Я перестал думать о ноге.

Не решил перестать — просто перестал. Ноги не было, трибун не было, был только этот занесенный надо мной серый кулак и то единственное, что у меня еще оставалось. Не в ногах, а глубже, в затылке, где Дух Зверя концентрировался все плотнее и гуще с каждым моим боем.

Я не тянул его наружу, как пламя, — это было невозможно. Просто толкнул туда все, что во мне еще было, весь остаток, не считая и не жалея. Дух Зверя, копившийся всю осень где-то на грани, под этим толчком сдвинулся и прорвался.

В голове коротко и сухо щелкнуло, будто встал на место сустав.

И мир переменился. Нет, снаружи все осталось как было: песок, купол, серый кулак. Переменился я. Кулак, который шел на меня, вдруг пошел медленнее. Я успевал разглядеть, как с каменной корки сыплется пыль, как напрягается под нею плечо.

В тело хлынуло плотное тепло, прошло по мышцам и жилам до самых ступней. Больная нога под бинтом не зажила, конечно, но боль в ней словно отодвинулась: я ее чувствовал, но она мне больше не мешала. Дух Зверя развернулся в затылке шире прежнего, зрение со слухом сделались резче, а само время будто загустело и пошло медленнее.

Я поднялся с колена прямо под его удар — не уходя от него, а навстречу. Каменный кулак прошел над плечом так близко, что шоркнул по ткани халата. Я пропустил его впритык, и в тот же миг, снизу вверх, без замаха, вонзил меч ему под локоть.

Именно сейчас, в первый раз за весь бой, я наполнил его пламенем по-настоящему. Толкнул в лезвие Дух, и алый огонь вспух и загудел, налился тяжестью и жаром, а режущий удар вошел в каменную корку не вскользь, как до того, а насквозь.

Корка лопнула с треском, как лопается обожженный горшок, брызнула серой крошкой, и под ней клинок достал руку. Граненый взревел, отдернул руку, и его развернуло вполоборота, открыло.

Я уже не жалел ногу, потому что ноги для меня сейчас не существовало. Шагнул к противнику вплотную, на больную, и она выдержала, потому что иное не принималось. Перехватил меч одной рукой прямо за лезвие, чтобы усилить контроль, и тяжелым шаром навершия ударил в челюсть.

Весь вес, мой и меча, и тот горячий Дух, что еще гудел в стали, я собрал в одну точку и вбил снизу вверх. Голова Граненого дернулась назад, каменная корка треснула, ноги его на миг оторвались от песка, и он рухнул на спину всей своей тяжелой тушей, подняв облако пыли. И уже не встал.

Судья объявил победителя, и я, услышав вердикт, рухнул навзничь, потому что после этого сверхнапряжения меня не держали уже обе ноги.

А трибуны тем временем не просто взорвались, они неистовствовали. Тысячи человек, только что чуявшие близкое поражение слабака, увидели, как слабак за две секунды размотал Круг двумя движениями.

Рев был такой, что купол Духа надо мной пошел дрожью. Отыгрыш из ямы любили куда больше чистой победы.

Я полежал еще немного, позволяя телу отойти, потом все-таки встал, пошатываясь, взял меч, повернулся к трибунам и обеими руками поднял его над головой, как и всегда. Без огня — у меня не было на это сил. Но, по ощущениям и гулу, такой жест понравился людям даже больше.

Потом опустил меч и пошел к воротам. На левую наступал совсем криво, припадая, и не прятал этого.

В комнате под трибунами я сел на лавку, снял маску и какое-то время просто дышал, упершись локтями в колени. Затылок жгло сытым горячим жаром, и я знал, что это: Дух Зверя улегся на новой грани и обживал ее. Пик Роста.

То, к чему я полз с весны и боя со змеем, пришло разом, на колене под занесенным кулаком, потому что иначе, видно, и не приходит. Для этого и нужна была арена, нужен был край, на котором либо ляжешь, либо перешагнешь: на тренировке, в безопасности через эту грань я полз бы еще неизвестно сколько.

Задрал штанину. Бинт промок насквозь, кровь шла снова, удар каменным кулаком разорвал то, что вчера успело прихватиться. Я перетянул заново. Максим вошел через какое-то время с двумя конвертами, посмотрел на меня, на ногу, покачал головой.

— Ты ненормальный, — сказал он. — Я тридцать лет на свете живу, пятнадцать тут, и нормальных среди тех, кто сражается на арене, не встречал, но ты вообще отмороженный.

— Приму за комплимент.

— Он и есть, — буркнул он и отдал конверты. — Здесь, как и обещал, твоя доля от моей ставки и премиальные от арены, плюс немного сверху за зрелищность. Отыгрыш дороже чистой победы, как я тебе и говорил.

Я заглянул в конверты, прикинул в уме. Выходило максимально впритык. Мне придется экономить, деля Камни на части и прорываясь на минимальном пределе, что потенциально скажется на длительности прорывов, а это будет означать прогулы занятий.

Но мне уже было все равно. Единственным способом выжить и остаться на свободе, не пускаясь в бега, после новогодней угрозы Георгия, как я понял за эти девять дней, становился турнир. На нем я должен показать себя настолько хорошо, чтобы по возвращении в Вязьму смог просто послать Георгия с его обвинениями.

Так что прорыв мне был нужен кровь из носу, и даже если на третий курс попаду в Б, В или Г-класс из-за неуспеваемости — плевать. Я положил конверты во внутренний карман и стал складывать костюм Пламенева в мешок.

На январском холоде нога задеревенела, но хотя бы болеть стала поменьше.

* * *

Сбор в тот вечер шел, как все сборы у Селезнева: чайник под вязаной грелкой, разномастные кружки на столе и лампа под зеленым стеклом. За окном кончался январь, на стекле под занавеской намерз белый узор.

Я сидел с краю, как и в прошлый раз, брошь с золотым крылом чуть оттягивала ткань у горла. Виктор сидел напротив, Марина рядом с ним. Федя на этот раз сел рядом с Селезневым, внимательно его слушая или по крайней мере делая вид.

Селезнев недолго говорил про обстановку, и я слушал вполуха, ловя только то, что цепляло за меня или за моих, а цепляло сегодня мало. Но зимой по уезду стало тише, чем было осенью, так что, собственно, я особо ничего и не терял.

Когда Селезнев перебрал все, что собирался, и закрыл папку, Федя поставил кружку на стол.

— Михаил Аркадьевич, еще не все. — Голос у него был ровный, но какой-то… плаксивый, что ли. Не в том смысле, что он канючил или как-то ныл, а просто явно понимал, что дальнейшие слова Селезневу не понравятся, и заранее готовился к этому. — Я прошу разрешения на поединок с Червиным. Один на один, но на этот раз с оружием, чтобы окончательно все решить.

М-да. Что-то мне прямо не везло со всеми Федорами в жизни.

Селезнев снял очки, протер их краем рукава, надел обратно.

— Нет, — сказал он, наконец. — Эта история между вами тянется с лета, ты на каждой встрече это вспоминаешь, я уже достаточно слышал. Хватит.

— У меня… — Федя замялся. — У меня на этот раз другая мотивация.

— И какая же?

— Я… — он явно сам не верил в то, что собирался сказать, — хочу понять, стою ли я того, чтобы сидеть с ним за одним столом.

Сказано это было так, будто речь шла о нем, а не обо мне, и в этом был расчет. Не придерешься: человек хочет проверить себя, а не задеть другого. Но за столом все прекрасно понимали, что под этим лежало.

— Я сказал нет, Федор, — повторил Селезнев, и в его голосе прибавилось металла. — Ты Маг Первого Круга, он — студент без Круга. Я не для того собираю ячейку, чтобы вы задирали тех, кто еще не прорвался, и калечили друг друга из-за старых обид.

— Я не собираюсь его калечить. — Федя окончательно перешел на почти детское заискивание, хотя уже по формулировке было понятно, как, по его мнению, закончится этот бой. — Один чистый бой, до явного исхода, при вас. Как бы это ни закончилось, я замолчу навсегда, вы от меня больше про это не услышите. А если правы вы и место за столом дается за дело, то Червину и бояться нечего. Разве нет?

Драться я не хотел. Не из страха, которого перед Федей у меня не было, а потому, что поединок мне ни к чему. Самым безопасным было отказаться, и мне за это ничего бы не было. Но придурки заслуживали того, чтобы им хорошенько надавали по лицу.

— Хорошо, — сказал я.

Селезнев перевел взгляд на меня. Федя тоже — в первый раз за вечер прямо.

— Червин.

— Я согласен, Михаил Аркадьевич. — Я отставил кружку. — Вопрос и правда лучше закрыть, чем таскать его дальше еще год. Один раз, при всех, и больше к нему не возвращаемся. Если вы позволите.

Селезнев молчал секунду, глядя на меня поверх очков, и я понял: он прочел все, что я не сказал вслух.

— До явного исхода, без увечий, — сказал он наконец и встал. — Оба меня поняли?

— Понял, — сказал я.

Федя только кивнул.

И снова, как и полгода назад, мы добрались до тренировочного зала, только на этот раз предварительно зашли в общежитие А-класса за нашим с Федей оружием.

На повороте лестницы Марина оказалась рядом и глянула на меня сбоку. В ее взгляде было то, чего она не говорила вслух: что ей это не нравится и что, случись плохое, вмешается, разрешали ей или нет. Я слегка качнул головой: не понадобится. Она явно не поверила, но отстала.

Селезнев встал у стены, скрестив руки, Виктор и Марина — рядом, не садясь. Свидетели, как Федя и хотел.

Я встал в стойку со своим топором. Нога уже давно зажила, к тому же он весил меньше, чем меч, так что никаких проблем не должно было возникнуть.

Федя обнажил свое оружие. У него это был один легкий клинок с изогнутым лезвием, вроде скимитара, какими бьются южане. Под скорость и под рез на проходе. Он покрутил им кистью, разминая запястье, и сталь тонко и зло свистнула в воздухе.

Потом встал ровно, опустив клинок, и посмотрел на меня без той кипящей злости, что я помнил с лета. Злость в нем была, очевидно, но она ушла глубоко и остыла, и от этого он стал опаснее, чем был.

Селезнев коротко кивнул, и Федя тут же пошел в атаку.

Он взял темп сразу, без разведки: короткая серия, два режущих наискось, смена угла и еще два с другой стороны. Двигался он быстро, легко, переставляя ноги мелко и часто, и клинок шел не по широкой дуге, как тяжелое оружие, а коротко, кистью, выхлестывая то в плечо, то в бедро.

Я повел топор навстречу и опоздал: его уже не было на том месте, а вдоль моего предплечья протянулась горячая полоса. Скимитар достал.

Глянул мельком: рукав распорот, под ним кожа разошлась тонкой красной чертой. Неглубоко. Полгода назад такой рез точно достал бы мышцы, но с тех пор я прошел немало позиций, к тому же научился куда лучше управлять искрой: усиление белым пламенем также работало на прочность тканей.

То, что для другого стало бы раной, для меня было царапиной, которая жгла, но не мешала. Это я знал про себя и на это рассчитывал. Это и была вся моя ставка в сегодняшнем бою.

Первое время я еще пробовал достать его топором, держать на расстоянии, не подпускать. Не вышло. Тяжелое оружие было хорошо там, где есть простор и время на замах, а Федя не давал ни того ни другого. Он влетал внутрь дуги раньше, чем я доводил ее до середины, резал и тут же выскальзывал, и мой топор раз за разом проходил там, где Феди уже не было.

Гоняться за быстрым противником с тридцатью килограммами в руках было все равно что ловить ласточку сачком. Так что я бросил эту затею.

Дальше все пошло одинаково и долго. Федя кружил вокруг меня, быстрый, неутомимый, и резал, куда дотягивался. Я держал центр, поворачивался за ним всем корпусом, прикрывал топором лицо, горло, подмышки, пах — все самые уязвимые места, а остальное отдавал.

Кровь выступала и тут же подсыхала по краям порезов, рукава и штанины быстро превратились в лохмотья, намокли и липли. Жжение копилось по всему телу ровной саднящей сеткой.

Зрители у стены молчали. Марина, я заметил краем глаза, шагнула было вперед, когда на мне набралось порезов, но Виктор тронул ее за локоть, и она осталась. Со стороны это, должно быть, выглядело как избиение: один порхает и режет, другой стоит, истекает кровью и почти не отвечает.

Дух Зверя на новой своей грани сидел в голове тугим горячим комом и при каждом выпаде Феди слегка замедлял время вокруг, позволяя мне во всех подробностях рассмотреть рывок, но среагировать на него телом не было возможности. Вот только и на победу Феди это ни капли не походило.

Он, кажется, и сам не понимал, во что уперся. Он резал чисто, попадал, видел кровь, а противник не падал и даже почти не слабел. Наверняка это сбивало его не хуже пропущенного удара. На одном из заходов, проскользнув мимо и полоснув меня по боку, он сквозь зубы бросил:

— Что у тебя под кожей, камень?

Я не ответил. Особое телосложение — та самая удобная версия, которую когда-то родил ректор, чтобы объяснить необъяснимое, и которой с тех пор я сам активно кормил всех любопытных.

Вместо пустых разговоров я перехватил топор поудобнее и сделал к нему шаг, а Федя, не дав мне его доделать, снова ушел вбок.

Я ждал того же, чего ждал всегда в бою против быстрых: когда быстрый устанет. Резать на такой скорости выматывало не меньше, чем бить тяжело. Федя вкладывал в темп все, что имел, а темп не давал плодов, и я видел, как раз за разом он чуть прибавляет, чтобы скоростью компенсировать малую ударную мощь, и злится, что противник не ложится.

Порезы были, крови много, а толк отсутствовал. Это бесило его все сильнее: злость, которую он держал в узде, снова начала расти, и движения, такие чистые вначале, начали частить и смазываться.

А я считывал его, как когда-то Вьюна. Чем дольше он резал впустую, тем сильнее его подмывало бросить эту мелкую, кропотливую работу и ударить разом, всем телом, как бьют, когда терпение кончилось.

Я видел, к чему идет, и ждал именно этого: одного жадного удара, в который он вложится и на котором откроется. И вот, наконец, он решил закончить все разом. Разорвал дистанцию, перехватил скимитар поудобнее и зашел в длинный режущий выпад.

Этого выпада я и ждал. На полном ходу не свернешь.

Шаг в сторону чуть быстрее обычного благодаря вспыхнувшему у плеча пламени, придавшему мне ускорение вбок, и параллельно резкий, мощный взмах топором двумя руками, хотя до сих пор я держал его одной.

Летняя история повторилась почти один в один. Мне было уже плевать, что скимитар глубоко резанул меня по груди, достав ребра. Использовав Дух Зверя, я максимально замедлил этот момент, чтобы по полной насладиться зрелищем того, как плоскость лезвия топора встречает лицо Феди.

Поверни я лезвие на девяносто градусов — парень лишился бы головы. Но и так это столкновение было куда более мощным, чем в прошлый раз. Как минимум, прежде чем рухнуть на пол зала, он прокрутил в воздухе на целых два оборота больше.

Ну и, разумеется, сталь была куда прочнее моего кулака. Если в прошлый раз я всего лишь разбил ему нос и выбил два передних зуба, то сейчас его лицо, встретившись со стальной пластиной на скорости явно выше ста километров в час, превратилось в кровавое месиво.

Разумеется, после такого он уже не встал. Я подошел, наклонился над ним, присматриваясь и прислушиваясь к дыханию. Но вроде бы никаких проблем заметно не было. Дышал он нормально, хоть и с присвистом, и не было похоже, что я нанес ему непоправимый урон.

— Слышишь меня? — спросил его.

В ответ прозвучал неопределенный хрип. Селезнев уже подошел, но пока что ничего не сказал, позволяя мне закончить.

— Не знаю, в курсе ли ты, но летом, когда ты на меня наехал, Алена уже встречалась с другим. И на Новый год, насколько мне известно, он сделал ей предложение. Настоящее. И она согласилась. Свадьбу сыграют, когда она закончит учебу. Этот так она «почти согласилась» быть с тобой? Ты хороший боевой Маг. Я не удивлен, почему Михаил Аркадьевич пригласил тебя в Орлов. Но если у тебя кишка тонка признаться девушке в своих чувствах, если ты ссышь вызвать на бой того, кто, по твоему мнению, «осквернил» ее, настолько, что для того, чтобы решиться сразиться, тебе нужно было столкнуться со мной лбами, если твои попытки взять реванш должны обязательно идти через Михаила Аркадьевича, потому что иначе твоя уверенность в себе падает ниже плинтуса, и если у тебя не хватает яиц признать свою неправоту и смириться с тем, как все в итоге вышло, то тебе лучше самому уйти из Орлов. Потому что с таким характером, даже после прохождения всех нужных тренировок и всей подготовки, ты уже на первой-второй миссии сдохнешь и окажешься в сточной канаве вместе с такими же, как ты, слизняками и крысами. Хорошенько подумай над моими словами, придурок, и больше никогда не вставай у меня на пути.

Я выпрямился, закинул топор на плечо и отошел к стене, где Виктор стоял, встречая меня поднятым большим пальцем. Марина с Селезневым помогли Феде встать.

— Думаю, исход очевиден и так, — сказал Селезнев, держа Федю, который с трудом стоял на ватных ногах. — Но я добавлю от себя, Федор. Орлы — это не детский сад, а я — не ваш воспитатель. Я не против того, чтобы вы выясняли отношения, состязались между собой. Я прекрасно понимаю, что вы можете друг другу не нравиться, и это, опять же, ваше дело. Вы все взрослые люди. Но если ты еще раз поставишь место Саши в ячейке под сомнение, при мне или без меня, я тебя из Орлов выведу. Без второго разговора, без поблажки на прошлые заслуги. Потому что, Саша прав, то поведение, что ты таким образом демонстрируешь, скорее поставит под угрозу тебя, миссию и всю службу, чем как-то поможет. Ты меня понял?

Федя молчал долго. Потом едва заметно кивнул, но и от этого легкого движения его голова чуть не запрокинулась назад.

— Надеюсь, что это так. Я потом еще раз повторю, когда ты придешь в себя, — для закрепления. А теперь пошли в лазарет. Кстати, Саша, ты тоже сходи — нужно все эти порезы обработать. Официальную встречу я на этом заканчиваю. Но ты, Саша, зайди через час, есть что обсудить.

Я кивнул, провожая их взглядом.

В четыреста шестую я вернулся прямо от лекаря, разве что заглянув по дороге в свои комнаты, чтобы переодеться. Порезы, оставленные Федей, тот промыл, стянул где надо узкими полосками и велел три дня не геройствовать, и теперь они тонко и противно тянули под рубашкой и штанами при каждом резком движении.

Селезнев сидел за столом один и читал учебник, видимо готовя материал на завтра. Когда я вошел, постучавшись и открыв незапертую дверь, он поднял на меня глаза и кивнул на стул напротив.

— Садись. Дело короткое. — Он подвинул папку, что лежала, закрытая, рядом с ним, ко мне через стол. — Семен Гребнев, класс А, четвертый курс. Тот самый, о ком Марина говорила на осенней встрече. Перевелся в начале года из Б за баллы по практике. Я после сам за ним поглядел в эти три месяца. Учится усердно, по практике стабильный рост позиций: явно из тех, кого называют поздними самородками. Чисто вроде, но хочу, чтобы ты глянул последним.

Я взял папку, когда он убрал руку. Внутри было негусто: послужной лист в полстраницы, столбик баллов по практике, две строчки сухим казенным языком о переводе из класса Б. По такому листу человека не разглядишь.

— Почему именно я последним? — спросил я.

— Затем, что я не могу за ним ходить хвостиком, преподаватель все-таки, — сказал Селезнев ровно. — К тому же, хотя я и мог бы дать это задание Вите, по-моему будет правильнее, если возьмешься ты. Будет запись в личном деле, как Орла, о выполненном задании, а не только о том, что ты с другими Орлами дерешься. Если что, я не обвиняю за то, как ты обошелся с Федей, но все ваши достижения, во всех смыслах этого слова, теперь фиксируются, и мне бы не хотелось, чтобы по отчетам ты выглядел каким-то драчуном.

— Допустим, — кивнул я. — Насколько глубоко мне копать?

— В друзья ему набиваться и в его белье грязном копаться не стоит, если ты об этом, — хмыкнул Селезнев. — Если бы было что-то серьезное, я бы об этом уже узнал, а мелочи не особо важны. Просто скажи свое мнение. Как бы это ни звучало, но Практики, известный факт, обладают отличной интуицией. Так что я доверюсь твоему суждению. Просто понаблюдай за ним недельку-другую, расписание его занятий есть в деле. Скажешь годится — пошлю к нему кого посильнее, проверить уже в бою, на что он на деле способен.

Я кивнул еще раз. Работа не выглядела сложной и не должна была особо помешать моим собственным делам.

— Хорошо.