не жених и невеста. Точнее, да, но... это временно.

— Что значит временно? — Сёма нахмурился. — А дедушка знает?

— Дедушка не знает, — Ева понизила голос, — и ты должен молчать, понятно?

— Почему? — Сёма смотрел на неё с искренним недоумением.

— Да, Ева, почему? — встрял Глеб с иронией, и Ева снова бросила на него взгляд, полный обещания скорой расправы.

— Потому что я попросила! — выпалила она.

— Ого, — усмехнулся Глеб, — уже второй весомый аргумент.

— Ты знаешь, — сказал Сёма, и его голос стал задумчивым, — я не молчу просто так.

Ева посмотрела на брата. В его глазах горел тот самый огонёк, который она знала с детства — огонёк шантажиста, который понимает, что сейчас его время пришло.

— Ладно, — сказала она, скрещивая руки на груди. — Что ты хочешь?

— Приставку, — мгновенно ответил Сёма.

— Нет, — отрезала Ева.

— Почему? — Сёма надулся.

— Потому что она не моя!

— Тогда мансарду, — Сёма пожал плечами. — Она твоя.

— Ты ужасный брат, — сказала Ева, но в её голосе уже не было злости.

— Выбирай: или приставка, или мансарда, — Сёма смотрел на неё с видом опытного переговорщика.

— А, может, лучше подзатыльник? — предложила Ева, но Сёма уже открыл дверцу и высунулся наружу.

— Дедушка! — громко крикнул он, и Ева схватила его за рукав.

— Ладно-ладно, шантажист! — прошипела она, втягивая его обратно. — Отдам тебе мансарду!

Сёма широко улыбнулся, довольный, как кот, который только что умыкнул сметану.

— Что? — донёсся с крыльца голос дедушки.

— Ничего! — крикнул Сёма. — Я поеду с Евой и Глебом!

— Только долго не задерживайтесь! — крикнул дедушка в ответ. — Смирнов, отвечаешь за них головой!

— Понял, Вячеслав Николаевич! — крикнул Глеб, и Ева заметила, как он улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его лицо почти мальчишеским.

— Мы уедем сегодня или нет? — взмолилась Ева, откидываясь на спинку сиденья.

Глеб усмехнулся, завёл двигатель, и джип тронулся, увозя их от дома, от конюшни, от всего, что было ей знакомо.

--

Квартира-студия Глеба находилась в центре Москвы, в доме, который Ева и Ася всегда проходили мимо с лёгким чувством зависти — не к деньгам, а к тому, что у людей есть такие красивые места, куда можно возвращаться. Когда она вошла внутрь, её первой мыслью было: «Здесь пахнет им». Кедр, горьковатый, тёплый, тот самый запах, который она вдыхала, когда обнимала его у ресторана.

— Вау! — Сёма влетел в гостиную, крутя головой во все стороны. — А где приставка?

— Вон там, — Глеб кивнул на тумбу под огромным телевизором, и Сёма, не снимая обуви, рванул туда.

— Сёма, разуйся! — крикнула Ева, но брат уже сидел на диване, изучая джойстики.

— Да ладно, — Глеб махнул рукой. — Пол всё равно мыть.

— Я за него отвечаю, — напомнила Ева.

— А я за вас двоих, — он улыбнулся. — Не переживай.

Ева прошла в глубь комнаты и замерла у окна. Оно было огромным, во всю стену, и из него открывался вид на ночную Москву — огни, шоссе, крыши домов, и где-то там, внизу, она разглядела знакомую улицу. Улицу, на которой стояла пекарня «Нина».

— Так вот как ты узнал, где я работаю, — сказала она, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — Какой ужас, отсюда же всё видно! А ты точно не маньяк?

Глеб подошёл к ней, встал рядом, и в отражении стекла она увидела их двоих — её, светловолосую, в белом топе, и его, тёмного, высокого, с руками, засунутыми в карманы.

— Да, Золотова, — сказал он, и в его голосе читалась уже привычная ей ленивая насмешка, — если ты думаешь, что я целыми днями сижу здесь и за тобой наблюдаю, то спешу тебя обрадовать: у меня есть дела поинтереснее.

— Маньяк так бы и сказал, — парировала она, поворачиваясь к нему.

Он шагнул ближе, и она почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Ты живёшь на конном ранчо в каком-то Диком Западе, — сказал он, и его голос стал тише. — Носишь ковбойскую куртку и ездишь по ночам на метро с двумя пересадками. Ты правда боишься маньяков, или прикалываешься?

Она промолчала. Они стояли так близко, что она видела каждую его ресницу, каждую чёрточку его лица, которое в полумраке казалось вырезанным из камня. Его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражались огни ночного города — смотрели на неё с чем-то, что она не смела назвать.

— Прикалываюсь, — выдохнула она, и её дыхание коснулось его губ.

Он наклонился — совсем чуть-чуть, так, что расстояние между ними исчезло, и она чувствовала его тепло, и его запах, и то, как его рука поднялась, чтобы коснуться её лица...

— Глеб, я фифу нашёл! — заорал Сёма с дивана. — Пошли играть, тут двоим надо!

Они отпрянули друг от друга, как будто их ударило током. Ева отвернулась к окну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Глеб провёл рукой по волосам, и его дыхание было неровным.

— Ты пока разбирай вещи, — сказал он, и его голос звучал хрипловато, — а я пойду рубанусь с Сёмой, иначе он не отстанет. Весь дом в твоём распоряжении.

Он развернулся и подошёл к Сёме, перепрыгнув через диван с такой лёгкостью, будто делал это каждый день. Схватил джойстик, и в его голосе снова появилась наглая уверенность, которая была его второй натурой.

— Выбирай команду, — сказал он, усаживаясь рядом с Сёмой. — Я тебя за две секунды порву.

— Ничего ты меня не порвёшь! — Сёма уже вовсю крутил джойстик, и его лицо было сосредоточенным, почти взрослым. — Я с Денисом тренировался!

— С Денисом? — Глеб усмехнулся. — Это который Евин друг из пекарни? Тот, который чуть не убил меня взглядом?

— Он хороший! — Сёма защищал Дениса с жаром, не отрывая глаз от экрана. — Он меня научил комбинацию делать!

— Посмотрим, чему он тебя научил, — Глеб нажал на кнопки, и на экране завязалась битва.

Ева стояла у окна и смотрела на них. Глеб — в чёрном лонгсливе, с растрёпанными после тяжёлого дня волосами, с джойстиком в руках, кричащий что-то весёлое Сёме. И Сёма — её маленький брат, который только что шантажировал её мансардой, а теперь сидит в квартире сына человека, который хочет отнять их землю, и чувствует себя здесь как дома.

Она покачала головой, отгоняя мысли, и принялась разбирать вещи.

Она открыла коробку, которую Глеб поставил на барный стол, и начала раскладывать содержимое так, чтобы всё выглядело естественно. Пижаму — на подушку, чтобы казалось, будто она здесь ночевала не раз. Мягкие игрушки — на край кровати, зайца рядом с мишкой, как они всегда лежали у неё дома. Косметичку — в ванную, на полочку, рядом с его гелем для душа, который пах кедром. Резинки для волос — на тумбочку, чтобы были под рукой.

Она работала быстро, сосредоточенно, и каждая вещь, которую она доставала из коробки, оставляла в этой чужой квартире частичку её самой. И когда она огляделась, ей показалось — на секунду, на мгновение, — что это место теперь напоминает её комнату. Тёплую, уютную, родную.

— Готово, — сказала она громко, закрывая пустую коробку.

В гостиной Сёма издал победный вопль.

— Я выиграл! Ты сказал, что порвёшь меня, а я выиграл!

— Первый раунд, — усмехнулся Глеб. — Всего лишь первый раунд.

Ева подошла к ним и прислонилась к окну, наблюдая за ними. Сёма сиял, Глеб улыбался, и в этой сцене было что-то такое, от чего у неё защемило сердце.

— Ну что, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — наигрались? Нам пора.

— Я есть хочу! — заявил Сёма, откладывая джойстик. — Глеб пиццу обещал.

— У тебя есть деньги? — усомнилась Ева, глядя на Глеба.

— Друг моего отца владеет сетью ресторанов. В одном из них мы сегодня были, — Глеб уже доставал телефон. — Так что, мне не нужны деньги, чтобы не умереть с голоду. Буду пользоваться этим, пока отец не узнал.

Он весело подмигнул Еве и набрав номер, заказал две пиццы — маленькую овощную для Евы, среднюю мясную для себя и Сёмы, — и когда доставка приехала, они сели ужинать. Сёма болтал без умолку — о приставке, о том, как он выиграл у Глеба, о том, что теперь он будет тренироваться и станет чемпионом, о том, Ева спит с плюшевым мишкой и зайцем, которые теперь сидели на кровати Глеба. Глеб слушал, поддакивал, иногда спорил, и Ева смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно она ненавидела этого человека. Ещё неделю назад она была уверена, что они никогда не найдут общий язык. А сейчас он сидит напротив, кормит её брата пиццей и слушает его истории с таким видом, будто это самое важное в его жизни.

— Глеб, — сказал Сёма, когда пицца была съедена, — а ты правда подаришь мне приставку? Не по-родственному, а просто?

Глеб посмотрел на Еву. Она отрицательно покачала головой — едва заметно, но он понял.

— Подарю, — сказал он, и Ева открыла рот, чтобы возразить, но он её опередил. — Чтобы ты не отнимал у неё мансарду. Пожалей её, ей же теперь придётся спать без своего любимого мишки, — усмехнулся Глеб, — Но, запомни. Приставка твоя. И ты не говоришь дедушке о помолвке. Идёт?

— Идёт! — Сёма чуть не подпрыгнул на стуле. — Ева, слышишь? Он мне приставку отдаёт!

— Слышу, — Ева улыбнулась, и в этой улыбке было что-то благодарное. — Спасибо.

— Не за что, — он пожал плечами, но его глаза, когда они встретились с её, были тёплыми.

--

Дорога обратно тянулась медленно. Сёма уснул на заднем сиденье, прижав к груди коробку, в которой уже не было Евиных вещей, но которая всё ещё пахла её домом. Глеб вёл машину, негромко играло радио, и Ева смотрела в окно, на луну, которая висела над полями, круглая, жёлтая, похожая на фонарь.

— Спасибо, — сказала она, когда джип остановился у ворот клуба. — За приставку. За лошадку. И... за то, что... ну, в общем, спасибо.

— Не за что, — повторил он, и в его голосе не было привычной насмешки.

Она сняла кольцо — маленькое, изящное, которое жгло её палец весь вечер, — и положила на приборную панель.

— Пусть пока побудет у тебя, — сказала она. — Я не могу его носить. Дедушка заметит.

Глеб взял кольцо, сжал в ладони и кивнул.

— Пока, Золотова, — сказал он.

— Пока, Смирнов, — ответила она.

Она вышла из машины, разбудила Сёму, и они пошли к дому. У крыльца она обернулась. Джип стоял на месте, двигатель работал, и в свете фар она видела его профиль — чёткий, красивый, чужой.

Она махнула рукой. Он мигнул фарами. И уехал.

--

Глеб вернулся в свою квартиру, и в ней было тихо. Слишком тихо. Он прошёл на кухню, налил себе воды, сделал глоток и замер. На тумбочке в спальне лежала её пижама — мягкая, в мелкий цветочек. На подушке сидел плюшевый заяц. В ванной на полочке стояла её расчёска, и рядом — резинки для волос, которые она забыла или оставила нарочно.

Он подошёл к кровати, взял зайца, посмотрел на него. Маленький, розовый, с оторванным ухом, которое было пришито кривыми стежками.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил он у игрушки.

Заяц молчал. Глеб усмехнулся, положил его на место, рядом с мишкой. Отошёл к окну, посмотрел на ночной город.

Её вещи были повсюду. Её запах — полевые цветы, утренняя свежесть — смешивался с его запахом, с кедром и горьковатым парфюмом, и от этого в квартире стало тепло. Обжито. Не так одиноко.

Глеб стоял у окна, смотрел на огни Москвы и чувствовал, как что-то внутри него медленно, неохотно меняется. Он не знал, что это было. Не знал, куда это приведёт. Но знал одно: сегодня он привёз её вещи в свой дом. И ему не хотелось, чтобы она их забирала.

— Идиот, — сказал он себе, глядя на своё отражение в стекле.

Заяц и медведь на подушке молчали. Но, кажется, были согласны.