Ева проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Обычно она вставала затемно, когда небо ещё только начинало светлеть, а птицы только просыпались. Но сегодня она проспала. Или не проспала, а просто не могла заставить себя открыть глаза, потому что знала: стоит ей проснуться — и вчерашний вечер вернётся, со всеми его словами, взглядами, прикосновениями, которых не должно было быть.

Но солнце было настойчивым. Ева села на кровати, потянулась и заставила себя встать.

Ванная была маленькой, с тусклым светом и зеркалом, которое помнило ещё бабушку. Ева открыла кран, подставила лицо под холодную воду и долго стояла так, чувствуя, как капли стекают по щекам, смешиваясь с тем, что осталось от вчерашних слёз. Потом выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени, но в целом — нормально. Она справится.

Она приняла душ, смывая с себя запах вчерашнего вечера — дорогие духи Тины, табачный дым из кабинета Смирновых, чужой дом, чужую жизнь. Вытерла волосы, расчесала их и завязала в высокий хвост, туго, чтобы не лезли в лицо. Надела леггинсы, белый лонгслив, а сверху — чёрный корсет на шнуровке, тот самый, в котором ей было удобно работать: он поддерживал спину, не сковывал движений и выглядел так, будто она знала, что делает.

Она подошла к телефону. На экране горело сообщение от Аси: «Ну как всё прошло?». Ева посмотрела на него, подумала, что ответить, и набрала короткое: «Потом всё расскажу, ладно?». Ася, к счастью, не переспросила. Только прислала сердечко.

Ева убрала телефон, вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.

На кухне завтракали дедушка и Сёма. На столе стояла тарелка с кашей, стакан молока, хлеб, масло. Всё как всегда. Сёма, увидев её, отложил ложку.

— Ева, садись с нами! — крикнул он. — Дедушка кашу сварил, с маслом!

— Я потом, — ответила Ева, проходя мимо. — Мне нужно к лошадям.

— Ты даже не позавтракала! — возмутился дедушка.

— Не хочется, — бросила она уже на пороге.

Она не хотела объяснять, что сегодня ей нужно было работать. Работать, чтобы не думать. Чтобы голова была занята чем-то другим, чтобы мышцы устали, чтобы вечером, упав в кровать, не осталось сил на воспоминания.

На улице было свежо. Ночной дождь смыл пыль, и трава блестела, и воздух пах тем особенным утренним запахом, который бывает только после грозы. Ева прошла к конюшне, открыла дверь, и знакомый запах сена и лошадей накрыл её с головой.

— Доброе утро, — сказала она, заходя в денник к Молнии.

Тяжеловоз стоял, положив голову на перегородку, и смотрел на неё влажными, умными глазами. Он будто знал, что сегодня ей нужно больше, чем обычно.

— Сегодня будем работать, — сказала Ева, надевая уздечку. — Ты со мной?

Молния фыркнул, и она приняла это за согласие.

Она вывела всех лошадей на манеж. Зарю, Вьюгу, старого мерина Графа, который давно уже не работал, но сегодня был нужен, чтобы почувствовать себя нужным. И Молнию, конечно. Построила их, проверила снаряжение, и начала тренировку.

Сначала шаг. Потом рысь. Потом снова шаг. Лошади отвыкли от регулярных занятий, и Ева чувствовала это — как Заря путается в ногах, как Вьюга нервничает, как Граф тяжело дышит. Она не торопила. Давала команды спокойно, ровно, поправляла, повторяла, и постепенно движения становились плавнее, дыхание ровнее.

— Хорошо, — говорила она. — Хорошо, девочки. Ещё раз.

Она работала до полудня. Солнце поднялось высоко, и воздух стал тёплым, почти жарким. Ева сняла корсет, оставшись в одном лонгсливе, и продолжила. Дедушка несколько раз выходил из дома, смотрел на неё, но не мешал. Он знал: когда Ева в таком состоянии, лучше её не трогать.

К обеду она отпустила Графа и Вьюгу, оставив только Молнию и Зарю. Они повторяли повороты, остановки, те команды, которые когда-то знали наизусть, но забыли за время безделья. Ева чувствовала, как Молния под ней становится всё послушнее, как он ловит каждое её движение, как старается угодить. И от этого на душе становилось чуть легче.

— Ещё круг, — сказала она, и Молния, будто поняв, что ей нужно больше времени, чем обычно, послушно пошёл по кругу.

Она не заметила, как подъехала машина. Не заметила, как дедушка вышел на крыльцо, глядя на чёрный джип, который остановился у ворот. Не заметила, как из машины вышел парень в белой футболке, серых спортивных штанах и солнечных очках, и направился к ним.

Она заметила его, только когда он оказался в нескольких шагах.

Ева замерла. Молния, почувствовав её напряжение, тоже остановился. Она смотрела на Глеба, и в голове её было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии: «Зачем? Зачем он приехал?»

— Здравствуйте, — сказал Глеб, подходя к дедушке. Голос его был спокойным, почти вежливым, но Ева слышала в нём что-то новое, чего раньше не было.

— Здравствуйте, — ответил дедушка, и в его голосе было настороженное любопытство. — Вы к кому?

— К Еве, — Глеб перевёл взгляд на неё. — Мы... мы друзья.

— Друзья? — дедушка перевёл взгляд с Глеба на Еву и обратно. — Что-то я раньше тебя не видел.

— Я недавно, — Глеб, кажется, начал терять уверенность. — Мы познакомились... в университете.

— В университете, — повторил дедушка. — И как же тебя зовут?

— Глеб Смирнов.

Сказал он это так, будто бросал гранату. Дедушка замер. Его лицо, только что добродушное, стало жёстким, и в глазах появился тот самый холод, который Ева видела, когда он говорил о Смирнове-старшем.

— Смирнов? — переспросил он, и голос его стал тише, но острее.

— Да, — Глеб выдержал взгляд. — Сын Сергея Смирнова. Но вы не переживайте, — добавил он быстро, — я здесь не по его поручению. Я здесь ради Евы. И я приехал помочь.

— Помочь? — дедушка усмехнулся. — Чем же?

— Чем нужно, — Глеб пожал плечами. — Я могу... ну, не знаю... дрова поколоть. Или конюшню почистить. Или...

— Нам не нужна помощь, — холодно сказала Ева, слезая с Молнии. — Мы справимся.

— Ева...

— Ева, ну ты чего? — перебил дедушка, и в его голосе появились те самые нотки, которые Ева знала с детства. — А кто конюшню почистит? У Кузьмы сегодня выходной. Твой друг вполне сгодится.

— Дедушка...

— Правда, наряд у тебя не очень подходящий, — дедушка оглядел Глеба с головы до ног. — Белая футболка, светлые штаны... Ну да ладно, не в первый раз. Много было парней, который пытались добиться расположения Евы, пробуя поработать в конюшне. Но толку от них было мало. Не выдерживали нагрузки и сбегали.

— Дедушка, — повторила Ева, строже.

Глеб весело усмехнулся. Ева видела, как загорелись его глаза, как он с трудом сдерживает улыбку.

— Не бойтесь, не сбегу. Я парень крепкий, — сказал он, и в его голосе появилась та самая изляшняя самоуверенность, которую она ненавидела. — А одежду мне не жалко. Да и тем более, где тут можно так сильно испачкаться?

Дедушка засмеялся. Громко, раскатисто, так, что даже Ева не выдержала — уголки её губ дрогнули, хотя она всё ещё была зла.

— Смешной у тебя друг, Ева, — сказал дедушка, вытирая глаза. — Ну ладно, не буду вам мешать. Конюшни сами себя не почистят. Ева, проконтролируешь своего... друга?

Она кивнула, не глядя на Глеба. Дедушка ушёл в дом, и они остались вдвоём.

Глеб снял очки. В его глазах было что-то, чего Ева не ожидала. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое. Почти смущение.

— Прикольный у тебя дед, — сказал он.

— Зачем ты приехал? — Ева не дала ему договорить. Голос её был холодным, как вода в колодце.

— Помочь...

— Это ничего не изменит, — она смотрела на него, и в её взгляде было всё, что она не сказала вчера. — Я всё ещё тебя ненавижу. И я не соглашусь на помолвку, даже если ты отдраишь всю конюшню до блеска.

— Ауч, — Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он помолчал, потом посмотрел на неё серьёзно. — Я правда хочу помочь тебе, Ева. Просто так. Это тебя ни к чему не обязывает.

Она смотрела на него, и в голове её крутились вчерашние слова. «Ты ничего не стоишь». «Я ненавижу тебя». И вот он стоит, в белой футболке, которая, кажется, светится на солнце, и говорит, что хочет помочь. Просто так.

Она развернулась и пошла к конюшне.

— Ты куда? — крикнул он вдогонку.

— Идёшь или нет? — обернулась она. — Конюшня сама себя не вычистит.

Глеб не заставил себя ждать.

Он взял всю грязную работу на себя, и Ева, надо сказать, была совсем не против. Она давала ему самые тяжёлые задания: перекидать старую подстилку, вычистить денники, которые не трогали с прошлой недели, перетаскать мешки с опилками.

— Твои кроссовки сегодня падут смертью храбрых, — заметила она, глядя, как он стоит посреди денника, пытаясь понять, с какой стороны подступиться к куче навоза.

— Это мои любимые кроссовки, — простонал Глеб.

— Были любимыми.

Он работал, и она удивлялась тому, как он это делал. Неумело, неловко, но старательно. Он не жаловался, хотя она видела, что ему тяжело. Только иногда бросал на неё взгляды, в которых читалось: «Ну что, довольна?»

И она, честно говоря, была довольна.

— Ева, тут это... — донёсся его голос из дальнего денника.

— Что?

— Тут... это... не может быть правдой, — он выглянул, и лицо его было бледным. — Там столько навоза, что это не может быть одной лошадью. Они сюда что, всей четвёркой ходят?

— Это Молния, — Ева не сдержала улыбки. — Он у нас крупный.

— Это не крупный, это гигантский! — Глеб вышел из денника, отряхивая руки. — Ева, это нереально. Там целая гора. Я видел такие только в горах. В Альпах. Когда летал на горнолыжный курорт.

— Летал, значит, — усмехнулась Ева. — А теперь пора приземляться. Иди работай.

Она завела его в стойло к Молнии. Тяжеловоз стоял, повернув голову, и смотрел на незнакомца с ленивым любопытством. В углу стойла, аккуратно, будто специально для гостя, лежала свежая куча.

— Неет, — протянул Глеб, отступая на шаг. — Я не стану. Меня тошнит. Теперь понимаю, почему все твои парни сбегали после конюшни.

— Сам хотел помочь! — Ева скрестила руки на груди.

— Ева, эта куча больше нас с тобой! — он показывал на неё, как на доказательство своей правоты. — Это вообще конь или монстр?

— Не обижай Молнию, — Ева подошла к тяжеловозу, потрепала его по холке. — Тебе его ещё мыть.

— Что? — голос Глеба сорвался.

— А ты как хотел? — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. — Сегодня у Молнии день банных процедур. Так что выбирай: сначала убираешь кучу, потом моешь коня, или наоборот?

Глеб смотрел на кучу, потом на Молнию, который смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался. Потом снова на кучу.

— Сначала конь, — сказал он, и голос его прозвучал как приговор.

— Ммм, — протянула Ева. — Кучу оставил на десерт.

— Пожалуйста, замолчи, — он закрыл глаза. — Меня сейчас точно стошнит.

Она весело засмеялась и отошла к стене, прислонилась плечом и приготовилась наблюдать. Глеб подошёл к Молнии, протянул руку, и тяжеловоз, который обычно был ласков со всеми, вдруг повёл ухом и отступил.

— Иди сюда, коняшка, — Глеб сделал шаг вперёд. — Я не кусаюсь.

Молния смотрел на него. В его глазах, кажется, читалось: «А я кусаюсь».

— Не бойся, — Глеб протянул руку, пытаясь дотронуться до морды. — Я хороший. Ева, он меня боится?

— Он не боится, — ответила Ева, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Он тебя проверяет.

— Проверяет?

— Лошади чувствуют неуверенность. Если ты её чувствуешь, они не подпустят.

— Я уверен, — сказал Глеб, делая ещё один шаг. — Я абсолютно уверен. Я... я когда-то даже ездил верхом. В детстве. На пони. В парке.

— Это не считается, — усмехнулась Ева.

Глеб сделал последний шаг, протянул руку и почти коснулся Молнии. Тяжеловоз стоял, не двигаясь. Ева видела, как он смотрит на Глеба — с ленивым интересом, как кот, который играет с мышью, но ещё не решил, хочет ли её есть.

— Молния, — сказал Глеб, и голос его был почти нежным. — Дружище, давай знакомиться. Я Глеб. Я твоей хозяйке... ну, в общем, я...

Молния сделал шаг вперёд. Глеб замер. Потом тяжеловоз, не торопясь, развернулся, и его задние ноги оказались прямо перед Глебом. Ева не успела крикнуть.

Копыто взметнулось, и Глеб, который стоял слишком близко, не успел увернуться. Удар пришёлся в плечо, он качнулся, потерял равновесие и, взмахнув руками, полетел назад — прямо в кучу, которую так старательно обходил.

— Твою мать! — раздался его крик, и он шлёпнулся в навоз с таким звуком, будто в болото бросили камень.

Ева замерла. Молния, довольный, отвернулся и принялся жевать сено.

Наступила тишина. Глеб лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Вся его белая футболка была в тёмных пятнах, волосы прилипли ко лбу, на щеке красовалось что-то, что лучше было не рассматривать.

— Ну как там? Мягко? — предположила Ева, и её голос дрогнул.

— Это вообще не смешно!

Она не выдержала. Смех вырвался из неё, звонкий, громкий, настоящий, который Глеб ещё никогда не слышал. Она смеялась, держась за живот, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться.

— Да, да, смейся, — сказал Глеб, всё ещё не двигаясь. — Смейся, Золотова. Когда-нибудь я тоже над тобой посмеюсь.

— Ты... ты сейчас... — она пыталась говорить, но слова тонули в смехе. — Ты в навозе, Смирнов! В лошадином навозе!

— Я знаю! — крикнул он. — Я это чувствую! Всеми частями тела!

В этот момент в конюшню влетел Сёма. Он был возбуждён, взъерошен, глаза горели.

— Ева, Ева! — закричал он, не глядя по сторонам. — Ты видела, к нам там принц на чёрном джипе приехал? Это что ли ты желание у щуки попросила?

Он забежал в стойло и замер. Увидел Еву, которая смеялась, утирая слёзы. Увидел Глеба, который лежал в куче навоза, не пытаясь подняться. Перевёл взгляд с одного на другого.

— Это и есть тот самый принц? — спросил он, и в его голосе было столько разочарования, что Ева засмеялась ещё громче. — Даа... Я его как-то не так себе представлял.

— Ты знаешь, — выдохнула Ева, пытаясь успокоиться, — я тоже.

— Может, остановитесь уже? — сказал Глеб, садясь и пытаясь не трогать ничего руками, чтобы хотя бы их не испачкать. — Никто не хочет мне помочь?

Ева и Сёма переглянулись.

— Нет, — сказали они хором.

Глеб вздохнул. Попытался подняться, поскользнулся и чуть не упал снова. Ева сжалилась.

— Ладно, давай руку.

Она протянула руку, и Глеб схватил её. Но вместо того чтобы подняться, он дёрнул её на себя. Ева не ожидала, потеряла равновесие и полетела вперёд, прямо на него.

Он поймал её. В последний момент, когда она уже была готова приземлиться в ту же кучу, он подхватил её, развернул, и она упала на него сверху, но на чистую сторону — его руки обхватили её талию, не давая коснуться грязи.

Их лица оказались слишком близко. Ева видела его глаза — тёмные, с длинными ресницами, в которых отражался свет, падающий из окна. Видела, как на его губах появляется улыбка — довольная, наглая, но почему-то не раздражающая. Видела, как на щеке у него прилипла соломинка, и ей безумно захотелось её убрать.

— Ты специально? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось.

— Нет, — ответил он, и его дыхание коснулось её лица. — Просто...

Конюшню разрезал звонкий хохот Сёмы. Мальчишка стоял в дверях, держась за живот, и смеялся так, что слёзы текли теперь по его щекам.

— Вы тут что, лежбище решили устроить? — он пытался говорить, но слова тонули в смехе.

Ева оттолкнулась от Глеба, поднялась, отряхнулась. Глеб тоже встал, на этот раз сам.

— Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ, — сказала Ева, и в её голосе не было злости, только усталое смирение.

— Совместный? — Глеб улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда чесались руки.

— Заткнись, — отрезала она, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я иду к себе. А ты идёшь в летний душ на улице. Там нет тёплой воды, но тебе не помешает охладиться.

Она вышла из конюшни, чувствуя на себе его взгляд, и пошла к дому, стараясь, чтобы шаги были ровными, уверенными, не выдающими того, что творилось у неё внутри.

— Ева! — крикнул он вдогонку.

— Что?

— Ты меня простила?

— Ещё нет.

— Ладно, я подожду.

Она не ответила. Только ускорила шаг.

--

Летний душ был холодным. Глеб стоял под ледяной водой, смывая с себя навоз, солому и всё, что ещё успело прилипнуть за этот безумный день, и чувствовал себя странно. Он был грязным, замёрзшим, униженным, но почему-то улыбался.

Он вспоминал, как она смеялась. Как смеялась, когда он упал в навоз. Звонко, искренне, так, что её смех, казалось, заполнил всю конюшню. И как она смотрела на него, когда лежала сверху, — растерянно, испуганно, но в её глазах было что-то ещё. Что-то, чего он раньше не видел.

Он вышел из душа, вытерся полотенцем, которое оставила для него Ева, и надел чудом уцелевшие спортивные штаны. Футболка была безнадёжно испорчена, и он стоял, раздумывая, что делать, когда к нему подошёл дедушка.

— Держи, — сказал он, протягивая топор. — Пока вода не согрелась, дрова поколем. Не мёрзнуть же.

— У вас есть во что переодеться? Футболка... рубашка? — спросил Глеб.

— Какая рубашка? — дедушка усмехнулся. — В лесу все мужики с голым торсом ходят. Нечего стесняться.

Глеб хотел возразить, но дедушка уже отошёл. Он взял топор, подошёл к колоде, и начал колоть.

Сначала получалось плохо. Полено уходило в сторону, топор застревал, руки скользили. Но потом он поймал ритм. Удар, раскол, следующее полено. Удар, раскол. Работа была тяжёлой, непривычной, но в ней было что-то успокаивающее. Как занятия в зале. Когда мышцы работают, голова отключается.

Он не заметил, как рядом появился Сёма. Мальчишка сел на чурбак и смотрел на него с любопытством.

— Ты правда друг Евы? — спросил он.

— Правда, — Глеб поднял топор.

— А почему я тебя раньше не видел?

— Мы недавно познакомились.

— А почему ты приехал?

Глеб опустил топор. Посмотрел на мальчишку. В его глазах было то же упрямство, что и у Евы, и та же прямота.

— Потому что мне нужно было кое-что исправить, — сказал он.

— Что исправить?

— Глупость. Которую я сделал.

Сёма, кажется, удовлетворился ответом. Он помолчал, потом спросил:

— А у тебя есть приставка?

— Есть, — Глеб ударил по полену, и оно раскололось с треском.

— Я так и понял, — Сёма оживился. — Раз у тебя такой джип есть, то и приставка точно найдётся!

Глеб усмехнулся, но не ответил. Сёма продолжил:

— А во что ты играешь?

— Во всё.

— В «Старкрафт»?

— Нет, парень, это не для приставки.

— Да откуда я знаю? У меня ж её нет, — возмутился Сёма, подпрыгнув на чурбаке, — А мы с Деном играем! Ты, кстати, Дениса знаешь? Он тоже друг Евы. Только он не такой крутой, как ты.

— Не такой крутой? — Глеб поднял бровь.

— Ну, у него джипа нет, — серьёзно сказал Сёма. — И приставки тоже нет. Но он в «Старкрафте» рубит! Как ты думаешь, на приставке круче, чем на компе? Можёт, Ден всё таки круче?

— Я круче. И приставка у меня круче, — не задумываясь, ответил Глеб.

— А поиграть дашь?

— Дашь? — Глеб усмехнулся. — Приезжай в гости — поиграем.

— Правда? — Сёма чуть не слетел с чурбака. — А когда?

— В любое время, — Глеб поднял топор. — Как дрова поколю.

— Я помогу! — Сёма вскочил.

— Сиди, — Глеб кивнул на чурбак. — Смотри и учись.

Он колол, а Сёма смотрел и задавал вопросы. О приставках, о машинах, о том, какой у него дом, есть ли собака, летал ли он на самолёте. Глеб отвечал, и удивлялся тому, как легко с этим мальчишкой. Он не задавал неудобных вопросов. Не оценивал. Просто слушал.

Ева вышла из дома в чистой одежде, с высушенными волосами, и замерла на крыльце.

Она видела, как Глеб колет дрова. С голым торсом, потому что его футболка, кажется, не выжила после падения. И его мышцы двигались под кожей, и пот блестел на плечах, и он был... она поймала себя на мысли, что засмотрелась. Что ей нравится на него смотреть. И от этого стало стыдно.

Она встряхнула головой и подошла к ним, бросила в Глеба старую дедовскую джинсовую рубашку, которую нашла в шкафу.

— Всё, что нашла, — сказала она, стараясь не смотреть на его торс.

— Да мне и так нормально, — он поймал рубашку, но надевать не спешил, будто наслаждаясь тем, что Ева не знает, куда деть глаза, чтобы не смотреть на его торс.

— Не нормально, — отрезала она. — Одевайся давай, лошадей смущаешь.

Глеб усмехнулся, но послушался. Рубашка была ему в пору. Дедушка носил её в молодости, когда был в хорошей форме от постоянных тренировок с лошадьми.

— Идём ужинать, — сказала она и пошла к дому.

Ужинали они на веранде. Дедушка достал из погреба солёные огурцы, Сёма накрыл на стол, а Ева сварила картошку и пожарила грибы, которые нашла в морозилке. Глеб сидел на лавке, в чужой рубашке, с мокрыми после душа волосами, и чувствовал себя странно.

Он привык к ресторанам, к белым скатертям, к тому, что еду приносят на подносах. А здесь пахло картошкой и укропом, и тарелки были разными, и вилки, кажется, помнили ещё прошлый век.

— Ешь, не стесняйся, — сказал дедушка, пододвигая к нему тарелку с грибами. — Ева, налей ему компот.

— Сам нальёт, — фыркнула Ева, но всё же подвинула кувшин ближе к нему.

— А ты, я смотрю, не промах, — дедушка смотрел на Глеба, и в его глазах уже не было той настороженности, что утром. — Дрова колоть умеешь. Лошади тебя терпят. Хотя, — он усмехнулся, — Молния тебе сегодня показал.

— Это был несчастный случай, — сказал Глеб, и все засмеялись.

— А ты откуда знаешь? — спросил Сёма. — Тебя же там не было!

— А я всё знаю, — дедушка подмигнул. — У меня тут свои источники.

Сёма, кажется, не понял, но спорить не стал. Он навалил себе полную тарелку и принялся есть, не переставая болтать. Рассказывал о рыбалке, о щуке, которая теперь живёт в пруду, о том, что они с дедушкой починили лодку, и теперь можно будет плавать.

Глеб слушал, и ему было хорошо. Непривычно, странно, но хорошо.

— Глеб, — позвал Сёма, когда ужин подходил к концу.

— Что?

— А ты останешься? У нас в сарае место есть. Дедушка говорит, там можно спать. Я с тобой, если хочешь?

Глеб посмотрел на Еву. Она отрицательно качнула головой и стрельнула глазами так, что он всё понял.

— Я, наверное, поеду, — сказал он.

— Оставайся, — сказал дедушка, и в его голосе не было вопроса. — Темно уже, дорогу не видно. А утром поможешь ещё. У нас тут дел много.

— Я...

— Оставайся, — повторил дедушка, и Глеб понял, что спорить бесполезно.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо.

Он перевёл взгляд на Еву. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Не злость. Не обида. Что-то другое.

— Сарай вон там, — сказала она, кивая в сторону. — Полотенце я дала, одеяла там есть. Развлекайся.

— Спасибо, — сказал он, и она кивнула, не ответив.

--

Сарай оказался не таким страшным, как он думал. Пахло деревом и сеном, на полу лежали старые матрасы, накрытые чистыми простынями, а на стене висела керосиновая лампа. Сёма притащил одеяла, устроился рядом и, кажется, уснул в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Глеб лежал, смотрел в потолок, на котором играли тени от лампы, и думал. О том, как сегодняшний день перевернул всё, что он знал о себе. О том, как она смеялась. О том, как смотрела на него, когда лежала сверху. О том, как сказала: «Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ».

Он улыбнулся в темноте.

— Глеб, — раздался сонный голос Сёмы.

— Что?

— А ты правда друг Евы?

— Правда.

— А почему она на тебя злится?

Глеб помолчал.

— Потому что я сделал глупость, — сказал он. — Большую глупость.

— А ты исправишь?

— Постараюсь.

Сёма помолчал, потом сказал:

— У неё много друзей, но она никого из парней к себе близко не подпускает. Понимаешь? Никого. Ей нужен кто-то... свой.

— Свой, — повторил Глеб.

— Ну да. Кто будет рядом. Кто не бросит. Кто...

Сёма не договорил. Он уснул, уткнувшись носом в одеяло, и его дыхание стало ровным.

Глеб лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что сказал Сёма. «Ей нужен кто-то свой». И впервые за долгое время ему захотелось стать этим «своим». Не для сделки. Не для карты. Не для того, чтобы доказать отцу, что он чего-то стоит.

Просто так.

За окном запел соловей, и где-то в конюшне фыркнула лошадь, и этот мир, такой чужой ещё вчера, сегодня казался ему почти родным.

Он закрыл глаза и улыбнулся.