Глеб лежал в темноте и смотрел в потолок. Сарай пах сеном и старой древесиной, рядом посапывал Сёма, и где-то за стеной, в конюшне, изредка всхрапывали лошади. Всё было тихо, спокойно, по-деревенски уютно. Но он не спал.

Он думал о Еве. О том, как она смеялась сегодня. О том, как смотрела на него. И о том, что она всё ещё зла. И имеет на это полное право.

Он вспомнил, как она смотрела на него вчера на дороге. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого. И понял, что не может это так оставить. Не может просто уехать утром, сделать вид, что ничего не случилось, и продолжить жить, как раньше. Он должен извиниться. По-настоящему. Не для того, чтобы вернуть сделку, не для того, чтобы получить карту, а просто потому, что она заслуживает правды.

Он вспомнил, как Сёма рассказывал за ужином о лодке, которую они с дедушкой починили, и об озере, которое светится по ночам, потому что в нём живёт русалка. Глеб тогда усмехнулся, но Сёма был так серьёзен, так убедителен, что он не стал спорить.

И теперь у него созрел план.

Он осторожно приподнялся, надел высохшую и постиранную футболку — белую, но уже не яркую, как утром, — и бесшумно выскользнул из сарая. Сёма даже не пошевелился, только перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне.

На улице было тихо. Луна висела над деревьями, заливая двор серебристым светом, и тени от веток ложились на землю, как кружево. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и пахло мятой и чем-то ещё, неуловимо сладким.

Глеб подошёл к дому. Он знал, что комната Евы — мансарда на втором этаже. Сёма рассказал, когда они шли к сараю. «У Евы комната наверху, — сказал он. — Там окошко маленькое, но если встать на цыпочки, видно озеро. Она любит туда смотреть перед сном». Глеб нашёл нужное окно — единственное, где горел свет. Ночник, наверное, или лампа.

Он нагнулся, подобрал с земли несколько маленьких камушков и кинул первый. Камушек стукнул по стеклу и упал вниз. Тишина. Глеб кинул второй. Третий. Свет в окне погас, и он уже испугался, что она ушла спать, но через секунду занавеска дёрнулась, и в окне появилось лицо.

Ева смотрела на него сверху, и даже в темноте он видел её удивление. Она открыла окно, высунулась, и её голос, громкий шёпот, разнёсся по ночному двору:

— Что ты здесь делаешь?

— За тобой пришёл, — он улыбнулся, запрокинув голову. — Пойдём погуляем? У меня есть сюрприз.

— Ты с ума сошёл? — она говорила шёпотом, но в этом шёпоте было столько эмоций, что он расслышал каждую.

— Немного, — признался он. — Может, Молния сильно легнул?

— Иди спать, — сказала она, и в голосе её послышалась усталость.

— Ева, ну пожалуйста. — Он смотрел на неё, и ему вдруг стало важно, чтобы она согласилась. — Пойдём, тебе понравится. Я обещаю.

Она помолчала, раздумывая. Потом вздохнула.

— Ладно, сейчас спущусь.

— Зачем? — он усмехнулся. — Деда разбудишь. Прыгай, я поймаю.

— Что? — она отшатнулась от окна. — Нет.

— Тут невысоко! — он подошёл ближе, протянул руки. — Я сегодня дрова колол и мешки таскал. Тебя уж точно выдержу.

— Всё равно нет.

— Ев, — он сказал это тихо, почти нежно, и сам удивился тому, как прозвучало её имя в его голосе. — Я поймаю. Честно.

Она смотрела на него. Сверху, из окна, в свете луны, она казалась почти нереальной — мягкая пижама, распущенные волосы, лицо, на котором читалась борьба между страхом и желанием. Потом она исчезла в комнате, и Глеб уже подумал, что она передумала, но через минуту она снова появилась — уже в лёгком летнем платье, с распущенными волосами, которые ветер шевелил, как водоросли.

Она села на подоконник, свесила ноги. Платье поднялось, открывая колени, и Глеб заставил себя смотреть ей в лицо.

— Точно поймаешь? — спросила она, и в её голосе было сомнение.

— Обещаю.

Она закрыла глаза, оттолкнулась и прыгнула. Глеб видел, как она летит — лёгкая, почти невесомая, как перо, как сон, как что-то, что он не должен был поймать, но не мог не поймать. Её руки обхватили его шею, она прижалась к нему, и он держал её крепко, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, испуганно, близко.

Она открыла глаза только через несколько секунд. В её взгляде было удивление, смешанное с чем-то, чего он не мог назвать.

— Обещал же, что поймаю, — сказал он, и его голос прозвучал хрипловато.

— Можешь отпускать, — она отвела глаза, и её пальцы разжались. — Благодарности всё равно не получишь. Это была твоя идея.

Он усмехнулся, отпустил её, и она отступила на шаг, поправляя платье, которое сбилось во время прыжка.

— Куда мы идём? — спросила она, не глядя на него.

— На озеро, — он кивнул в сторону леса. — Там сюрприз.

Они пошли по тропинке, и луна освещала им путь, и ветер шелестел в листве, и где-то в кустах шуршал ёжик, но Ева шла молча, и Глеб молчал тоже. Он не знал, что сказать. Слова, которые он готовил, когда стоял под её окном, куда-то исчезли, и теперь он просто шёл рядом, чувствуя, как его плечо иногда касается её плеча, и от этого касания внутри разливалось что-то тёплое.

Озеро встретило их тишиной. Вода была чёрной, гладкой, как зеркало, и луна отражалась в ней, и казалось, что там, в глубине, есть другой мир — такой же, но перевёрнутый. У берега, привязанная к старой коряге, покачивалась лодка.

Глеб подошёл к ней, оглядел. Лодка была деревянной, старой, с облупившейся краской и потрескавшимися досками. Внутри лежали два весла и ржавое ведро для воды.

— Да, — протянул он, качая головой. — Я ожидал, что будет надёжнее.

— Что, катамаран? Катер? Или яхта? — Ева стояла рядом, и в её голосе слышалась усмешка.

— Да это даже не лодка, — он потрогал борт, и доска жалобно скрипнула. — Больше на плот похоже. Мы хоть не утонем?

— Не знаю, — Ева подошла ближе, и её улыбка стала шире. — Это ведь твой сюрприз. Хочешь, вернёмся обратно, и ты ляжешь спать, чтобы старая лодочка тебя не пугала? Вдруг твои яхты обидятся, что ты изменил им с ней.

Она шутила над ним, и он это знал. И позволял. И даже ловил себя на мысли, что ему нравится, когда она так шутит. Когда смотрит на него с этой своей хитринкой, когда её губы кривятся в усмешке, когда она позволяет себе быть просто девчонкой, а не той Евой, которая всегда должна быть сильной.

— Давай, — сказал он, отвязывая лодку. — Посмотрим, кто кого.

Она села на корму, он — на вёсла. Лодка была маленькой, почти игрушечной, и они сидели так близко, что их колени почти касались. Глеб оттолкнулся от берега, и лодка бесшумно скользнула по чёрной воде, оставляя за собой расходящиеся круги.

— Ты когда-нибудь плавал на такой? — спросила Ева, глядя на воду.

— Нет, — признался он. — Я вообще на лодках мало плавал. Катера, яхты, водные мотоциклы. А чтобы на вёслах, по озеру, ночью... — он замолчал, подбирая слова. — Впервые.

— И как тебе?

Он подумал. Вода под ними была чёрной и глубокой, вокруг — тишина, только изредка где-то плескалась рыба, и луна висела над головой, огромная, круглая, такая, какой он никогда не видел в городе.

— Странно, — сказал он. — Но хорошо.

— Это самое лучшее место, — тихо сказала Ева. — Я с детства сюда хожу. Когда мне грустно, когда страшно, когда я не знаю, что делать, я прихожу сюда и просто смотрю на воду.

— И что? Помогает?

— Помогает. Вода всё забирает.

Они замолчали. Лодка медленно плыла к середине озера, и Глеб опустил вёсла, позволяя ей двигаться самой. Ева сидела, поджав ноги, и смотрела на воду, и в лунном свете её лицо было бледным, почти прозрачным.

— Знаешь, — сказала она, и в её голосе появилась та самая таинственная нотка, которую он уже начинал узнавать. — У нас тут легенда ходит. Про русалку.

— Какая легенда? — он подался вперёд.

— Говорят, давным-давно жила здесь девушка. Красивая, гордая, своенравная. Она приходила на озеро каждую ночь, купалась в нём, и однажды превратилась в русалку. И теперь, если девушка ночью искупается в этом озере, она тоже станет русалкой. И будет утаскивать мужчин на дно.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Глеба пробежали мурашки по спине. В лунном свете её глаза казались чёрными, волосы — тёмной водой, и она была похожа на ту самую русалку из легенды.

— Тебе не страшно со мной? — спросила она, и её голос звучал почти мурлыкающе. — Вдруг я злая русалка?

Глеб смотрел на неё. На её улыбку, на глаза, в которых плясали лунные зайчики, на то, как она сидит, поджав ноги, и вся она — хрупкая, светлая, почти нереальная.

— Ты, скорее, добрая девочка с фермы, — сказал он, и голос его был тихим. — И ты так часто думаешь о других, что у тебя просто духу не хватит утащить кого-то на дно.

Ева замерла. Её улыбка дрогнула, стала другой — не хитрой, не загадочной, а какой-то растерянной. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Не злость, не обиду. Что-то другое.

Потом она улыбнулась снова. Но это была уже не улыбка русалки. Это была улыбка Евы — дерзкая, смелая, которая говорит: «А вот сейчас я тебе покажу».

Она встала. Лодка качнулась, и Глеб схватился за борта.

— Ева, что ты...

Она легко прыгнула в воду. Платье её взметнулось белым облаком, и она исчезла под водой, оставив после себя только расходящиеся круги и всплеск, который разнёсся по ночному озеру.

— Ева! — крикнул он, бросаясь к борту. — Ты чего творишь?

Вода была чёрной, непроглядной. Луна отражалась на поверхности, но под ней было темно, и он не видел ничего. Ева не выныривала.

— Ева! — он перегнулся через борт, вглядываясь в темноту. — Это уже не смешно, возвращайся!

Тишина. Только круги на воде расходились, становясь всё шире.

— Ева! — его голос сорвался, и он уже не думал ни о чём, ни о том, что они посреди озера, ни о том, что он не умеет плавать так хорошо, как она. — Ева, отвечай!

Он уже собрался прыгать за ней, когда почувствовал, как что-то схватило его за руки. Длинные, холодные пальцы сжали предплечья, и он не успел даже вскрикнуть — его дернули вниз, и он ушёл под воду с головой.

Холод обжёг лицо, и на секунду он ослеп. Вода была тёмной, и он не видел ничего, но чувствовал, как её руки обхватывают его, как её тело прижимается к нему, как её волосы обвивают его лицо, как медузы.

А потом он увидел её. В лунном свете, который пробивался сквозь воду, её лицо было бледным, почти светящимся. Волосы плыли вокруг неё, как водоросли, и она улыбалась — той самой улыбкой, от которой он забыл, как дышать.

Они смотрели друг на друга в воде, и время остановилось. Глеб видел каждую её ресницу, каждую каплю, которая запуталась в её волосах, каждую чёрточку её лица, которая в лунном свете казалась такой близкой, такой родной. Он чувствовал её дыхание, такое же сбивчивое, как его, и её пальцы, которые лежали на его плечах, и её колени, которые касались его бёдер.

Она была здесь. Вся. Настоящая. Не та Ева, которая всегда должна быть сильной. Не та Ева, которая думает о других, забывая о себе. А просто Ева. Девушка с распущенными волосами, в лёгком платье, которое прилипло к телу, с глазами, которые в воде казались почти чёрными. И он смотрел на неё, и понимал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

Её лицо приблизилось. Он смотрел на неё, не отрывая взгляд, и его сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что сейчас, в эту секунду, всё может измениться. Что если он сделает этот шаг, если коснётся её губ, то обратной дороги не будет. И он хотел этого. Боялся. Знал, что нельзя. Но хотел.

Её глаза были открыты. Она смотрела на него, и в её взгляде было то же самое. Вопрос. Страх. Желание.

Он потянулся к ней, и в этот момент она оттолкнулась, вынырнула на поверхность, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по ночному озеру.

Глеб вынырнул следом, тяжело дыша. Вода стекала по лицу, волосы прилипли ко лбу, и он смотрел на неё, на эту девушку, которая плыла рядом, запрокинув голову, и смеялась так, будто только что сделала что-то очень важное.

— Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты совсем с ума сошла?

— А ты испугался? — она перевернулась на спину, глядя на луну.

— Я чуть инфаркт не получил!

— Правда? — она повернула голову, и в её глазах было что-то тёплое. — Ты испугался за меня?

— Конечно, испугался! — он не понимал, почему она смеётся. — Ты нырнула и не выныривала, и вода тут такая тёмная, что ничерта не видно...

— Ты хотел прыгнуть за мной, — сказала она, и её голос стал тише. — Я видела. Ты уже собрался прыгать.

— Конечно, хотел! — он злился, но злость была не на неё. На себя. На то, как сильно испугался. На то, как сильно ему было важно, чтобы с ней ничего не случилось. — Ненормальная! Больше никогда так не делай!

Она смотрела на него, и её улыбка стала мягче. Она подплыла ближе, и их лица оказались так же близко, как под водой.

— Не буду, — сказала она. — Обещаю.

Они плыли к берегу молча. Ева — легко, как рыба, Глеб — тяжело, борясь с холодом и сбитым дыханием. Когда они вылезли на берег, оба дрожали. Ева села на траву, обхватила колени руками, и Глеб сел рядом, чувствуя, как вода стекает по спине, как платье Евы прилипло к её телу, как её волосы, мокрые, тяжёлые, падают на плечи.

— Ты замерзла? — спросил он.

— Немного, — она не смотрела на него.

Он хотел обнять её, прижать к себе, согреть, но не решился. Вместо этого, достал из лодки какой-то плед, накрыл её плечи и просто сел рядом, глядя на луну, которая отражалась в воде, и слушал, как она дышит.

— Глеб, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным.

— Что?

— Давай попробуем притвориться влюблёнными.

Он повернулся к ней. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на воду. Её лицо было бледным, мокрые волосы прилипли к щекам, и она вся дрожала — от холода или от чего-то ещё, он не знал.

— У тебя что, истерика? — спросил он, не веря своим ушам.

— Сделка не отменяется, — сказала она, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которую он знал. — Мы будем играть пару, и в конечном итоге получим то, что нам нужно: я — конный клуб, ты — деньги отца. Идёт?

Глеб смотрел на неё. Она сидела рядом, мокрая, дрожащая, с распущенными волосами, и говорила о сделке. О деньгах. О том, что им нужно. Но он видел её глаза. И знал, что это не всё. Что-то было ещё. Что-то, чего она не говорила. И ему уже не были важны деньги отца. Но он хотел согласиться. Ради неё.

— Идёт, — сказал он. — Но мы должны играть очень убедительно. Я ведь сделал тебе предложение.

Она повернулась к нему. В её глазах, в лунном свете, было что-то, от чего у него перехватило дыхание.

— Будем импровизировать, — сказала она, и её губы дрогнули в улыбке. — Как получится.

Они сидели на берегу, мокрые, замёрзшие, и смотрели на луну, которая отражалась в чёрной воде. И где-то в лесу кричала птица, и в конюшне спали лошади, и Сёма, наверное, уже видел десятый сон. А они сидели рядом, и между ними было что-то, что нельзя было назвать сделкой. Что-то, что было страшнее любой сделки. Что-то, что только начиналось.

— Глеб, — тихо сказала Ева.

— Что?

— Ты веришь, что русалки существуют?

Она посмотрела на него. В её глазах, в лунном свете, плясали чертики.

— А ты как думаешь? — спросила он. — Я только что видел одну.

Он усмехнулся. И, не сговариваясь, они встали и пошли к дому, оставляя за спиной озеро, в котором, возможно, действительно жила русалка. Или нет. Но это уже было не важно.

Важно было то, что они шли рядом, и их плечи касались, и они оба дрожали от холода, и оба улыбались. Каждый своей улыбке. Каждый своим мыслям.