— Не прийти было бы невежливо, — ответил я Георгию.

— Вы, конечно, удивлены, что видите здесь младшую Громову.

— Удивлен.

— Громовы согласились забыть ту неприятную историю, — сказал он так легко, будто речь шла о просроченном долге, а не о похищении. — В обмен на некоторые преференции с нашей стороны. Дело прошлое, всем удобнее закрыть его и не вспоминать. Сегодняшний вечер, если угодно, — печать под этим. Чтобы все видели: между нашими домами больше нет трещины.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он смотрел в зал.

— Дорого вам обошлось это? — спросил я.

— Дешевле, чем вы думаете. — Он качнул бокалом. — Громовы сейчас не в том положении, чтобы торговаться.

— Допустим, только это ничего не меняет. Если я завтра пущу в дело запись, где вы своим голосом признаетесь, как похитили ее с целью шантажа, то полуформальное прощение от Громовых вас не спасет.

— Вы правы, — согласился Георгий без запинки, и вот тут я понял, что он подошел не вопреки этой записи, а именно из-за нее, и что весь сегодняшний вечер для него только обертка. — Поэтому я и готовлю с Громовыми второе соглашение. Первое закрывает прошлое. Второе закроет будущее.

Он неторопливо сделал глоток, давая мне время.

— Должно быть, вам такие вещи непонятны и, возможно, даже чужды, так что для начала я сделаю небольшое лирическое отступление, — продолжил он. — Я предлагал Катерине руку и сердце официально, даже ездил в Шуйск пару раз. Так как Железные — уездный род, а Громовы — волостной, по сложным имперским правилам такое предложение должно получить либо официальный отказ, либо официальное подтверждение. Но отказаться от предложения просто так Громовы не могли. Им нужна была причина, которых, на самом деле, существует не так много, и единственная, которая позволила бы Катерине в будущем стать главой рода, — это, собственно, официальное включение в противостояние за право наследования. Однако называть эту причину заранее нельзя. Так что Громовы просто тянули: прятали ее от меня, прикрывались выдуманными поводами, а потом отправили в Академию, правила которой выше правил родовых игр.

Он сделал небольшую паузу, видимо, в расчете на мою реакцию, но я молча ждал продолжения.

— Тем не менее то, что они так и не дали ни согласия, ни отказа, — причина для очень большой и вполне обоснованной претензии, — продолжил он, увидев, что я никак не отреагировал. — Они были готовы пойти на выплату компенсации за игнорирование правил, потому что Катерина крайне важна для них — куда важнее миллионных компенсаций. Но это не значит, что они готовы расстаться с этими деньгами без каких-либо сомнений и с легким сердцем. И вот, готовящееся соглашение заключается в том, что, если брак все-таки не состоится, мой род откажется от всяких притязаний и репараций за то, что Громовы столько лет отклоняли наши брачные предложения. В обмен на это они дадут несколько обещаний, куда менее важных для них, чем миллионы рублей, но нас с вами из этих обещаний интересует лишь одно. Если когда-нибудь где-нибудь всплывет хоть какой-нибудь материал о похищении Виктории, Громовы первыми и громче всех заявят, что это подделка. Что это вырвано из контекста, сфабриковано врагами и так далее. Род, который пострадал от той истории, сам встанет и скажет, что истории не было. И разумеется, им, как пострадавшим, поверят.

Я слушал, и у меня все холоднее становилось под ребрами. Запись с его признанием в похищении била по нему ровно до тех пор, пока за спиной у этой записи стояли Громовы — оскорбленная сторона, готовая подтвердить: да, было, вот наша дочь, вот ее слово.

А если сами Громовы выйдут вперед и скажут, что это — подделка, запись превратится в ничто. Никто не станет копать против двух согласных родов из-за слова безродного студента.

Было понятно, что упомянутые Георгием другие обещания тоже так или иначе компенсировали Железным сумму репараций. Но также было очевидно, что Георгий включил в соглашение этот конкретный пункт именно ради меня, потому что Громовы уже согласились не поднимать вопрос похищения лишний раз и повторять это по иным причинам не было никакого смысла.

И весь вопрос был только в одном. В том, когда соглашение вступит в силу.

— Брак не состоится, — сказал я медленно, — если Катерина выйдет на Круг.

Уголок его губ на миг застыл, и я понял, что попал.

— Вы правы. После достижения ею Круга все будет кончено, — сказал он сухо. — Притязаний нет, отказ от репараций вступает в силу, ее семья ничего не платит. Вам ведь Катерина небезразлична, Александр. Вы должны радоваться за нее: девочка вот-вот станет Магом Круга. А до тех пор все остается как есть. — Он наконец повернул голову и посмотрел на меня торжествующим взглядом. — Ваша запись на руках у вас, моя на руках у меня, мы оба ведем себя смирно. Равновесие. Жаль только, что оно само себя изживет, и довольно скоро.

До того дня, как Катерина прорвется на Круг, моя страховка чего-то стоила. После того дня она не будет стоить ничего. Громовы похоронят его признание собственными руками, а вот его запись, где я своим голосом рассказываю, как убил троих его людей в той квартире, останется лежать у него — целая и опасная.

А прорыв Катерины был не где-то за горами. Она шла к Кругу быстро, способная, упрямая, и я сам видел, как она растет. Я своими руками толкал ее туда. Обратный отсчет уже шел.

Рассказать об этом было некому. Селезнев со своими Орлами прикрывал запросы на меня в архивах, но в свару двух родов лезть бы не стал — не его это забота. Наташе сказать я не мог: она Железная и, какие бы у нас ни были с ней отношения, против собственной крови не пойдет. А ставить вопрос ребром, я не имел права. Кате тем более говорить это было нельзя.

— Я вижу, ты понял, — сказал Георгий, резко меняя тон. Он оттолкнулся плечом от колонны, поправил манжету. — И как видишь, я играю достаточно честно, ведь мог бы не звать тебя сюда и оставить в блаженном неведении. Но после того нашего разговора я не могу не дать тебе шанса ответить. Наоборот, мне даже интересно, что ты сделаешь, чтобы спастись от обвинения в убийстве трех Железных. Ты с такой уверенностью заявлял, что вырастешь и через тридцать лет раздавишь мой род. Посмотрим, проживешь ли ты еще хотя бы один год. Ты и я, Александр. Ты и я.

Он наклонил голову, прощаясь, и ушел к гостям, через минуту уже улыбаясь кому-то и пожимая чью-то руку. Со стороны — наследник большого рода на своем празднике, и ничего больше.

Я остался у колонны. Бокал в руке давно опустел, и я держал его просто так. В зале все так же играла музыка и кружились пары. Сухой старик у камина говорил что-то старшему Громову, и оба кивали. Где-то там, в этих кивках, создавалось второе соглашение, которое затягивало петлю на моей шее.

Отыскал взглядом Катерину. Она стояла в темно-красном у стола с фруктами, со своими разными глазами, и смеялась чему-то, запрокинув голову. Легко, как смеялась теперь все чаще, с тех пор как у нее наладилось с Яковом и будущее начало казаться ей безоблачным. Живая, веселая.

И где-то впереди, уже близко, ждал тот день, когда она прорвется на Круг и тем самым продаст меня с потрохами, сама того не зная. Она поймала мой взгляд и пошла ко мне, а я едва успел вернуть на лицо спокойствие.

— Ты чего тут стоишь сычом? — Она встала рядом, отщипнула виноградину с прихваченной грозди. — Я видела, ты шептался с Георгием. И с Викой говорил. Дядя Игнат не говорит, почему ее притащили, но, очевидно, это не просто так. Что тебе сказала эта улыбчивая сволочь?

Я смотрел на нее и понимал с холодной ясностью, что, стоит мне сказать правду, всю, как есть, — про соглашение и про то, что ее собственный Круг развяжет Георгию руки в отношении меня, — и она встанет. Просто встанет, как уперлась бы в стену, и не пойдет дальше.

Замрет на пике Сердца на год, на два — сколько понадобится, лишь бы не подставить меня своим прорывом. А после окончания Академии даже может согласиться выйти за Георгия ради меня. Правда, не факт, что ему это к тому моменту будет интересно, поскольку, затягивая прорывы, Катя сама закопает свой потенциал, как будущего великого главы рода Громовых. Но тем не менее.

Я ее знал. Она бы так и сделала, не моргнув, и сочла бы это правильным. Ведь это она попросила спасти Вику, а значит, в том, что у Георгия появился такой компромат на меня, она могла бы, в каком-то смысле вполне заслуженно, обвинить себя. Этого я допустить не мог. Не для того я ей помогал.

— Ничего важного, — ответил легко. — С Викой я просто поздоровался, она же твоя сестра — неловко было пройти мимо. А зачем ее позвали, не спрашивай, не знаю. У Громовых с Железными, похоже, завелись какие-то свои дела, и нас они не касаются. Георгий вон любезничал, как радушный хозяин, яд лил, но не более того.

Катя вздохнула, повернулась к залу.

— Черт, как же я это ненавижу. — Она закинула в рот еще виноградину, прожевала. — Вика после того раза не одну ночь просыпалась от кошмаров. А теперь она стоит у Железных и улыбается, как заводная кукла. Мне это поперек горла, и тебе, вижу, тоже. Так что, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас.

— Не знаю, Катя.

Она снова посмотрела на меня, потом отвела глаза, и я понял, что не поверила, но в открытую давить больше не собиралась.

— Ну да ладно, — махнула она рукой, — не хочешь, не говори. Только смотри мне, Саша, если ты во что-то влез по уши и молчишь, потому что боишься, что мы с этим не справимся вместе, я тебе этого не прощу.

— Не влез, — сказал я и сам почти поверил. — Праздник же. Грех тут во что-то влезать.

Она еще постояла, разглядывая меня, потом и правда ушла обратно к фруктам, к веселью, к своей легкой жизни. И хорошо, что ушла — держать лицо дальше было тяжело.

Вечер тянулся еще долго. Я отстоял положенное, потанцевал еще раз с одной из настойчивых барышень, чтобы не выделяться, и считал минуты до того, как уезжать станет прилично.

Под конец отыскал глазами Вику. Она все так же стояла у стены рядом с дядей, и я поймал себя на желании подойти и сказать ей, что все обойдется, что ее в это больше не втянут. Но не подошел, потому что соврал бы.

В полночь ударили часы, по залу прокатилось веселье, заиграли громче музыканты, все начали поднимать бокалы за Новый год. Но я никак не мог попасть в эту общую радость, как ни старался, и стоял с поднятым бокалом, улыбаясь одними губами.

Уезжал один, как и приехал, фактически сбежав сразу после завершения боя курантов. На улице повалил снег: мелкий и сухой, он ложился на плечи и таял не сразу. Когда я садился в экипаж, где-то далеко, за крышами, бухнул и рассыпался праздничный залп, за ним другой.

Позапрошлый год я встретил в Мильске, с надеждами на лучшее. Прошлый год прошел в компании Пудова и ребят, вышедший на почти что стабильное положительное плато.

Этот год я встречал с тревожными мыслями о турнире, о прорыве на Ядро и последствиях, к которым это приведет для моей легенды. О «Пламеневе», арене и деньгах, о Вирре, который сейчас охотился где-то там, в неизвестных лесах. И вот теперь о том, что, раз Катя была настроена прорваться до турнира, у меня оставалось всего пять месяцев свободы и мира. А ведь после того, как со мной будет покончено, следующими Георгий разберется со всеми моими близкими: Гришей с ребятами, Червиным, бандой…

Внешне могло показаться, что все в порядке. Но кажется, еще никогда за всю жизнь у меня не было столько причин для беспокойства.

* * *

Я подготовил Камни, зашторил окна в тренировочном зале, вымылся и минут двадцать просидел в медитации, избавляясь от посторонних мыслей и настраивая себя на прорыв. Тридцать вторая позиция была следующей, и тянуть с ней, потому что Георгий что-то там наговорил, значило жечь время, которого у меня и так не хватало ни на что.

Академия на каникулах частично пустела, в коридорах было пусто и гулко, и для прорыва лучше срока не придумать. Закончив с медитацией, я пошел проверить входную дверь на всякий случай. И, подойдя к ней, неожиданно услышал из коридора чужой голос, сбивший всю собранность разом.

Дух Зверя, что месяц за месяцем поднимался внутри, отдавал мне понемногу и звериное. В обычной жизни я сознательно подавлял его, чтобы не глохнуть от наплыва звуков, но медитация сбила это подавление, и сквозь дверь, пустой коридор и еще одну дверь я услышал знакомые голоса на повышенных тонах.

Первый Катин, его я узнал сразу, — звонкий и сейчас максимально злой. Второй Якова, ровный, но с той низкой ноткой, что заводится, когда он упирался и не был намерен отступать. Третий голос был чужим в этих стенах: низкий и неспешный, но я его тоже узнал. Игнат, дядя Кати и Вики, с которым мы познакомились на бале Железных.

Дело явно было семейное и не мое. Я вернулся к Камням, положил ладони на дерево стола, попробовал снова собрать в кулак растерянную концентрацию… А она не собиралась. Голос, который я теперь не мог не отслеживать, явно давил на Катю далеко не из добрых побуждений. И после того, что услышал всего несколько часов назад, я не мог это просто игнорировать.

Был у меня один негибкий зарок, дорого мне стоивший уже не раз, но нарушение которого недопустимо. За своих я всегда стоял стеной, чего бы это ни стоило, а Катя была своя, и слушать через стенку, как ее ломают, и не двинуться с места, я попросту не умел. Прорыв мог подождать еще часик.

Дверь к Кате стояла приоткрытой на ладонь. В запале, видимо, не прикрыли. Входить я не стал, стучать тоже. Встал сбоку от косяка, в тени, чтобы из комнаты меня не видели. Вмешиваться напрямую, пока это был просто спор, я все-таки не собирался.

Их, как я и услышал, было трое. Катя стояла у окна со сложенными на груди руками, и духовным зрением я видел, как ее Дух, обычно ровный и колкий, сейчас бьется под кожей часто и неровно, искрит у самых пальцев, как воздух перед грозой.

Яков стоял у стены чуть позади, и по его лицу читалось, что держится он на одном упрямстве, чтобы неосторожным словом не сделать Кате хуже, чем уже есть. Третьим был, как я и понял, Игнат Громов.

В вечернем зале он показался мне разумным и немногословным, хотя и довольно высокомерным человеком. Тут слов он не считал, но ронял их так же ровно и негромко.

— … это разговор рода, Катерина, — говорил он, — семейный, для своих. Молодому человеку тут не место, как бы он тебе ни был дорог. При всем моем уважении к его роду.

Яков с места не сдвинулся, только желваки напряглись на скулах.

— Я уйду, когда она скажет уйти. Не раньше.

— Он останется, — сказала Катя, и голос у нее не дрогнул.

Громовы и Вершинины оба были волостными родами, и зацепи дядя Якова всерьез, вышел бы уже не семейный разговор, а трещина между двумя родами. Такой трещины Громовым сейчас и даром не надо. Потому он Якова попросту не замечал, отставляя в сторону, словно постороннего, забредшего не в свой разговор, и весь свой ровный напор держал на одной Кате, бил без оглядки на чужой дом.

— Ты будущая глава рода, — продолжал дядя. — На тебя одну смотрят, на тебя одну надежда. Каждый твой шаг — не твой, а рода, и каждый твой промах тоже ляжет на род. Пора бы это усвоить, не маленькая.

— Буду с кем захочу, — упрямо отрезала Катя, явно повторяя это уже не в первый раз, и в ее голосе лязгнуло железо.

Дядя помолчал, потом медленно и почти устало качнул головой. Я слушал внимательно и фальши не уловил — ему и самому давался этот разговор нелегко, через силу.

— Ты ведь тоже хочешь поднять род, я знаю, — сказал он наконец, тише прежнего. — Прорваться на Круг и дальше, вернуть нам то, что мы за эти годы растеряли. Желание доброе и верное, я тебя за него уважаю. Только запомни заодно и другое, чего по молодости не видишь. Глава рода не вправе следовать велению своего сердца, если это идет против интересов. Либо ты ведешь дом, либо остаешься одна. Иного выхода нет. Подумай над этим на досуге, покуда время еще есть.

Под ребрами у меня неприятно потянуло на словах про Катин прорыв. Ну и сочувствие было. Ведь Игнат сказал открыто: наследница рода не смеет любить по своей воле.

Он шагнул к двери. Катя ему не ответила, только проводила взглядом.

От двери я отступил раньше, чем дядя до нее дошел, встал на середине коридора. Не к стене и не бочком, а прямо поперек дороги, так, чтобы пройти можно было либо сквозь меня, либо мимо, протиснувшись вдоль стенки.

Дядя вышел, увидел меня и остановился. Узнал не сразу, секунду или две думал, кто перед ним, потом явно вспомнил бал. Лицо у него и тут не дрогнуло, выучка была нешуточная, лишь в глазах отразилось сухое, короткое раздражение, с каким смотрят на вещь, по нелепости брошенную поперек дороги.

— Чего тебе? — сказал он. — С дороги.