Ходить за Семеном оказалось делом небыстрым и скучным, как всякая подобная работа. В Мильске, в прежней моей жизни до Академии, я бывал и бойцом, и за старшего над такими же, как сам. Так что следить за человеком приучился не из праздного любопытства, а чтобы знать наперед, чего от него ждать в деле и куда он метнется, когда станет туго.

Но именно шпионить я не особо умел. Благо с Духом Зверя на уровне пика Роста особо не нужно было думать о том, где встать, чтобы видеть, но не быть замеченным, или как услышать разговор, не привлекая внимания.

Несколько вечеров кряду я просто оказывался там же, где он: в столовой класса А за дальним столом, в библиотеке через проход, в коридоре по дороге с занятий. По пятам не ходил, нарочно не подслушивал, на глаза не лез.

Первые два вечера не дали ничего, кроме скуки: ел человек да читал, перекидывался с соседями пустыми словами. Я уже подумывал, что Селезнев прав и копать тут попросту нечего. Сидел поодаль и смотрел дальше.

Семен был ровный. Вежливый, но без заискивания: с теми, кто стоял выше его по баллам, держался спокойно, спину не гнул, но и не задирался попусту. Раз при мне первокурсник из А, сидя в столовой, не мог разобрать задачу по тактике. Маялся над тетрадью, перечеркивал и начинал заново, и Семен, проходя мимо, подсел к нему сам, без всякой просьбы. Объяснил негромко в два слова, ткнул карандашом, куда смотреть, и отошел, не дожидаясь и не ожидая благодарности.

Хороший товарищ, по всему выходило. За такого в ячейке держались бы обеими руками и были бы правы.

Цепляло другое, и не сразу я понял, что именно. Цепляло, как он ест. Ровно так же, как ели почти все мои знакомые из Академии, и как не ел почти никто из моих мильских ребят или тех, кого я по Мильску помнил.

Нож и вилку он держал, не задумываясь о том, что и как держит, не косясь украдкой на соседей, салфетку клал на колени, тарелку от себя отодвигал тыльной стороной кисти, хлеб аккуратно ломал, никогда не ставил локти на стол.

Если бы он изо всех сил стремился в круг общения дворянских отпрысков, такие манеры были бы понятны. Но нет, наоборот, он старался намеренно дистанцироваться от групп, осознанно ставящих себя как «высший человеческий сорт».

Можно было еще предположить, что он выучил этикет для себя, потому что ему нравилось. Верилось слабо, но люди бывали разные. Однако тут тоже не сходилось: в быту он даже близко не был похож на человека, который стремится к тому, чтобы выглядеть идеально. Рубашку носил навыпуск, вместо форменных сапог, как у многих, носил мягкие и теплые войлочные, после тренировок мог совершенно спокойно выскочить из зала растрепанный и потный.

Педанты и чистюли, которым этикет был нужен для образа, так бы себя никогда не повели. И речь. Я слушал его несколько вечеров кряду и не поймал ни единого словца, ни единого оборота из тех, по каким без труда узнал бы «своего».

Деревенский, а потом и уличный говор я знал отлично, ведь большую часть жизни прожил бок о бок с теми, кто в принципе не понимал, как говорить иначе. Не перенял его только потому, что еще в деревне, а потом в Мильске тем более начал активно читать книги. Уже лет с семи понимал, как говорить правильно, а как — не особо, и, так как в той же деревне мне не нравился почти никто, я, тогда еще не особо осознанно, начал убирать из лексикона просторечья и жаргон.

Но даже если человек выберется наверх, отмоется, отучится, выправит речь, нет-нет да и проскочит у него словцо или оборот, по которому происхождение и «родину» видно сразу, как по клейму.

Я, кстати, исключением далеко не был. Какие-нибудь «нонче», «кажись», «спервоначалу» замечал в своей речи с неприятной для себя периодичностью. Особенно когда пытался сходу сформулировать какую-нибудь сложную и не до конца понятную мне самому мысль. А сказать что-нибудь вроде «типун тебе на язык» Артему, сморозившему очередную тупую шутку, и вовсе было для меня совершенно естественно.

У настоящего самородка из низов, как ни вылизывай он себя, хоть что-нибудь да выскочило бы за столько вечеров. У Семена не выскакивало ничего. Речь была гладкая и правильная, без единой щербинки, какая не достается с боем за право учиться правильно говорить, а вливается вместе с молоком матери.

Сложить это оказалось нетрудно. Было очевидно, что Семен прятался, да только прятал не злодейство и не темное прошлое. Он прятал кровь. Выходило, что никакой он не безродный самородок, поднявшийся своим горбом, а ровно наоборот, из аристократии. Только из такой, какой принято стыдиться: обедневшей вконец род либо слабая боковая ветвь, от которой осталось одно имя да долги.

Выдавал он себя за выбившегося из простых тоже очевидно для чего. Чтобы судили его по нему самому, по баллам и по практике, а не по угасшему роду за спиной. Какая фамилия, какой именно род, этого я, разумеется, не знал. Но это мне было и незачем.

Осознание правды пришло на четвертый вечер и, на самом деле, было не самым приятным. Чтобы вскрыть его, мне не понадобились ни ресурсы Орлов, ни духовное зрение, ни долгие недели шпионажа.

А ведь я и сам прячусь изо дня в день у всех на виду. Правда, конечно, была разница. То, что я Практик, невозможно понять по речи или повадкам, а о том, кто и откуда, я, по сути, не врал. Для аристократов и жителей огромного города вроде Вязьмы Мильск мало чем отличался от моей родной деревни.

Я и вправду рос в грязи и впроголодь, и та кровь, что во мне позже отыскалась, повадок не переписала. Ложку, вилку и нож я и теперь держал так же, как держал в Мильске или в доме тети Кати, и не собирался переучиваться. Но кто знает, на чем меня может подловить кто-то другой?

В четыреста шестую докладывать я пришел через неделю, отходив за Семеном положенное, и Селезнев, знавший о моем визите заранее, был там уже не один. Марина сидела сбоку, у окна, грея ладони о кружку с чем-то горячим и парящим, и улыбнулась мне, как улыбалась всем без разбору — тепло и чуть по-матерински.

На подоконнике подле нее медленно разрастался тонкий ледяной узор, какой она оставляла за собой везде, где задерживалась подольше, сама того не замечая. Ледяной Маг до мозга костей. Я сразу понял, зачем Селезнев ее позвал: Семена приметила в свое время она, ей первой и слушать, чем кончилась проверка.

— Семен чист, — сказал я, садясь напротив. — По крайней мере, я не заметил ничего, что намекало бы на какие-то препятствия для вступления в Орлы. В ячейку такого хоть сейчас, не глядя.

— Но? — спросил Селезнев, явно поняв, что «но» будет.

— Но, — я подбирал слова с оглядкой, потому что унижать Семена не хотелось, ведь ничего дурного он не сделал и зла никому не желал, — он вовсе не безродный. Манеры не уличные, явно вбиты с малых лет. Речь слишком гладкая, ни слова с улицы. Похоже на обедневшего дворянина или что-то в таком духе.

Марина сделала маленький глоток из кружки.

— Ну и что с того, если обедневший дворянин? — сказала она мягко, опуская кружку на колено. — Это не беда, а почти что рекомендация, если разобраться. Мы ведь не хотим брать тех, кого через сильный род можно дернуть за ниточку, как куклу. А Сема, получается, просто хороший парень. Так что, как по мне, все равно его надо позвать.

Селезнев черкнул что-то на углу серой папки и захлопнул ее.

— Значит, годится, — сказал он. — Спасибо, Саша. Испытание ему устрою через недельку-полторы.

На том и порешили. Я вышел из четыреста шестой в пустой вечерний коридор и тяжело вздохнул. М-да. Кто его знает, может быть, прямо сейчас кто-то смотрит за мной так же, как я смотрел за Семеном, и уже сделал все выводы?

* * *

Договориться с преподавателем оказалось проще, чем я думал. Пришел к нему после занятия, объяснил, что мы хотим попробовать драться всемером против одного — не на победу, а на слаженность, — и спросил, не возьмется ли он быть этим одним.

Захар Лукич выслушал, поглядел на меня без особого выражения и сказал, что свободен в четверг после обеда. Маг Третьего Круга, грузный и неторопливый преподаватель боевого факультета, с тяжелыми веками и медленной речью, он соглашался так, будто его звали не драться, а помочь передвинуть шкаф. Я поблагодарил и ушел, и до самого четверга не очень понимал, во что мы ввязались. Понял уже в зале.

Турнир не за горами, и команду надо было не просто собрать, а сладить. Всемером мы уже не один раз сидели за одним столом и больше не косились друг на друга, как чужие, но застолье — это одно, а бой — другое. В бою людей связывает только общая работа.

Этого у нас не было. И чтобы понять, насколько все плохо, нужен был кто-то, кто покажет нашу неслаженность так, чтобы мы ее увидели. Захар Лукич подходил лучше некуда.

Одна из больших тренировочных арен Академии была раза в три просторнее той, где я ронял Федю: высокий потолок, по периметру каменные скамьи для зрителей, пустые сейчас. Мы пришли всемером, заняли середину и, пока Захар Лукич не появился, успели обсудить расстановку.

Командовала Наташа, наш капитан. Я стоял рядом и больше слушал, чем говорил. Мне это нравилось. Я умел командовать, но куда больше мне нравилось просто вести за собой, и я был совершенно не против отдать роль стратега другому.

— Разнесемся по дистанциям, — сказала Наташа. — Виктор, ты дальше всех. Твои пистолеты бьют на двадцать шагов в монету, вот и держи его на этих двадцати, не подпускай. Артем там же, поддерживай всех и создавай барьеры. Ян и Саша — средняя. Ян тенями вяжет, Саша давит топором. Яков — ближняя. Катя в качестве поддержки — оставайся мобильной и используй любую открывшуюся возможность для атаки. Я в центре, смотрю поле и говорю кому куда. Если кричу имя, слушаете меня.

На первый взгляд выглядело разумно. Каждый при своем деле, дистанции нарезаны чисто, никто никому не мешает. Артем покивал, Яков хрустнул костяшками в перчатках, Катя повела рапирой, разминая кисть.

Виктор отошел к дальнему краю и встал там. Спокойно, как и всегда. Ян ничего не сказал, только обвел поле своим обычным долгим взглядом, и я понял, что он уже видит то, чего не вижу я, но пока придерживает.

Захар Лукич вышел в центр, когда мы встали по местам. Без оружия, в простом тренировочном, руки за спиной. Встал напротив нас один, грузный и расслабленный, оглядев из-под тяжелых век. Третий Круг.

Чисто технически между ним и той же Наташей не было какой-то катастрофической разницы. По объему Духа Третий Круг превосходил первый где-то раза в два с половиной или около того.

Но на эту разницу накладывалось еще множество факторов. Например, уровень контроля этого самого Духа, который зависел далеко не только от опыта и навыка, но и от самих Кругов: чем их было больше, тем они лучше резонировали с энергией. Или то, что три Круга значительно увеличивали скорость как выпускания Духа, так и его восполнения. Ну и, разумеется, те же опыт и навыки тоже не стоило сбрасывать со счетов.

Нас нельзя было назвать прямо младенцами перед взрослым, как было бы, выйди мы против, например, ректора Академии. Но в этом сравнении мы были все еще детьми. Да, тренирующимися, да, знающими, как и куда бить, но детьми, которые могли бы завалить взрослого и опытного бойца разве что чистой биологической массой.

— Готовы? — спросил преподаватель. — Не жалейте. В полную силу не отвечу, а вы давайте, как умеете.

Наташа коротко глянула на нас и сказала:

— Начали!

Виктор ударил первым, с дальней, двумя струями подряд, точно туда, где Захар Лукич стоял. Туда, где он стоял только что. Потому что, когда струи дошли, его там уже не было: он сместился на полшага вбок. Не торопясь, без рывка — просто шагнул, и вода прошла мимо.

Катя дала молнию поверх наших голов в ту точку, куда он шагнул, но снова чуть-чуть не туда: он был уже в следующей. Мы с Яковом пошли вперед, чтобы связать его ближним боем, Ян пустил тени нам под ноги, чтобы перекрыть ему отход, и на бумаге это все должно было сойтись в одну сжимающуюся клетку.

Не сошлось. Захар Лукич прошел между Яковом и мной раньше, чем мы сомкнулись, и оказался там, где наша «клетка» только собиралась захлопнуться. И тут же эта клетка превратилась просто в двоих бойцов, неловко стоящих без особого понимания, что делать дальше.

Дело не в скорости. Двигался он не быстрее любого из нас, а может, и медленнее. Дело было в том, что он все время оказывался не там, где мы его ждали. Читал нашу расстановку быстрее, чем мы успевали ее менять. Человек двигался, а Захар Лукич уже стоял в той дыре, что открывалась от этого движения, будто увидел дыру раньше, чем она появилась.

Я давил на него топором со средней дистанции, вкладываясь и тесня, и тяжелый замах проходил по пустому месту, потому что к концу замаха его на линии удара не оказывалось. Один раз я почти достал: повел топор низом, угадал, куда он сместится, и угадал верно. Но он поменял это место на следующее, и топор чиркнул по воздуху там, где Захара Лукича не было уже две доли мгновения.

Вот тут я и понял разницу, о которой раньше только слышал. Я угадывал, куда он пойдет, и угадывал верно. А он не угадывал. Он знал, и не на один ход вперед, а на три. Пока я доводил до конца движение по той единственной догадке, он успевал передумать трижды и оказаться там, где его не ждали.

На арене я брал быстрых тем, что ловил их рисунок и ждал ошибки. У Захара Лукича рисунка не было, потому что он не повторялся: каждый его шаг рождался заново из наших действий. Бить такого в одиночку было бессмысленно. Его можно было взять только числом, и то если это число действует как один.

Так все шло несколько минут. Мы наседали всемером — дисциплинированно, по зонам, как разложила Наташа. И всемером не могли поймать одного, который не бил в ответ, а только уходил и закрывал углы.

Он никого и пальцем не тронул. Просто всякий раз был не там, и от этого мы мешали уже сами себе: Яков влетал в линию атаки Виктора, Катина молния уходила в пол у кого-то под ногами, Артем поднимал каменный шип, и я в него едва не врезался.

Чем дольше это длилось, тем злее мы наседали и тем чище он нас разводил.

— Стоп! — крикнула Наташа наконец.

Все встали. Захар Лукич остановился тоже, заложил руки за спину и стал ждать — спокойно, без насмешки. Он даже не запыхался. Стоял невозмутимо, и от этой его невозмутимости делалось ясно, что все предыдущие минуты он работал вполсилы.

Я перевел дух и посмотрел на поле. Ян стоял рядом, и мы переглянулись.

— Семь бойцов, — сказал он негромко. — Не команда. Каждый делает свое дело чисто, но семь дел не сходятся в одно.

Наташа повернулась к нам. Она не обиделась на такой комментарий, частично порожденный ее навыками командования, а слушала, и это в ней я ценил едва ли не больше всего остального: капитан, который слушает подчиненных — это большая редкость.

— Что предлагаешь? — спросила она Яна.

Ян присел и начал чертить острием кинжала прямо по полу — быстро, скупыми линиями.

— Виктор должен остаться позади, но постоянно смещаться, чтобы атаковать с тех углов, что остальные не перекрывают. Позиция стационарного «снайпера» явно не для него. Как минимум из-за того, что ему не хватает меткости для этого. Без обид.

— Да что там, — отмахнулся Виктор.

— Якова убрать с передовой и дать ему заходить с той траектории, которую сам выберет. Он самый из нас мобильный — сможет подстроиться. Артему мало места под землю: он каждый раз поднимает камень там, где уже кто-то стоит. Дать ему свободный сектор, и он перекроет отход тренера не хуже моих теней. — Ян провел еще линию. — Позиция Саши, моя и Кати в порядке, но тебе самой, Наталья, надо больше включаться. Командование — это хорошо, но сейчас ты наша главная ударная единица. Командуй теми, кого видишь, а остальные пусть подстраиваются. И главное: мы все ловим, куда он ушел. А надо ловить, куда он уйдет. Перекрывать не дыру, которая открылась, а дыру, которая откроется. Тогда у него останется на полшага меньше. Полшага против него — это много.

Наташа смотрела на чертеж. Потом провела по песку свою линию, перечеркнув одну из Яновых.

— Все так, — сказала она, — кроме одного: Сашу не в центр. — Она глянула на меня. — На фланг. От тебя на средней толку, как от подпорки, а твое давление дороже в атаке. Будешь гнать в угол, где его встретят Яков с Артемом. Не держать линию, а ломить в одну сторону.

Я открыл было рот. По привычке хотелось сказать, что в центре я нужнее, что оттуда вижу больше, что таран посреди поля держит всю расстановку. Старая привычка еще с Мильска, где я пер напролом впереди отряда.

Но посмотрел на ее линию на песке и понял, что она права. Было бы хорошо, сумей я продавить Захара Лукича своей фронтовой атакой. Но это было невозможно, а значит, прямой напор малоэффективен.

При этом мое место все равно было там, где надо переть не разбирая. И знать, где твое место, и встать на него, не выторговывая себе лучшего, оказалось отдельной наукой, которой я выучился позже всех прочих.

— Понял, — сказал просто.

Ян принял ее правку без единого слова. И в этом тоже было что-то, чему я опять же научился далеко не сразу: согласиться на свою неправоту, потому что общему делу так лучше, и не считать это потерей. Ян, хоть и не раз предупреждал, что не умеет работать в команде, явно понимал в этом куда больше многих опытных командных игроков.

— Еще раз, — сказала Наташа Захару Лукичу.

Он кивнул, расцепил руки.

Второй раз пошел иначе, хоть и не сразу. Мы не стали за минуту командой, но трещина, в которую он проскальзывал, сузилась. Виктор бил теперь в чистое пространство и с самых разных ракурсов, постоянно смещаясь и подыскивая выгодные траектории, и Захару Лукичу приходилось считаться с его струями, обходя их, а не игнорируя.

Артем на свободном секторе поднял две каменные стенки разом, отрезая углы, и Захар Лукич, уходя от Якова, впервые уперся в тупик. Я, как и было задумано, постоянно держался сбоку и атаковал во фланг от главного направления, что держали Наташа, Яков и Ян, и он, обходя мой топор, шел туда, куда его гнали.

Гнать его при этом, было все равно что толкать воду: он не упирался, а перетекал, но перетекать ему теперь было можно только в одну сторону, и эту сторону выбирали мы.

Он явно сразу почувствовал перемену. Перестал просто уходить и стал работать активнее. Двигался шире, появлялся иногда даже у Виктора под боком, сбивая ему прицел одним своим присутствием, или за спиной у Кати.

Но делал он это уже не расслабленно. Видимого напряжения по нему было все так же не прочесть — лицо оставалось ровным, как и дыхание, — но он перестал «ходить» и начал «бегать», а это была разница.

Наташа вела нас голосом, используя одни имена и направления, и я ловил себя на том, что слушаю ее не раздумывая. Имя, направление, шаг. Имя, направление, шаг. Семеро отдельных людей понемногу складывались в одно тело, у которого она была головой.

И в итоге мы его достали.

Катина молния прошла вскользь по плечу, когда он на миг задержался, обходя Артемову стену. Он принял ее не дрогнув, но принял, не сумев уйти. Через пару разменов Яков дотянулся перчаткой до его бока — тоже вскользь, тоже не в полную, но дотянулся, и я видел, как Захар Лукич качнулся от удара.

Я и сам один раз притер его топором к Артемовой стене и хотя не попал, потому что он вывернулся, но вывернулся с запасом в волос, а не в полшага, как в начале. Причем, будь этот удар чуть лучше, и Захар Лукич уже не смог бы просто проигнорировать его, как атаки Кати или Якова.

Тридцать килограммов стали даже для Мага Третьего Круга были весомым доводом. И это мое несостоявшееся касание было общим достижением: я гнал, Артем поставил стену, Виктор с дальней струей не дал уйти влево, Наташа заблокировала другое направление и за миг до того кинула Катю в правый сектор, а Яну скомандовала перекрыть обратный ход.

Наконец, Захар Лукич поднял руку.

— Хватит на сегодня, — сказал он и отступил на шаг, показывая, что бой кончен. Оглядел нас, потных, тяжело дышащих, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Отличный прогресс за одну тренировку. — Он повел плечом, тем самым, по которому прошла Катина молния. — Учитесь думать быстрее семью мозгами, чем я успеваю своим одним. Тогда меня и поймаете. В следующий раз будет интереснее.

На этом он повернулся и неторопливо пошел к выходу, заложив руки за спину, будто и не было получаса, в который семеро гоняли его по всему залу. Дверь за ним закрылась.

Мы остались среди недоосыпавшихся Артемовых стенок. Несколько секунд все молчали, переводя дух.

— Ну, — сказал Яков, разгибаясь и стягивая перчатку. — Я его коснулся. Один раз, вскользь. — Он оглядел всех с самым серьезным лицом. — Так что официально заявляю: я единственный, кто за сегодня прикоснулся к Третьему Кругу. Прошу учитывать при дележе славы.

— Я тоже достала, — сказала Катя. — Молнией и раньше тебя.

— Молния не считается, она сама летит. А я рукой.

Я не выдержал и засмеялся, глядя на его явно наигранную гордость. Остальные довольно быстро подхватили. Все складывалось отлично, и мои мысли омрачало только то, что в ближайшее время часто повторять такие тренировки не выйдет.

Потому что уже через пятнадцать дней я уезжал в Рятку. Встречать Вирра и прорываться на уровень Ядра.