Дорога от особняка Смирновых до конного клуба тянулась бесконечно. Огни города давно остались позади, сменившись темнотой лесных массивов и редкими фарами встречных машин, но Глеб всё ещё не сказал ни слова. Ева молчала тоже. Она смотрела в окно, на чёрное небо, на котором не было ни одной звезды — тучи затянули горизонт, обещая грозу, — и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не могла дать выхода.

Рядом, за рулём, Глеб был напряжён. Его пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки, и он смотрел прямо перед собой, не глядя на неё. Тишина в салоне была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Ева не выдержала первой.

— Какого чёрта, Глеб? — слова вырвались из неё с такой силой, что она сама испугалась. — Что ты сделал? Зачем ты это сделал?

Она кричала. Она не помнила, когда в последний раз кричала на кого-то, но сейчас голос её дрожал от ярости, и она не могла, не хотела его сдерживать.

— А ты зачем согласилась? — ответил он, и в его голосе тоже слышалось напряжение. Нервное, злое, такое же, как у неё.

— Я не знаю! — Ева развернулась к нему. — Понятия не имею! Я растерялась! Мне никогда не делали предложение!

— То есть, ты бы любому «да» сказала? — он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение.

— Любому, кроме тебя! О чём я вообще думала? Мне надо было убить тебя прямо там! — закричала она. — Вместо ответа! Для чего ты вообще устроил этот цирк? Из-за желания вернуть кредитку? Боже, как же ты меня бесишь, Смирнов!

— Да мне уже плевать на кредитку, — прорычал он, и его голос стал громче. — Просто они стояли там, говорили, какой я тупой и безответственный. Удивлялись, как ты могла в меня влюбиться...

— И что ты сделал? — Ева не дала ему договорить. — Сделал предложение первой встречной? Той, с которой у тебя сделка?

— Ты не первая встречная! — выпалил он, и машина на секунду вильнула, прежде чем он снова выровнял её.

Ева замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неуклюжие, непоправимые. Глеб тоже молчал, глядя на дорогу, и в его лице было что-то, чего она раньше не видела. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое.

— Ладно, — сказал он, и голос его стал тише. — Ладно. Нам теперь нужно успокоиться и решить, что делать дальше.

— Как что делать? — Ева почувствовала, как гнев снова поднимается в ней. — Разве это не очевидно? Скажи им, что мы расстались. Или что я сбежала. Или что умерла! Сделай хоть что-нибудь, я не хочу за тебя замуж!

— Если ты думаешь, что я об этом мечтаю, Золотова, — его голос снова стал жёстким, — то ты ошибаешься. Я не хочу жениться на девочке с фермы.

— Спасибо, очень приятно! — Ева почувствовала, как слова режут её изнутри. — Не мог подумать об этом до того, как встал передо мной на одно колено?

Глеб резко свернул на обочину. Машина дёрнулась, скрипнула тормозами, и он заглушил двигатель. Повернулся к ней, и в его глазах было что-то, от чего Ева на секунду забыла, что хотела сказать.

— Что ты делаешь? — спросила она, и голос её прозвучал тише.

— Пытаюсь решить нашу проблему, — сказал он, и в его голосе не было прежней злости. Только усталость.

— Нашу?

— Да, Ева, нашу! — он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что она на секунду замолчала. — И своей истерикой ты не помогаешь.

Она хотела возразить, хотела сказать, что у неё есть полное право на истерику, но слова застряли в горле. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и попыталась привести себя в чувство. Сердце колотилось где-то у горла, дыхание было прерывистым, и она никак не могла успокоиться.

Глеб молчал. Она дала ему несколько секунд тишины, и в этой тишине его мозг, кажется, работал с удвоенной силой. Когда он заговорил, голос его был спокойным, почти деловым.

— Нам не обязательно доводить до свадьбы, — сказал он.

— Намнельзя доводить до свадьбы, — поправила она, не открывая глаз.

— Да. Так что... — он помолчал. — Мы можем просто поиграть в помолвку. Сделать вид, что любим друг друга. За это время я поговорю с отцом, решу вопрос с конным клубом. А потом мы просто расстанемся. Скажем, что не сошлись характерами. Идёт?

— И сколько мы будем притворяться? — Ева открыла глаза и посмотрела на него.

— Месяц.

— Месяц? — она выпрямилась. — Смирнов, ты с ума сошёл?

— Месяц — это не так много, Ева! — он повернулся к ней, и в его глазах была мольба, которую она не хотела замечать. — За это время я улажу вопрос с отцом.

— Месяц — это катастрофически много! — она чувствовала, как гнев снова поднимается в ней, горячий, неудержимый. — Я не стану притворяться! Это просто безумие! Знаешь что? Ты рехнулся.

Она не дождалась ответа. Открыла дверцу, выскочила из машины и пошла по обочине, в темноту, в ночь, куда угодно, только чтобы не сидеть рядом с ним, не слушать его безумные планы.

— Ева! — услышала она его голос за спиной. — Ева, да послушай меня!

Она не обернулась. Шла быстро, почти бежала, и ветер бил в лицо, и тучи над головой сгущались, и где-то далеко в темноте мелькали фары редких машин. Каблуки подкашивались, и Ева зарычала, сняв их и подхватив на пальце, продолжила идти пешком, не сбавляя скорость.

— Мы просто поиграем в помолвку месяц! — крикнул он догоняя. — Что в этом такого?

— Что в этом такого? — она резко развернулась, и он чуть не налетел на неё. — Ты вообще себя слышишь?

Она стояла перед ним, в чёрном платье, босиком, держа в руках шпильки, в которых невозможно было идти по грунтовой дороге, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо. И в ней было столько ярости, столько горечи, столько всего, что она копила годами, что Глеб на секунду отступил.

— Я переступила через свою гордость, — сказала она, и голос её дрожал. — Я согласилась стать твоей девушкой на один вечер. На один вечер, Смирнов! Но ты всё испортил своим идиотским предложением! И всё почему? Потому что хотел доказать брату и отцу, что ты чего-то стоишь?

Она толкнула его в грудь. Не сильно, но он качнулся.

— Ты ничего не стоишь, Смирнов! — она толкнула его снова. — И твои обещания ничего не стоят!

— Ева...

— Я познакомилась с твоим отцом, — перебила она, и голос её стал тише, но в этой тишине было что-то страшное. — И теперь я понимаю, что он не отступится. Он сделает всё, чтобы получить землю, которая принадлежит моей семье. И ты знал это. Знал с самого начала!

Глеб молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не хотела видеть. Правду.

— И что ты сделал? — продолжала она, и слёзы подступали к горлу, но она не позволяла им пролиться. — Ты сказал мне правду? Нет! Ты предложил девушке, которую едва знаешь, играть с тобой в любовь! И это всё, потому что твоя семья задела твоё хрупкое эго! На меня тебе было плевать изначально!

— Ева, это не так, — сказал он, и голос его был глухим.

— Не так? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты пришёл ко мне на пересдачу, потому что тебе нужны были деньги. Ты предложил мне сделку, потому что тебе нужна была девушка для родителей. Ты сделал мне предложение, потому что тебе нужно было доказать брату, что ты чего-то стоишь. Где здесь я, Смирнов? Где в этой истории есть я?

Она стояла перед ним, беззащитная, хрупкая в этом чёрном платье, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо, и в её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Только гордо вздёрнула подбородок и смотрела на него с ненавистью.

— Я ненавижу тебя, Смирнов. Не смей подходить ко мне.

Она посмотрела ему в глаза. Разочарованно. Спокойно. Так смотрят на человека, которого хотели бы уважать, но больше не могут. И развернулась.

На дороге показались фары. Ева подняла руку, и старая «Нива» притормозила. Из окна выглянул мужчина в кепке, с усами, с добрым лицом.

— Вам куда, девушка?

— В сторону конного клуба Золотовых, — сказала Ева, открывая дверцу. — Подбросите?

— Садись. Я как раз в ту сторону.

Она села в машину, хлопнула дверцей. «Нива» тронулась, и в зеркале заднего вида она видела, как Глеб стоит на обочине, смотрит ей вслед. Его фигура становилась всё меньше, пока совсем не исчезла в темноте.

Она смотрела, пока могла. А потом отвернулась.

— Девушка, вы как? — спросил водитель, косясь на неё.

— Нормально, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Спасибо.

Глеб стоял на обочине и смотрел, как красные огни «Нивы» тают в темноте. Он стоял так минуту, две, пять. Потом развернулся и пошёл к машине.

Сел за руль. Повернул ключ зажигания.

Двигатель чихнул, чихнул ещё раз и заглох.

Глеб повернул ключ снова. Тишина. Посмотрел на приборную панель. Датчик бензина мигал красным, настойчиво, насмешливо, как будто издевался.

— Да твою мать! — он ударил ладонями по рулю, и звук разнёсся по пустой дороге. Ударил ещё раз. И ещё.

Потом замер, тяжело дыша. Опустил голову на руль и закрыл глаза.

В голове крутились её слова. «Ты ничего не стоишь, Смирнов. И твои обещания ничего не стоят». «Где в этой истории есть я?». «Я ненавижу тебя».

Она была права. Она была права во всём. Он пришёл к ней, потому что ему нужны были деньги. Он предложил сделку, потому что ему нужна была девушка для родителей. Он сделал предложение, потому что не выдержал взгляда отца, который смотрел на Антона с гордостью, а на него — как на пустое место.

Он не думал о ней. Ни разу.

А она — она пришла в чёрном платье, говорила о нём так, будто он был человеком, защищала его перед братом, сказала, что он хороший. И всё это — ради сделки. Ради обещания, которое он даже не знал, сможет ли выполнить.

— Идиот, — сказал он себе в тишину. — Какой же ты идиот.

Он поднял голову, посмотрел на дорогу. Темнота, ни одной машины, только ветер шумит в придорожных кустах, да где-то вдалеке собирается гроза.

Он достал телефон. Набрал номер эвакуатора, сказал адрес. Потом откинулся на сиденье, закрыл глаза и попытался не думать о том, как она смотрела на него перед тем, как уйти. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого.

«Нива» остановилась у ворот конного клуба. Ева вышла, поблагодарила водителя, и машина уехала, оставив её одну перед калиткой.

Дом спал. Окна были тёмными, только в конюшне горел тусклый ночник, и где-то внутри слышалось мягкое фырканье — Молния, наверное, почувствовал её и ждал яблоко.

Ева постояла у ворот, глядя на дом, на конюшню, на пруд, в котором жила щука, на беседку с гирляндой, которая сейчас, в темноте, казалась просто сплетением проводов. И чувствовала, как что-то внутри неё медленно остывает.

Она не жалела о том, что сказала. Каждое слово было правдой. Но почему-то на душе было не легче.

Она вошла в дом, тихо, чтобы не разбудить дедушку и Сёму, поднялась в свою мансарду. Сняла платье, повесила его на плечики — завтра нужно будет вернуть Асе. Смыла макияж, распустила волосы, которые всё ещё пахли духами Тины и табачным дымом из кабинета Смирновых.

Легла в кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, на котором играл свет от уличных фонарей.

Она думала о Глебе. О том, как он стоял на обочине, когда она уезжала. О том, что сказал: «Ты не первая встречная». О том, как смотрел на неё в баре, когда она ела бургер. О том, как приехал за ней, потому что она не отвечала на звонки.

Она думала о том, что, возможно, он не такой, каким хочет казаться. Что, возможно, за всей этой наглостью и самоуверенностью скрывается кто-то, кто просто не знает, как быть другим. Как быть настоящим.

Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто хотела спать. Хотела забыть этот вечер, это платье, этот блеф, это предложение, которое она никогда не должна была принимать.

Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Растерянное. Уставшее. Почти живое.

— Идиот, — прошептала она в темноту. — Какой же ты идиот.

За окном сверкнула молния, и через секунду гром расколол небо пополам. Начался дождь. Крупный, летний, такой, который смывает всё — следы на дорогах, пыль с листьев, и, может быть, даже следы глупых решений, принятых в этом бесконечном, неправильном дне.

Ева свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку, и позволила себе то, что не позволяла уже очень давно. Она заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от усталости, от того, что этот день, начавшийся с надежды, закончился ничем. От того, что она снова поверила — на секунду, на мгновение — в то, что человек может быть другим. И снова ошиблась.

Глеб доехал до города на эвакуаторе, оставил машину в сервисе и шёл домой пешком, потому что денег на такси не осталось. В квартире было темно и тихо, и это было хорошо — он не хотел слышать ничьих голосов. Не хотел говорить. Не хотел думать.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Сделал глоток и поставил бутылку обратно.

Не хотелось.

Он подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Огни, которые раньше казались ему россыпью бриллиантов, сегодня выглядели чужими, холодными, ненужными.

Он закрыл глаза, и перед ними снова возникло её лицо. Растерянное, когда он опустился на колено. Испуганное, когда она сказала «да». И потом — разочарованное. Спокойное. Чужое.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит на неё, когда увидит снова. Но знал одно: он должен исправить то, что сделал. Не ради сделки. Не ради карты. Ради неё.

Потому что впервые в жизни ему было не всё равно, что о нём думает кто-то другой. И это было страшнее, чем любые обещания, которые он давал.