Я едва не сбился с шага. Под гладкой темной маской без единого слова, без знакомых жестов сверх боя со мной дрался тот самый первокурсник с двумя кинжалами и сворой теней. И узнал я его не глазами, а тем же чутьем, каким читал любого противника: по мелким движениям, фактически почерку, который не подделать.

Раздумывать было некогда. Он давил.

И вот что странно: узнав его, я не успокоился, а собрался. Одно дело — сражаться с безликим «Мороком», маской да тенями, и совсем другое — знать, что под маской тот, кто месяц назад в пустом зале учил тебя без слов, тот, кого ты уже отметил для себя как редкого, как равного. Проиграть ему было бы не стыдно. Оттого и вдвойне хотелось не проиграть.

Бой пошел тяжелее всех, что у меня были на этом песке. Ян использовал силу Круга на все сто, и разрыв между нами я чувствовал каждой мышцей. Он был быстрее, его тени добавляли два-три вектора атаки там, где у меня был один меч и две руки, и я не успевал закрыть все, как и тогда на тренировке.

Пропустил в плечо. Пропустил вскользь по бедру. Тень достала меня по лопатке, когда я отражал кинжалы по центру. Ровно та же задачка, только теперь она была не игрой, а боем, и решать ее приходилось всерьез.

Пламя я использовал на минимуме. Тонкая алая пленка по лезвию — ровно столько, сколько публика ждет от «Пламенева», и ни искрой больше. Но в ключевые моменты, когда тени складывались в комбинацию, грозившую сбить меня с ног, я наполнял меч по-настоящему, и алое вспыхивало гуще. Широкий клинок проносился сквозь теневую связку и рвал ее, гасил на взлете, прежде чем она оформится. Раз, другой, третий я так разваливал его рисунок и всякий раз отыгрывал темп, который он у меня отбирал скоростью.

Наполнение стоило дорого. Каждый выброс выгребал из меня разом столько, сколько в обычном бою тратилось за минуту. Благо на прошлой неделе я поднялся на позднюю стадию Тела, взяв тридцатую позицию, и искра вслед поднялась до уровня среднего Сердца. В результате объем энергии на вспышки вырос, а его контроль после долгих тренировок стал намного проще.

Тем не менее после четвертого использования пламени по жилам пошла знакомая сосущая пустота. Пока еще «фантомная», лишь намекающая на приближающийся конец, но я понял, что больше семи-восьми таких ударов этот вечер мне не даст. Значит, тратить их надо было только на то, что иначе кончилось бы поражением, а все остальное тянуть телом и железом.

Это и стало моим единственным козырем. Я не мог переиграть противника в скорости и не мог закрыть все линии атаки. Но я мог давить. Тяжелый клинок, выносливость тела. Я попер вперед, не давая ему взять удобный ритм, заставляя тратить тени на защиту, а не на атаку, и в какой-то момент почувствовал, что он начинает играть от обороны.

Тени теперь чаще вставали стенкой между нами, чем заходили мне за спину. Он экономил, перестраивался, искал, как сбить мой накат, и не находил, потому что накат шел не от хитрости и финтов, а просто от того, что я не собирался останавливаться.

На восьмой минуте я его дожал. Поймал в коротком окне между связками, когда обе его тени ушли прикрывать фланги, и вошел в центральную зону с наполненным пламенем клинком. Мой восьмой настоящий выброс за бой, и я знал, что это последний.

Алое полыхнуло во всю длину лезвия. Он вскинул кинжалы в крест, принял удар, но сорокакилограммовый меч с духовным наполнением вмял его в песок, сбил с ног, выбил воздух. Кинжалы отлетели в сторону. Зал взревел, и купол отозвался долгим гулом. Судья поднял флаг.

«Пламенев» победил Мага Первого Круга. Для арены это было событие, и трибуны бесновались, а где-то наверху уже считали, как взлетят ставки на меня после этого вечера.

Я же стоял над поверженным Яном и знал, что победа нечистая.

Увидел это за полминуты до конца — отчетливо, как видят при вспышке. Был момент незадолго до развязки, когда я заметил, как тени вдруг загустели, став непроглядно-черными, и полыхнули таким плотным Духом, что позавидовала бы даже Наташа.

Но уже в следующее мгновение это исчезло. И я понял, что это не была осечка при попытке использовать какой-то козырь. Это было начало инстинктивного использования этого самого козыря, а затем совершенно осознанный отказ от него.

Зачем, я не знал. Но знал твердо: покажи он то, что решил скрыть, на песке сейчас лежал бы я. Гарантированно. И от этого знания победа делалась пустой изнутри, как орех без ядра.

Флаг подняли за меня, ставки взлетят за меня, в зале гремело мое имя, а правда боя осталась понятной только нам двоим и, возможно, нескольким самым внимательным зрителям. И правда эта была не в мою пользу.

Я не привык к таким победам и не хотел привыкать. Драка, в которой противник тебя пожалел, хуже честного поражения, потому что поражение можно отыграть, а жалость не отыграешь ничем.

Тем не менее отказываться от победы было бессмысленно. Этого все равно никто бы не принял, ведь все видели результат, и пострадали бы мы оба. Я подал ему руку, и он принял ее, поднимаясь и отряхивая песок с плеча.

Сквозь прорези маски на меня смотрели глаза, в которых не было ни досады проигравшего, ни торжества того, кто поддался нарочно. Спокойные глаза, в которых, помимо прочего, я прочитал, что он меня тоже узнал. Впрочем, и не удивительно.

Мы снова не сказали друг другу ни слова. Разошлись по своим аркам под рев трибун.

В служебном коридоре я стащил маску, и холодный после купола воздух обжег мокрое лицо.

Переоделся, меч повесил на плечо, которое после боя ныло, а место на лопатке, куда достала тень, наливалось тупой болью, обещая к утру синяк в полспины. Ян ждал у поворота, уже без маски: рыжие волосы торчали мокрыми от пота вихрами, и веснушки на бледном после боя лице проступали резче обычного.

— Интересный стиль, — сказал он, — для пикового Сердца.

В его устах это «Сердце» прозвучало с легким нажимом. Похоже, он не верил, что это было возможно.

— Интересный стиль, — ответил я в тон, — для первокурсника.

Он чуть качнул головой, не подтверждая и не отрицая. Между нами повисла пауза, в которой оба знают больше, чем сказано, и оба решают, тянуть ли ниточку дальше. Тянуть ее посреди служебного коридора, где сновали чужие, было нельзя, да и не хотелось так.

— Знаю одно место рядом, — сказал я. — Там делают малиновые пирожные. После такого боя самое то.

Он смотрел на меня секунду, потом коротко кивнул:

— Идем.

Заведение и впрямь было в двух шагах от арены: маленькое, теплое, с запотевшими окнами и стеклянной горкой у входа, за которой рядами стояли пирожные. Хозяйка ни капли не удивилась двум парням, от которых пахло потом и песком.

Мы взяли пирожных и чаю, сели в углу у окна. Малиновое оказалось из тех, что ешь и забываешь, зачем пришел: кисло-сладкое, с тонкой прослойкой, тающее. Ян съел свое в три укуса и потянулся за вторым, а я вдруг увидел и осознал, что он еще совсем мальчишка. И весь его собранный, взрослый стиль остался там, на песке.

— Ты слишком открываешься, когда идешь корпусом в атаку, — начал он, облизнув с пальца крем. — Правый бок голый. Раз пять за бой. Под Мага со скоростью это смертельно.

— Знаю, — сказал я. — Не успеваю вернуть защиту. Меч тяжелый, инерция большая.

— Так не возвращай меч — возвращай корпус. — Он показал ребром ладони, развернув кисть. — Шаг ставь короче, разворачивайся на опорной, тогда бок уходит с линии сам, и меч можно не дергать назад. Тебя в тренировочном на этом и ловили тени, помнишь? Снизу, в опору.

— А ты, — сказал я, отодвигая полупустую тарелку и делая глоток горячего чая, — слишком ровно держишь паузу после разворота на левой. Всегда один вдох. По ней тебя очень легко читать. Я понял, кто ты, по одной этой паузе.

Он замер с пирожным у рта. Потом усмехнулся — в первый раз за вечер по-настоящему.

— Знаю, — передразнил Ян. — Привычка, от которой никак не могу избавиться. Но никто раньше не вылавливал так быстро.

— Сбивай счет. Иногда держи вдох, иногда руби сразу, тогда паузу нечем будет мерить.

Он подумал, кивнул, словно занес в память на потом. И мы пошли дальше: я говорил про его тени, про то, что нижняя, идущая в опору, выходит всегда чуть раньше верхней, и, если знать это, ее можно встречать заранее; он — про мой замах, про то, что я выдаю направление плечом за миг до удара, и хороший боец это видит.

Мы разобрали бой по косточкам, обмен за обменом, и спорили, и показывали руками над столом, сдвинув в сторону чашки. Хозяйка из-за стойки косилась на двух парней, что рубятся вилками для пирожных, как мечами.

Говорил он чисто, так же как дрался: по делу, без рисовки. Только об одном не сказал ни слова: о том окне незадолго до конца, когда он показал больше, чем за весь бой до этого. А я не спросил.

Спросить, значило вытащить наружу то, что мы оба держали в уме и оба решили пока не трогать, а в этом нашем разговоре было правило вроде того, что в тренировочном зале: лишних слов не нужно. Он не объяснял, почему отдал победу. Я не лез.

Может, проверял меня. Может, не хотел светить все, что умеет, на песке под чужими взглядами. А может, ему, как и мне, просто интереснее было драться так, не показывая всего, но с равным.

Когда от пирожных остались крошки, а чай остыл, я поймал себя на простой мысли. Месяц назад в тренировочном зале мы были двумя чужими сильными одиночками, которые прощупывали друг друга молча.

Сегодня за этим столом, с чаем и малиновым кремом, между нами уже не было той стены. Не союзники еще и не друзья, до этого было далеко. Но граница, та, что делит людей на чужих и своих, за этот вечер сдвинулась в сторону своих.

Мы вышли в холодную декабрьскую ночь. У перекрестка он мотнул головой, мол, мне туда, и пошел прочь. Невысокий, рыжий, руки в карманах — ничем не похож на бойца, который совсем недавно держал меня на грани поражения. Я смотрел ему вслед и думал, что у этого мальчишки есть что-то, чего он не показал ни в зале, ни на арене, ни за столом.

Однажды я, наверное, это увижу. И в этот момент нам лучше быть на одной стороне.

Спустя четыре дня я вернулся в тот же зал. К ночи он опустел до последнего человека, не считая рыжего парня в дальнем углу.

Ян почуял меня раньше, чем я ступил через порог на пол зала, я знал. Он не обернулся и серию не бросил, только тени его на миг замерли, словно прислушались, и снова двинулись своим чередом.

В руках у него по-прежнему мелькали два коротких кинжала, а от стоп и запястий разбегались тени.

Я придержал шаг и смотрел не таясь. Духовным зрением полосы читались иначе, чем глазами: не плоские черточки на досках, а тугие нити, и в каждой по своей доле его Духа. Расходились они не россыпью, а по счету — две вперед, одна на отход.

Постояв с минуту, двинулся напрямик к нему через весь зал. Прятать было нечего.

— Опять бродишь по вечерам, — сказал он, так и не повернувшись.

— Тебя искал, — ответил я.

Вот теперь он повернул голову, и в глазах мелькнуло знакомое выражение. Не удивление, скорее прикидка: зачем пришел, с чем.

— Деремся?

— Не сегодня.

Нижняя тень метнулась мне в бок — та самая, что у него всегда выходит на полмгновения раньше верхней, — метя ровно туда, где месяц назад я открывался под его кинжалы. Ушел корпусом, коротким разворотом на опорной, как он же мне за столом и показывал на солонке и двух вилках, и тень прошла вскользь, мазнув холодком по ребрам и втянувшись обратно.

— Корпус довернул, — отметил он одобрительно.

— Теперь поговорим?

— Дай пять минут.

Я сел на скамью у стены, не торопя его, позволяя замяться.

Наблюдая за парнем, подумал о том, что такой уровень одним талантом не вытянешь, какой бы величины тот талант ни был. Тут пахать надо — ночами, в пустом зале, одному, когда все остальные давно по комнатам и в окнах ни огонька.

— Я ведь тогда не просто так тебя на пирожные потащил, — сказал, когда он закончил и встал напротив.

Он молчал, ждал.

— Мы летом едем на Имперский академический турнир. Наташа Железная, Катя Громова, Артем Кузьмин, Яков Вершинин и я. Виктора Соколова с третьего курса я позвал сегодня, и он согласился. Теперь нам не хватает только одного. Хочу, чтобы седьмым шел ты.

Ответил он не сразу. Крутанул кинжалы в пальцах, перехватил за лезвие и снова за рукоять, отошел к лавке напротив. Убрав кинжалы в ножны, поднял брошенное там полотенце, вытер лицо и шею — и все это молча, будто меня в зале и не было. Я не подгонял.

За эти секунды в голову некстати влез параграф по истории, который я, по идее, должен был сейчас переписывать и запоминать, а завтра Софья Львовна спросит первым делом меня.

— Я привык один, — наконец, заявил он.

— Вижу. Ты тут каждый вечер один. Одному ловчее, не спорю. Никто под локоть не лезет, никто темп не сбивает. Только надоедает, нет? К тому же не всю ведь жизнь быть одному, ты все-таки дворянин. Попробуй. Этому заранее не выучишься, хоть тресни. Пока спину чужую за своей не почувствуешь, не поймешь.

Что-то у него в лице изменилось — едва-едва, у самых глаз. Тени по полу дрогнули вместе с ним, выдавая то, что лицо удержало.

— Команда про арену знать не будет, ни одна душа. Но я знаю. И понимаю, на что ты способен.

— Тогда, на песке, — сказал он прямо, — я ведь мог тебя дожать.

— Знаю, — сказал я. — О том и речь. Я на днях хочу всех за один стол свести, — сказал, поднимаясь со скамьи. — Познакомить, пока не поздно. Если решишься — найди меня.

— Когда будет стол? — переспросил он.

Я хмыкнул.

— Скоро. Могу ли я считать этот вопрос за согласие?

Он пожал плечами, а потом просто развернулся и пошел к двери. В пустом зале делать было нечего, тренироваться сегодня я не собирался, так что поднялся и пошел следом. Когда мы вышли в коридор, я остановился, чтобы закрыть дверь, и услышал со спины:

— Облажаюсь с командной работой — не обессудь.

— Не облажаешься, — отмахнулся я. — А облажаешься — вытащим. На то и семеро.

Спустя четыре дня в столовой общежития А-класса мы заняли дальний стол у окна, за которым обычно и сидела наша пятерка, только сегодня нас было семеро.

Мы с Наташей заняли торцы стола, с одной стороны сидели наши привычные ребята: Катя, Яков и Артем. С другой стороны я посадил двоих, кого они еще не знали: Яна и Виктора.

Это все еще был ужин, и все набрали себе еды. Ян ел молча, поглядывая на стол поверх миски, как смотрел на меня в тренировочном зале, прежде чем заговорить тенями. Виктор сидел спокойно, без всякой неловкости, будто всю жизнь ужинал в этой компании.

Но все равно начало вышло натянутым. Все были заняты едой чуть усерднее, чем она того стоила, и за столом висела та особая тишина, когда люди уже познакомились по именам, но еще не знают, о чем говорить.

Катя постукивала вилкой по краю тарелки. Яков жевал и смотрел на новеньких поверх куска. Наташа ела ровно и молча, и по ней, как всегда, ничего нельзя было прочесть.

Первым не выдержал Артем.

— Ну, раз все молчат, я скажу, — объявил он, тыча вилкой в сторону Яна. — Из-за тебя нам полгода плешь проедают, мол, вот молодежь пошла, а вы куда смотрите. Так что лично у меня к тебе счет.

Ян поднял на него глаза.

— Сочувствую, — ответил ровно.

Артем фыркнул, а потом расхохотался, и от этого смеха за столом сразу стало легче дышать, будто кто-то открыл форточку.

— Слышали? Сочувствует он. — Артем покрутил головой. — Саш, где ты его вообще встретил? Молчит, как партизан, а отвечает, как старый дед.

— В тренировочном зале, — сказал я. — Он там тенями колол воздух, я — топором.

— Это многое объясняет, — сказал Артем и потянулся за добавкой. — Двое мрачных в пустом зале лупят пустоту. Прямо картина.

Катя поначалу держалась настороже. Я знал ее достаточно, чтобы видеть это: она была из тех, кто сам выбирает, кого пускать ближе, а тут за стол сели двое, которых она не выбирала. Оттого первые минут пятнадцать она сидела ровнее обычного и больше слушала, чем говорила. Но открытость в ней всегда брала верх над осторожностью, и долго взаперти она себя не держала.

Сломал лед Виктор и сделал это, особо не пытаясь сломать. Просто обронил между делом, что видел ее один раз на тренировке и что молнию по клинку она ведет интереснее, чем кто-либо в Академии, только зря гасит ее на отмашке, теряя часть силы.

Катя повернулась к нему резко.

— Что значит гашу на отмашке?

— То и значит. — Виктор пожал плечами. — Ты разряд копишь на острие, ведешь его до цели чисто, а на возврате сбрасываешь в воздух, вхолостую. А могла бы держать. У меня та же беда с водой была, я тебе покажу, если хочешь.

— Покажи прямо сейчас, — сказала Катя и придвинула к нему солонку и две вилки, расставила, как фигуры. Похоже, это был универсальный материал для макетирования боев. — Вот я, вот цель. Веду укол. Куда у меня уходит сила на возврате?

Виктор подвинул солонку на полпальца, развернул вилку.

— Сюда. Ты раскрываешь кисть, и весь хвост разряда стекает с клинка вот в эту сторону, в пустоту. Если кисть не раскрывать, а доворачивать, все останется на острие, и следующий укол пойдет тоже с разрядом, поверх свежего.

Катя замерла, глядя на вилки, потом тихо сказала:

— Я так года полтора делаю…

— Полтора — это нормально, — согласился Виктор. — Я три года так делал.

И они ушли в разговор. Сначала про молнию и воду, потом про то, как держать энергию между ударами, не сбрасывая, и Катя черкала вилкой по скатерти невидимые траектории, а Виктор поправлял. Через десять минут они уже не замечали ни нас, ни остывающего ужина.

Я переглянулся с Яковом. Тот чуть недовольно приподнял бровь, мол, гляди-ка, как спелись, но не стал мешать.

Сам он весь вечер приглядывался к Яну. Не враждебно, но цепко. Яков знал меня лучше всех из пятерки и не удивлялся моим знакомствам, но одно дело не удивляться, а другое — поверить чужому на слово. Где-то к концу ужина, когда тарелки опустели и над столом поплыл сытый разговор ни о чем, он отодвинул свою и положил оба кулака на стол.

— Ян, — сказал он, — можно прямо?

— Можно, — сказал Ян.

— Саша зовет тебя в команду на турнир. Я ему верю. Но я тебя не знаю, а на групповом этапе мне с тобой спина к спине стоять. Так что спрошу в лоб. Ты, я так понимаю, хочешь согласиться. Зачем тебе это?

За столом приутихли. Катя с Виктором оторвались от своих молний, Артем перестал жевать. Наташа подняла глаза от тарелки впервые за вечер и посмотрела на Яна спокойно и внимательно.

Тот отложил ложку. Подумал секунду, не отводя взгляда от Якова.

— Ради боя, — сказал он. — Сильные противники, которых в Вязьме не найти. Я хочу драться с теми, кто лучше меня, и расти. На турнире такие есть. Вот и весь интерес.

— И все? — спросил Яков. — Не слава, не деньги ради рода?

— Деньги у рода есть. — Ян чуть качнул головой. — Слава мешает драться. Деньги нужны, но не настолько, чтобы лезть ради них на турнир. Мне нужен бой. Остальное приложится.

Яков прищурился.

— Складно, — сказал он. — А если на этапе придется не за себя драться, а команду тащить? Прикрывать чужую спину, когда самому несладко?

— Тогда буду тащить, — ответил Ян без заминки. — Если я согласился в команду, я в команде. Иначе сам себя уважать перестану.

Яков смотрел на него долго. Я видел, как он проверяет, нет ли в ответе фальши, и не находит.

— Ладно, — сказал он наконец и убрал кулаки со стола, — пока сойдет. Дальше видно будет.

— Сойдет, — согласился Ян.

И все. Никто не жал руки, не произносил красивых слов про доверие и братство. Просто Яков спросил, Ян ответил, и за столом стало одним напряжением меньше.

Артем тут же ввернул, что вот так бы сразу, а то развели тут допрос, как стража у ворот, и снова всех рассмешил. Вечер потек дальше уже легко, как течет вода, когда уберешь с ее дороги камень.

Я почти не говорил. Сидел, ел да слушал, и мне этого хватало. Свести разных людей за один стол так, чтобы к концу ужина они стали хоть немного компанией, а не чужими, — дело тонкое. Я был готов активно в это впрячься, и был очень рад, что оно сложилось как будто само, без моих прямых усилий.

Наташа за весь ужин тоже не сказала почти ничего, но я давно научился читать ее молчание. Наверняка у нее в голове сейчас были ровно те же мысли, что у меня. Плюс она смотрела. За каждым по очереди, коротко, цепко — именно так, как смотрит командир на пополнение, прикидывая, кто чего стоит, кого и где можно использовать.

Когда Ян ответил Якову про самоуважение, что-то в ее лице едва уловимо смягчилось. Она была хорошим командиром. До того, чтобы стать хорошим лидером, ей не хватало одного: инициативности. Но это дело наживное.

Расходились поздно. Катя с Виктором уговорились назавтра встретиться в зале, чтобы разбирать ее отмашку. Артем и Яков ушли вместе, переругиваясь о чем-то незначительном. Ян кивнул мне на прощание и ушел к себе. Я тоже собирался уйти, но меня остановила Наташа.

— Не хочу портить вечер, — начала она, уже немного его испортив, — но тебе скажу сейчас, хотя официальные приглашения должны будут прийти где-то числа двадцатого, возможно чуть позже. Тебя, как и Катю, Якова, Артема и еще где-то человек пятнадцать со второго, третьего и четвертого курсов приглашают на новогодний бал в резиденции Железных.

Я посмотрел на нее.

— В прошлом году я про такое не слышал.

— В прошлом году никого и не приглашали. Сейчас это что-то вроде тестового прогона, после которого будут решать, делать ли это традицией, или нет.

— И кому принадлежит эта прекрасная инициатива? — спросил, уже зная ответ.

Наташа тяжело вздохнула.

— Разумеется, Георгию.