Остаток декабря прошел мимо меня одним смазанным пятном. Получив титул, «Пламенев» наконец дорос до боев против Кругов, а я осознал количество Камней Духа, необходимое для прорывов последних десяти позиций. Прикинув количество своих свободных «окон» до июня, понадеялся на Дух Зверя при сдаче экзаменов и с головой ушел в практику и бои.

Особенно в последние дни до Нового года, которые, по идее, должны были быть потрачены на подготовку к экзаменам. Я готовился всего дня два, при этом прорвавшись на очередную позицию и проведя аж три боя на арене.

Позиции вытягивали из меня все до самого донышка, арена возвращала конверт, которого хватало на несколько низших Камней, Камни снова уходили в позиции… И так по кругу.

Бои против Кругов оказались невероятно сложным вызовом при таком формате. Да, я дошел до позднего Тела, и искра поднялась до уровня среднего Сердца, так что я был заметно сильнее, чем весной, когда проиграл Наташе на экзаменах. Бойцы же арены не обладали ни фирменной магией Железных, ни талантом Наташи, ни ее особым телосложением.

Но у них был огромный опыт таких боев, один на один, и стиль, заточенный именно под них. Я не прекращал ни на день тренировки, спарринги со знакомыми вроде Яна или Виктора и брал столько дополнительных часов практики, сколько мог. И все равно умудрялся выходить победителем из этих боев в первую очередь благодаря тому, что от меня никто не ожидал такой силы. Так что я мог снова и снова подлавливать противников на приемах, по идее невозможных для уровня Сердца.

Три боя за месяц, шестнадцатого, двадцать четвертого и двадцать шестого, и между ними долгая тридцать первая позиция, которая встала поперек горла и не лезла ни в одни обычные выходные. А в конце месяца, будто мне без того было легко, предстояло идти на экзамены.

На учебу при таком распорядке не оставалось ни сил, ни головы. Я готовился урывками — по ночам, по обрывкам чужих конспектов — и сам видел, что готовлюсь скверно.

Теория магии, которая в этом году подразделилась аж на пять отдельных дисциплин и которую спрашивали всерьез, без малейших скидок, требовала свежей головы и долгих часов, а у меня не было ни того ни другого.

Когда вывесили общий рейтинг, нашел себя на тридцать шестом месте. В классе А я оставался, но запас до вылета был совсем небольшим. А с учетом того, как я собирался потратить два месяца весенней практики, его не оставалось вовсе. По сути, держался я теперь на честном слове да на втором месте по практике, которое одно меня и тащило.

Приглашение, примерно как и сказала Наташа, пришло за неделю до Нового год. Плотный кремовый конверт, темно-серая печать с гербом, который я уже знал по письму, что лежало когда-то на краю библиотечного стола.

Георгий звал на бал в родовой особняк не только меня, но и Наталью, Катерину и горстку самых заметных ребят со всех курсов, кроме первого. Я повертел конверт в руках и понял, что отказаться не получится.

Безродный студент, который вдруг не явился на праздник к наследнику рода, после всего, что между нами было, оставил бы куда больше вопросов, чем безродный студент, который пришел, выпил шампанского и ушел восвояси.

Так что вечером тридцать первого я достал из шкафа темно-синий шерстяной костюм — подарок ребят, единственную приличную вещь, какая у меня была и которую я чудом не забыл еще раз отдать на перешив, — повертелся в нем перед зеркалом, решил, что сойдет, и поехал.

Особняк Железных впечатлял своими размерами. Я знал это и раньше, но одно дело знать, а другое — стоять у кованых ворот и видеть, как за чугунным забором, в глубине огромного заснеженного двора светится всеми окнами трехэтажный дом, напоминающий дворец.

Снег во дворе был расчищен и подметен так, что не осталось ни одного лишнего следа. Вдоль дорожки к крыльцу ровным белым светом горели фонари. К парадному крыльцу один за другим подкатывали экипажи, лакеи в темно-серых ливреях открывали дверцы и подавали руки. Из каждого такого экипажа выходили люди, рядом с которыми мой костюм начинал казаться едва ли не бедняцким рубищем.

Впрочем, меня это особо не трогало.

У дверей принимали верхнюю одежду, но у меня ее не было. Я шагнул из стылой прихожей в тепло, и тепло это ударило в лицо плотной волной, как из натопленной бани, — разом, аж на миг защипало в носу.

Внутри было светло так, что резало глаза. Потолки уходили вверх на высоту двух этажей, и под ними висели кованые люстры с духовыми кристаллами, дробившими свет на сотни мелких бликов.

Под ногами стелился паркет, начищенный до того, что в нем плыли перевернутые огни люстр, и каждый шаг по этому паркету был слышен, хоть зал и наполняла музыка. Где-то в дальнем конце играл оркестр — негромко, ровно, как играют, когда вечер еще только начинается и гостей надо не веселить, а настраивать на правильный лад. Пахло разогретым воском и чем-то сладким от столов с едой у стен.

Глаза работали сами. Я насчитал шесть выходов, включая два, замаскированных под простенки между колоннами, для прислуги. Прикинул, сколько в зале людей (вышло около двухсот), и тут же разнес их по группам.

У камина стояли старшие, к ним подходили кланяться. Молодежь жалась к оркестру и к столам. А у стен держались те, кого привели, а не позвали: их выдавала сама поза.

Привычка эта, считать выходы и мысленно расставлять людей по полочкам, въелась в меня так глубоко, что работала сама, и здесь, среди хрусталя и музыки, была также неотключаема, как в темном переулке.

Духовным зрением я оглядел толпу. Кругов было больше половины гостей, и от каждого по залу шло ровное давление. Сильнее всех давил сухой старик у камина, который, по ощущениям, был даже сильнее ректора. Я не стал к нему приглядываться, незачем.

Довольно скоро выяснилась неприятная мелочь, о которой я как-то не подумал, собираясь. На таком вечере неудобно быть одному. Не успел я отойти от входа и взять с подноса бокал, чтобы было чем занять руки, как ко мне начали подходить. Похоже, хотя меня никто не объявлял и я намеренно не стал принимать предложение доехать на специально подготовленном экипаже, каким-то образом моя внешность уже была известна всем заинтересованным.

Дочери дворянских домов подходили по одной и по две, под предлогом то знакомства, то общего приятеля. За всем этим, очевидно, стояло одно: безродный студент, который непонятно как уже второй год держит вторую строчку курса по практике, был тут редкой диковинкой.

Одна, в платье цвета спелой сливы, спросила напрямик, правда ли, что я тот самый, кто весной в одиночку взял Зверя Камня под Ряткой. Я ответил, что под Ряткой было много кого и много чего, а я там больше отлеживался, чем геройствовал. Это была чистая правда, хотя и далеко не вся.

Барышня засмеялась, приняв скромность за флирт, и спросила, не составлю ли я ей компанию на танец. Я сказал, что танцор из меня скверный и лучше поберегу ее туфли. Она отошла, кажется заинтересованная еще сильнее, и я понял, что в этом доме отказ работает ровно наоборот.

Следом подошла другая, постарше, и спросила, правда ли, что безродным теперь открыли класс А, и не тяжело ли мне приходится осознавать себя среди дворян. Я ответил, что тяжелее всего приходится среди тех, кто задает такие вопросы. Она поджала губы и отошла, назвав меня нахалом. Ну да, конечно. Это именно я тут нахал.

В какой-то момент нашел взглядом через зал Наташу. Ее тоже обступили трое или четверо, лощеных молодых дворян в темном с серебром (правда, по совершенно иной причине), и каждый держался так, будто оказался рядом случайно.

Было видно, что ее это интересовало ровно настолько же, насколько меня интересовали мои гостьи, то есть никак, но отделаться от мужчин, не нарушив сотни правил, которые ей вбили с детства, она не могла. Просто стояла прямая, как на плацу, отвечала одними губами, и я видел через весь зал, как ей это надоело.

Внимание к ней тоже было понятно. На такую невесту в зале нашлось бы много охотников, но каждый знал ей цену не как человеку, а как фамилии. После нашего ночного разговора в библиотеке я отлично понимал, насколько на самом деле это ее раздражало.

Она глянула на меня, я на нее, и между нами проскочило то короткое понимание, какое бывает у двоих, попавших в одну и ту же ловушку с разных концов.

Я пошел к ней. Это было в сто раз проще, чем стоять и отбиваться поодиночке, и, чего уж там, мне самому так было лучше. Идти через весь зал к Железной в доме Железных, под взглядами ее родни, безродному в простеньком костюме было затеей так себе, но я давно заметил, что в такие минуты во мне просыпается не осторожность, а упрямство.

Молодые дворяне расступились с выверенным безразличием, за которым у людей этого сорта пряталось все, от удивления до досады, а я подошел и сказал просто, не став даже задумываться о формальностях и обращениях на вы:

— Потанцуешь со мной?

Наташа приняла руку сразу, даже без секундной заминки, которую требовали приличия, и облегчения своего не скрыла. Просто шагнула ко мне из их кольца, как шагают из тесной комнаты на воздух.

Танцевал я скверно, хотя после прошлого ноября взял-таки пару уроков у Алены и еще несколько — у Кати, когда они приходили в гости. Мог провести партнершу по кругу, не оттоптав ей ноги и не сбившись с такта, но и только.

Но Наташа двигалась хорошо, впрочем, как делала и все остальное, так что вести ее было все равно что вести лодку по течению: толкни в нужную сторону, а дальше она идет сама. Я и толкал, изредка, когда чувствовал, что нас заносит не туда, и она поправляла нас обоих неприметным движением. Со стороны, наверное, выходило, что это я такой ловкий.

Один раз я все же оступился на повороте, чуть сбив шаг, и она, не меняя лица, удержала меня: достаточно сильно вцепилась рукой в плечо и повела меня дальше так, что никто и не заметил. При этом уголок рта у нее дрогнул, и я понял, что она усмехнулась про себя.

Мы молчали, но не от неловкости. Говорить было не о чем и незачем. Мы оба это знали, и тишина между нами стояла такая, в какой хорошо. Я держал ее ладонь в своей и ловил себя на том, что с каждой минутой начинаю еще на одну капельку больше жалеть, что тогда, после библиотеки, не сделал того самого шага.

На одном из поворотов я поймал взгляд от камина: сухой старик без выражения посмотрел на нас и почти сразу отвернулся к собеседнику. Но я этот взгляд почувствовал кожей раньше, чем увидел, как чувствуют наставленное в спину острие.

Наталья тоже его заметила. Я понял это по тому, как на миг затвердела ее ладонь в моей. Поймал ответный взгляд, и ее скулы тронуло знакомым розовым румянцем. Но оркестр играл, и нас понесло дальше. Да и хорошо, что понесло, потому что иначе пришлось бы что-то говорить.

И все было отлично, пока через ее плечо на третьем или четвертом круге я не увидел лицо, которое здесь никак не ожидал увидеть.

Вика Громова стояла у дальней стены, в стороне от молодежи, рядом с немолодым представительным мужчиной, которого я не знал. Ее саму-то узнал не сразу, потому что в последний раз видел почти год назад растрепанную и заплаканную, когда ночью отнес ее до консульства Громовых.

А тут передо мной была барышня в темно-зеленом платье, с убранными волосами, прямая, с изящно сложенными руками и взглядом, гуляющим по залу. И праздник ее очевидно не веселил.

Ее сюда привезли, и она это знала, так что стояла, просто отбывая положенное время. Раз или два к ней подходили с поклоном, говорили что-то, но она отвечала коротко, не поднимая глаз дольше чем нужно, и подошедшие быстро отходили, не найдя за что зацепиться.

Музыка кончилась. Я склонил голову, благодаря Наталью за танец, как полагалось, и сказал вполголоса, что мне нужно отойти. Она проследила за моим взглядом, нашла Вику, ничего не спросила и отступила, отпуская, а я пошел через зал.

Вика заметила меня шага за три. Я увидел в ее взгляде недоумение. Лица под маской во время спасения она не могла видеть, но, похоже, я запомнился неким общим впечатлением. Однако к тому времени, как я подошел, на ее лице не осталось ничего, кроме ровной светской приветливости, надетой, как платье.

— Добрый вечер, — поздоровался я, и она слегка вздрогнула, явно узнав голос.

— Простите, мы ведь не знакомы? — сказала она первой, и я понял правила, по которым мы сейчас играем.

— Александр, — сказал я, — друг вашей сестры, Катерины. Учимся вместе.

— Виктория. — Она чуть наклонила голову. — Катя писала про вас. Позвольте представить, мой дядя, Игнат Громов.

Старший Громов кивнул мне сдержанно. Тяжелый, спокойный человек, из тех, кто за вечер скажет десять слов — и все по делу. От него тянуло Вторым Кругом, и в зале он держался, как держатся в гостях у соседа, с которым давняя и не самая теплая дружба.

— Вы, молодой человек, из какого рода? — поинтересовался он.

— Не из какого, — пожал я плечами. — Мой отец — бандит.

Он на такое аж крякнул. Но было очевидно, что, раз я здесь, значит, имею на это право, так что пытаться меня прогнать или что-то в этом духе, он не стал. Мы перекинулись еще парой ничего не значащих любезностей, и дядя, сославшись на знакомого у камина, отошел, оставив нас на минуту вдвоем, явно поймав настроение Вики.

— Зачем ты здесь? — спросил я тихо, когда он отошел.

Вика смотрела мимо меня, в зал, и ее губы почти не двигались.

— Меня пригласил Георгий, лично. — Она помолчала. — Сказал, будет рад видеть.

— А ты что?

— А меня не спрашивали, — произнесла она сквозь зубы, и в глазах на один удар сердца мелькнула горячая злость.

— Держись, — постарался поддержать я, — рано или поздно это кончится.

— Очень надеюсь.

Кивнул ей и отошел. Я был бы совершенно не против поддержать ее еще, но понимал, что, стоя рядом, уже в каком-то смысле себя компрометирую.

Так что встал с нетронутым бокалом между двумя колоннами, и стал смотреть на вечер со стороны. Похоже, что-то в выражении лица, позе или ауре изменилось настолько, что больше ко мне не подошла ни одна барышня.

Подумать тут было о чем. Полгода назад Георгий держал Вику в плену, и я вынес ее оттуда через три трупа его людей, а теперь Георгий зовет ее на бал, лично, и Громовы, вместо того чтобы плюнуть ему в лицо и не приехать, наряжают девушку и привозят кланяться.

Такое не бывает просто так, и дело далеко не в субординации родов. Между Громовыми и Железными что-то сдвинулось с места за этот год и сдвинулось крупно, раз Громовы согласились на такое. Привезти сюда Вику после всего, что с ней сделали, могла заставить только цена, которую им предложили взамен. И цена эта должна была быть немалой.

Я поискал глазами Георгия, но нашел его не сразу. Он с улыбкой переходил от группы к группе, нигде не задерживаясь дольше нужного, и со стороны был просто радушным хозяином, обходящим гостей.

Но дважды за эти переходы он оказывался там, откуда удобно было бросить взгляд в мою сторону, и оба раза не бросил. Но в том, что он подойдет ко мне, не сомневался. Я отпил наконец из бокала. Шампанское было хорошее, сухое, чуть отдавало яблоком, и я некстати прикинул, сколько Камней вышло бы купить, продав ящик такого. М-да. У кого что болит, как говорится…

Георгий подошел не сразу, дав мне допить, и подошел так, будто оказался рядом случайно, проходя мимо с бокалом в руке. Светлые, почти белесые волосы гладко зачесаны назад, темно-серый костюм с серебряной отделкой, та же спокойная полуулыбка, что я помнил с весны.

Он встал рядом, слегка прислонившись к другой колонне, лицом к залу — как встают двое знакомых, которым удобно молчать вместе. Но он заговорил: не глядя на меня, негромко, под музыку, так что наш разговор тонул в общем гуле в двух шагах.

— Рад, что вы пришли, Александр. Я опасался, что не придете.