— Вы ждете, что она поднимет род, — сказал я тихо, не сходя с места. — Вытащит его со дна, вернет потерянное. Вы сами это только что сказали.

Он молчал, ждал, к чему я веду, и это молчание уже было уступкой: мог бы просто отодвинуть меня плечом и уйти, а он встал и слушал.

— Тогда подумайте на трезвую голову, кому такое вообще по плечу. Поднять род со дна способен не тот, кто по первому слову дяди бросает близких, едва на него прикрикнут. Такой и род поведет так же: куда укажут, туда и пойдет, даже если это дорога в пропасть. А поднимет тот, у кого есть хребет, кто стоит на своем даже против всей родни. Вы же пришли сюда сломать в ней этот самый хребет. Вам нужна послушная племянница или будущая глава? Это разные люди, и в одном теле они не уживаются.

Он смотрел он на меня долго — дольше, чем смотрят на пустое место. Возразить мне по существу ему было нечего, и он не стал.

— Ты вообще никто, — проговорил он негромко. — Ни рода за спиной, ни имени. Прочь.

Он прошел мимо, намеренно задев меня плечом, и я посторонился, дав ему уйти. На словах он меня смял, втоптал в эту самую безродность, а по делу не ответил ничего, и вот эта резкость напоследок сказала мне больше любых слов.

Так обрывают не того, кто сболтнул несуразицу, а того, кто угодил пальцем в больное. Будь мои слова пустыми, дядя отмахнулся бы от них так же ровно, как держал весь разговор.

Шаги его стихли в дальнем конце коридора.

Я стукнул костяшками по приоткрытой створке Катиной двери и вошел. Катя по-прежнему стояла у окна, но уже спиной в комнату и держалась обеими руками за подоконник. Пальцы на крашеном дереве побелели в суставах, как она вцепилась. Яков подошел к ней, приобнял. Оба молчали.

— Слышал? — спросила Катя, даже не обернувшись и ничуть не удивившись, что я вошел без приглашения.

— Так получилось. Слух у меня дурной — лишнее ловится само, хоть уши затыкай.

Она все-таки повернулась, удержав руку Якова на плече, криво и устало усмехнулась, одними губами.

— Дядя поставил меня перед выбором. Род или Яков. — Катя мотнула головой, и прядь упала ей на лицо. — Тоже мне выбор.

— Я никуда не денусь, — сказал Яков, как о давно решенном.

— И я. — Катя выдохнула, наконец опустив плечи, и Дух под кожей пошел ровнее.

Я постоял у двери, прикидывая на свой счет, чем тут можно помочь на деле, не на словах, но сколько ни прикидывал, выходило, что ничем, и врать им в глаза не стал.

— Вы молодцы, оба. — Помолчал и договорил начистоту, чтобы потом не было недомолвок: — Род за мной не стоит, кошелек у меня пустой, нужных людей не знаю и знать еще долго не буду. Противопоставить Громовым мне нечего и сулить вам, будто прикрою от них, я не стану, потому что это была бы ложь. Но я на вашей стороне, всегда и безо всяких оговорок. На что-нибудь да сгожусь, когда придет час.

Катя смотрела на меня, и злость с ее лица понемногу сходила, оставляя простое и теплое, какое у нее редко увидишь при чужих.

— Знаю, Саш, — сказала она тише. — Спасибо тебе.

Яков коротко кивнул мне на свой манер, но в этом скупом кивке было ничуть не меньше веса, чем в Катиных словах.

Засиживаться я не стал. Им сейчас нужно было побыть вдвоем, без меня и без чужого глаза, отдышаться после дяди в тишине и собрать себя обратно. Вышел, притворил за собой дверь плотно, до щелчка, как они в запале не притворили, и пошел в свои комнаты.

Тридцать вторая позиция сама себя не освоит.

* * *

Бинт на бедре я затянул так туго, как только мог терпеть, и еще на пол-оборота туже. Узел вышел кривой, немного перетянутый, но это было не страшно, главное что чувствительность не потерял в ноге. Уперся ладонью в лавку, встал и осторожно перенес вес на левую.

Нога держала плохо. Мышца под бинтом отозвалась глубокой тянущей болью, из тех, что идет от самой кости, и колено подрагивало, не желая брать на себя полный вес. Я постоял так, привыкая, потом сделал шаг по тесной комнате, другой. Хромал заметно, и спрятать это не вышло бы при всем желании.

Попробовал согнуть колено до прямого угла и разогнуть обратно, нашел ту высоту, на которой мышца начинала рвать болью, и запомнил ее: выше этого нога сегодня не работница. Резко оттолкнуться левой или перенести на нее вес в выпаде я не мог, развернуться через нее — тем более.

Оставалось одно: стоять на ней и не падать, а драться правой да руками, и надеяться, что Граненый, мой сегодняшний противник, не разглядит этого раньше времени. Хотя разглядит конечно. Тут все подмечают всё с первого взгляда — работа такая.

Распороли мне бедро вчера. Я разбирал это в голове, пока возился с бинтом, не потому, что хотел вспоминать, а потому, что руки делали привычное и голове надо было чем-то себя занять.

После бала у Железных и истории с Катей, Яковом и Игнатом Громовым я ушел в прорыв и взял тридцать вторую позицию. Камни еще оставались, но я понимал, что этого будет недостаточно, а все выходные до марта у меня были жестко распланированы исключительно на новые прорывы, тратить их на бои уже не было никакой возможности.

Тогда я попросил Максима ставить меня чаще, подряд, сколько даст сетка, и он ставил. Два боя в два дня, вчера и позавчера. Первый я выиграл чисто. Тяжело, но чисто: противник попался напористый, из тех, кто лезет вперед без оглядки. Я перетерпел его на доспехе и достал, когда он выдохся и открылся.

А второй проиграл.

Это было первое мое поражение, и поделом. Соперник попался быстрее и техничнее меня, не давил, а резал, ловил на каждом размене ударами по мелочи. В один неудачный момент, когда я потянулся достать его и открылся на полмгновения, он нырнул под руку и вонзил длинный узкий клинок под чешуйки доспеха белого змея. Глубоко, очень глубоко.

Дальше драться на одной ноге смысла не было, но я продолжил на чистом упрямстве, даже понимая, что проиграю. За проигрыш платили все равно, так как на арене было важно еще и шоу, но, очевидно, куда меньше, чем за победу. Ночь я проворочался, считая то рубли, то Камни, то дни, и к утру решил, что нога подождет. Сказал Максиму, что выйду сегодня, попросив, чтобы он любой ценой впихнул меня в расписание.

Он смотрел на меня тогда так, будто я предложил ему сунуть руку в горн. Пытался отговорить: «С такой ногой нельзя, тебя на ней размажут, отлежись неделю». Я ответил, что недели у меня нет. Он еще поспорил для порядка, но понял, что меня не свернуть, подсуетился, нашел бойца, который был не против выйти против меня, договорился с организаторами и поставил бой.

Третий за три дня. Самый дешевый расчет на свете: продать ногу за Камни на следующий прорыв, потому что нога заживет, а упущенное окно не вернешь.

За стенкой ровно гудел зал — без слов, как всегда. Я проверил меч и пустил по лезвию тонкую алую нитку. Шла она ровно, и хоть это сегодня было в порядке. Пот выступил на висках под маской раньше срока.

Максим зашел, глянул на мою ногу, на то, как я стою, перенеся вес на здоровую, и поджал губы.

— Последний раз спрашиваю, — он говорил тихо, но твердо, — откажемся? Скажу, занемог. Через неделю поставлю против кого помягче — отыграешься.

— Расскажи еще раз про Граненого.

Он понял, что отвечать на его вопрос не собираюсь, и вздохнул.

— Граненый — Первый Круг, камень. Плотный, тяжелый. Корку каменную тянет на руки, бьет коротко. Любит притереть к себе и продавить. — Максим почесал бровь. — В обычный день ты бы его обтанцевал. Но день у тебя не обычный. Он всю драку будет гонять тебя, пока не подломишься. Так что, увидишь, что плохо, ложись — я уберу.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал он без злости, устало и отступил к двери. — В обмен с ним не лезь, он тебя в обмене и сожрет. И вот еще. Зал уже знает, что ты вчера хромым уходил с песка. Ставят против тебя мощно, семь к одному почти. Я, чтоб тебя, поставил все, что у меня было на карманах, на твою победу. Вытянешь — не заберу ничего, кроме того, что вложил, и отдам тебе остальное вдобавок к призовым. Но только если пообещаешь, что больше не будешь так рисковать.

Я прикинул. После сегодняшнего дня до мая я в любом случае на арене не появлюсь, и тогда, вне зависимости от исхода, смысла надрываться уже не будет.

— Обещаю.

— Ладно, поверю тебе, — кивнул Максим. — Все. Иди.

Рупор за стенкой прокричал мое имя. Еще пару минут будет идти представление, но мне и правда пора идти. Снял меч со спины, повел плечами, и пошел к воротам, наступая на левую так ровно, как мог, чтобы не хромать хотя бы в коридоре. Под сводами ровно гудел зал, и каждый шаг до ворот отдавал в бедро тупой болью, которую я загонял внутрь, не давая отразиться на лице.

Трибуны были полны. Сегодня воскресенье, недавно был Новый год, и на этот вечер назначено довольно крупное сражение между Третьими Кругами, так что я совершенно точно не был гвоздем программы даже близко.

Но мое имя уже неплохо знали, к тому же после вчерашнего проигрыша увидеть «Пламенева» снова на арене было неожиданно, так что поприветствовали меня бурно.

Где-то под сводами ударили в барабан, медленно и тяжело. Я ступил на песок и изобразил привычное приветствие с пламенем по лезвию и шлейфом. Поднял меч вертикально, замер на три секунды, и зал одобрительно отозвался. Образ я отыграл до конца, как полагалось.

Но когда опустил меч и сделал первый шаг к центру, левая нога все-таки качнула меня вбок — едва заметно, на полпальца.

Граненый стоял у дальнего края. Невысокий и кряжистый, заметно шире меня в плечах, с короткой шеей и тяжелыми руками, по которым уже наползала серая каменная корка — как и говорил Максим, от локтя к кулаку.

Он стоял спокойно, ждал. Зачем торопиться, если добыча и так на одной ноге?

Когда дали сигнал, Граненый пошел вперед тяжелым шагом. Качнулся вправо, заставляя меня сместиться влево, на больную ногу. Я сместился, и бедро отозвалось болью.

Качнулся еще раз, я снова перенес вес — и снова прострелило. Он начал бить коротко, проверочно, особо не вкладываясь. Я отводил мечом или уходил с линии, но каждый уход стоил мне шага в сторону, который вынужденно делал через левую.

Тело и без ноги было разбито. Два боя за два дня не проходят даром, и я тащил в себе их остатки: ныл вчерашний бок, плечо после первого боя ходило туго, костяшки в обмотках были сбиты.

Противник это чувствовал и работал спокойно, без спешки, как пастух заворачивает скотину, куда ему надо. Гонял меня по широкой дуге, все влево и влево. Меч в сорок килограммов на одной здоровой ноге становился вдвое тяжелее: чтобы повести его по дуге, нужна была опора в обе ступни, а у меня была одна с половиной, и каждый замах я доводил уже на чистом упрямстве.

Я держал дистанцию, огрызался мечом. Доставал его пару раз краем лезвия по каменной корке на руках. Алый огонь оставлял на сером короткие черные подпалины, но саму корку не брал, только скользил по ней.

Пробовал зайти на опережение, поймать его на шаге, но шаг мой выходил коротким и кривым, и Граненый успевал убрать руку и притереться ближе. Гул трибун сменился, пошел ниже и жаднее: «Пламенев» сегодня плывет, как и ожидалось, и они не могли дождаться, когда меня уложат.

Я попробовал то, что выручило меня когда-то против Вьюна: бросил ловить противника глазами и стал слушать Духом, искать слабое место. Но Граненый был другим.

У того вся сила уходила в скорость, и между разгоном и защитой всегда оставался зазор, который Дух умел поймать. У этого зазора не было. Каменная корка покрывала руки ровно и плотно: он просто шел вперед и бил. Слушать в нем было нечего.

Один раз я все-таки попробовал переломить ситуацию. Поймал момент, когда он шагнул в очередной заход, и пошел не назад, а вперед, на сближение, чтобы достать его раньше, чем он меня.

Замах начал чисто, но довести его должна была левая нога. Меч пошел ниже и медленнее, чем надо, Граненый принял его на каменное предплечье, отвел в сторону, и я остался открыт на тот самый миг, которого ему хватило.

Кулак вошел мне под ребра, я согнулся, и следующий пришел в плечо сверху, вбивая в песок. Я устоял кое-как, на упрямстве, но цену понял ясно: переломить ход боя не выйдет.

Долго так продолжаться не могло, и Граненый это знал лучше меня. Поймав очередной мой перенос веса на левую, он перестал изучать и вошел в клинч.

Сократил расстояние одним тяжелым шагом, отрезал дистанцию, под которую заточен меч, и пошел работать вблизи, коротко и страшно. Каменный кулак в плечо — я подставил плоскость клинка, сталь спружинила в руках, отдача прошла до локтей. Второй кулак снизу, в корпус — я принял на доспех. Чешуя удержала, но вес прошел весь, и воздух из меня вышибло наполовину.

Я попятился — он за мной, не давая разорвать дистанцию, шаг в шаг. Каждый его удар, без замаха, от плеча, доставал меня. Бить в ответ из такой тесноты длинным мечом было невозможно: я не успевал развести руки на замах, а на одной ноге не успевал и отступить настолько, чтобы найти дистанцию.

Работал тем, чем мог: навершием да локтем в обмотке. Попадал в каменную корку, но она держала, только крошилась серой пылью да глухо гудела под ударами. Я пробовал отжать его навершием в грудь, выгадать себе полшага и разорвать дистанцию, но он принимал толчок корпусом и не двигался с места, тяжелый, как вкопанный столб, и тут же возвращал удар вдвое.

Один его удар попал мне в предплечье, и руку свело до пальцев, меч в ней на миг повело. Другой удар я не успел прочесть вовсе, и он пришел в скулу под краем маски. В голове зазвенело, песок под ногами качнулся. Маска изнутри рассекла мне кожу, по щеке потекло теплое, но утереть его было нечем и некогда.

А потом он достал меня по бедру. Точно по ране.

Каменный кулак вошел в забинтованную мышцу сбоку, и боль была такая, что в глазах полыхнуло белым, а звук трибун на миг пропал, будто мне заткнули уши ладонями. Нога перестала быть ногой, стала чужой горящей деревяшкой, которая еще держала меня, но уже не слушалась.

Я окончательно ушел в глухую оборону, поднял меч, спрятался за плоскость, отступал мелкими шагами, принимая удары на сталь и на доспех, и только тянул время, потому что больше ничего не мог. Доспех змея держал, чешуя гасила удары и не пускала камень к телу, но под ним уже наливались тяжелые синяки, ребра отзывались болью на каждом вдохе.

Он давил ровно, без жадности, зная, что дожмет, и гнал меня спиной к краю площадки — туда, откуда отступать дальше некуда. Еще шаг назад… Левая подвернулась, не удержала, и я упал на колено в песок, упершись мечом, как клюкой.

Зал поднялся на ноги разом и взвыл. Они любили этот миг, когда одного из бойцов валили, и чуяли его кожей. Граненый занес каменный кулак, чтобы закончить, и в этом движении не было ни злости, ни азарта — одна спокойная уверенность мастерового, завершающего работу.

На секунду проскочила мысль, насколько все-таки я был наивен и самоуверен, требуя от Максима этот бой, рассчитывая, что смогу выиграть на одних морально-волевых. Будь это не арена, а поле боя, такой выбор стоил бы мне жизни со стопроцентной вероятностью.

Правда, на поле боя я такое решение бы не принял. Самоуверенность и идиотизм — это все-таки немного разное.

С другой стороны, окажись я на поле боя в нынешнем состоянии, вел бы себя так же? Продолжал бы уходить, блокировать, припадать на колено, понимая, что проигрыш означал гибель?

Нет конечно. Я бы рвал жилы, бросил меч и вцепился противнику в шею зубами, если бы понадобилось. Сделал бы что угодно для победы, потому что только тогда был шанс уйти прочь на своих ногах.

И… если мне все равно проигрывать… Если это мой последний бой на следующие четыре месяца… Почему бы и не сразиться так, как я давно не сражался? Как бился против белого волка, на войне против Роканиксов, против Большого, и вместе с матерью Вирра против Топтыгина?