Артем застыл посреди зала на одной ноге, со вторым сапогом в руке, в позе человека, которого поймали ровно на середине преступления. Рядом, уже одетый, спокойный, стоял Виктор и смотрел на меня так, словно мы столкнулись не ночью в темной комнате, а днем на тренировке. Ян поднял на меня взгляд и хлебнул водички.

— Тс-с, — прошипел Артем и прижал палец к губам, будто это я тут шумел. — Спят же.

Гостиная с длинным столом, мягкими креслами вокруг второго низкого столика и широким окном во всю стену. Двери в комнаты выходили в нее по кругу, и за тремя из них спали Наташа и Катя с Яковом.

— Куда собрались? — сказал я негромко.

Артем опустил вторую ногу, сел на подлокотник кресла и принялся натягивать сапог, разом потеряв всю воровскую осторожность.

— На вечеринку, — выдохнул он с таким облегчением, будто его не поймали, а, наоборот, освободили. — Гостевое общежитие гудит вторую ночь. Завтра по сетке у всех выходной, бои только послезавтра, вот ребята и оторвались.

Виктор едва заметно качнул плечом, мол, действительно, все так и есть.

— Связи, Саш, — продолжал Артем, понизив голос и придав лицу своеобразное выражение, которое означало, что сейчас он скажет что-то, в чем сам себя считает большим докой. — Это же столица. Тут половина команд из родов, у которых в Смоленске-Красном есть свои люди. Сегодня ты с человеком выпил, а через год он замолвит словечко. Ну и девушки, — добавил он совсем тихо, покосившись на дверь Наташиной комнаты, и расплылся в улыбке. — Девушки тоже есть. Пойдешь?

— Кто-то должен остаться трезвым, — сказал я.

— Так не пей, — пожал плечами Артем. — Тебя кто заставляет? Возьмешь морс и будешь стоять с умным лицом, как ты любишь.

Я подумал. Спорить с Артемом, когда он закусил удила, было все равно что спорить с погодой: проще переждать, а еще лучше пойти рядом и проследить, чтобы погода никого не утопила.

Впереди еще много чужих команд, и какая-нибудь глупая ночная история может стоить нам дисквалификации, чего я не собирался допускать. Индивидуальный турнир был моим личным делом, а вот команда — общий ресурс, и беречь этот ресурс приходилось в том числе и от него самого.

— Пойду, — сказал я, — присмотрю, чтобы вы дров не наломали.

— Вот за это люблю, — просиял Артем и хлопнул себя по коленям. — Опекун ты наш.

Мы спустились в столовую на первом этаже. Она встретила нас светом, жаром тел и слитным гулом голосов. Длинное помещение с низким потолком, обычная столовая днем, на ночь превратилась в нечто среднее между трактиром и танцполом: столы сдвинули к стенам и заставили бутылками, кувшинами и тарелками с закусками, а в углу трое парней по очереди крутили ручку музыкальной шкатулки размером с сундук, и из ее раструба лилась бодрая танцевальная мелодия, под которую в центре уже топталась, подпрыгивала и хохотала толпа.

Народу было, как Артем и обещал, под полторы сотни.

У дальней стены компания крепких светловолосых ребят в одинаковых серых рубахах пила что-то из глиняных кружек и говорила с гортанным северным говором — окая и проглатывая концы слов. Ближе к шкатулке кружком сидели смуглые худые парни и девушки, перебрасывались быстрыми фразами и смеялись резко и часто. У окна двое здоровяков с одинаково бритыми головами молча и сосредоточенно состязались, кто кого переборет на руках, и вокруг них уже собрался кружок болельщиков со ставками. Здесь были широкие скуластые лица и узкие острые, темная кожа и совсем белая, и единственным, что роднило всех в этом зале, были молодость и хмель.

Я сходил налил себе морса, отошел в сторону, к простенку между окнами, откуда был виден весь зал, прислонился плечом к стене и сделал глоток. Кисло-сладкое, чуть вяжущее. Вкуснятина.

Артема рядом уже не было: он нырнул в толпу сразу, как мы вошли, и теперь его рыжеватый затылок мелькал у стола с выпивкой. Виктор задержался у входа, кому-то кивнул, с кем-то перекинулся словом, и его, как всегда, обтекали, не задевая, будто он стоял в потоке камнем, который привычно огибает вода. Ян быстро обнаружился в самой гуще танцующих. Танцевал он, к моему удивлению, легко и точно, как двигался в бою, и пара девушек уже подобралась к нему поближе.

Стоять у стены и смотреть мне было даже чуть привычнее, чем веселиться. Я потягивал морс, слушал чужой смех и чужие разговоры и в какой-то момент, скорее по старой осторожной привычке, чем нарочно, приоткрыл духовное зрение и повел им по залу.

Расслабленный человек виден иначе, чем собранный. Дух у выпивших и беспечных лежал в телах вяло, ровными тусклыми озерцами, без той сосредоточенной плотности, какую держит боец на арене.

Я скользил взглядом по залу лениво, ни на ком не задерживаясь, отмечая Круги, как отмечают про себя цвет волос у прохожих. И почти убрал зрение, когда у дальней стены меня что-то остановило.

Девушка сидела одна на широком подоконнике, поджав под себя ногу, не танцевала, не пила, не говорила ни с кем. Смуглая, темноволосая, в открытом наряде, какой носят на юге, она смотрела на толпу с ленивым прохладным любопытством.

А внутри у нее было то, чего быть не должно. Я всмотрелся осторожнее, притушив зрение почти до нуля. Два настоящих Круга Мага, плотных, налитых силой, спокойно вращались в ее средоточии, и это было обычно.

Но кроме этого, в мышцах, костях и сухожилиях лежала пропитка. Дух въелся в самое тело слой за слоем, ровно и глубоко, и я знал это ощущение лучше всего на свете, потому что несколько лет выращивал его в себе сам. Так выглядит Тело Практика на пике, когда плоть пропитана Духом насквозь, до последнего волокна.

В одном теле. Два Круга Мага и пропитка Практика, бок о бок, без всякой маскировки. Я медленно убрал зрение и отпил остывшего морса.

Бывают, значит, и такие. Я перебрал в памяти ее бой. Он был еще вчера, она находилась в первой половине сетки, но я запомнил, потому что команда сражалась довольно эффектно. В бою она шла на сближение, как иду я, и вода у нее работала не дальней стеной, а вторым кулаком, на дистанции вытянутой руки, в связке с ударами тела.

Тогда я не всматривался и принял ее за просто хорошего стихийника воды с привычкой к ближнему бою. Похоже, я ошибся. Она дралась так не от привычки, а потому что у нее было чем драться в ближнем по-настоящему.

Любопытно было до зуда. Хотелось подойти и заговорить, выпытать, как это устроено у нее внутри, как это вообще уживается, как она ходит с этим по миру в открытую и не боится.

Я представил, что иду через зал, и тут же осадил себя. Чтобы разглядеть чужую пропитку, мне пришлось выпустить Око, а чтобы разговорить ее по существу, пришлось бы выдать и себя. Судя по тому, что она никак не скрывалась, ей нечего было прятать. У меня же под легендой Мага сидело тройное Ядро, которого не должно было существовать, и одна ошибка стоила бы дороже любого любопытства.

Так что я остался у стены. Посмотрел на нее еще немного, без всякого мужского интереса, с одним только желанием понять, как она сделана, а потом перевел взгляд обратно на толпу, где Артем уже с кем-то чокался, а Виктор склонился к смеющейся девушке и что-то ей негромко рассказывал.

К полуночи вечеринка перевалила через гребень и покатилась под горку — в ту шумную бестолковую часть, когда трезвых в зале остается все меньше, а громких все больше. Шкатулку завели на самую бодрую мелодию, толпа в центре слилась в одно потное скачущее месиво, хохочущее в голос. Кто-то уже опрокинул кувшин, и красная лужа растекалась по полу, хотя на нее никто не смотрел.

Ян куда-то делся. Виктор перебрался с той девушкой к окну и стоял, чуть склонив голову. Со стороны казалось, что он очень внимательно слушает, хотя я знал, что слушал он вполуха, а вторым ухом, как и я, держал зал. А вот Артем к этому часу набрался крепко.

Я увидел, как он, пьяно и широко улыбаясь, вваливается в танцующую толпу, как разводит руки, явно собираясь обнять весь свет разом, и как этот его размах приходится точно между парнем и девушкой, которые до того танцевали, прижавшись друг к другу.

Рослый парень в расшитой рубахе отшатнулся, что-то бросил Артему в лицо, тот ответил. Слов за музыкой я не разобрал, но по тому, как у парня дернулась челюсть и сжались кулаки, было ясно, куда все катится.

Я отлепился от стены и пошел туда не торопясь, но и не мешкая, на ходу прикидывая расстановку. Кружку с морсом оставил на подоконнике.

— Извини, — сказал я парню, вклинившись между ним и Артемом и спокойно развернувшись к чужаку лицом с примирительно поднятой ладонью, — перебрал он. Сейчас уберу.

Парень смерил меня взглядом, в котором желание драки боролось с ленью, и лень, к счастью, победила, тем более что девушка потянула его за рукав обратно в танец. Я перехватил Артема за плечо и оттащил к стене, подальше от толпы.

— Все, — сказал ему, — закругляйся. Воды попей.

— Да ладно тебе. — Артем привалился к стене, мотнул головой, и взгляд у него поплыл, не находя опоры. Он смотрел на меня сверху вниз, лицо его было размякшее, осоловелое и почему-то грустное. — Саш… Сашка. Вот ты вечно такой.

— Какой?

— Правильный, — выговорил он с трудом, будто слово было тяжелым. — Ты же весь правильный, понимаешь? Вот стоишь, трезвый как стеклышко, всех нас пасешь. Я тут нажрался как свинья, а ты меня за шкирку и к стенке.

Я молчал. Спорить с пьяным бессмысленно, а вырывать его отсюда силой, пока он не буянил, не стоило. В общем, просто стоял и слушал, потому что выговориться ему сейчас было нужнее, чем уснуть.

— Катька в тебя влюблена была, — продолжил Артем, и я не успел даже удивиться, как он покатился дальше: — Ты не знал, да? Знал конечно, ты все знаешь. С Яковом у нее теперь, ну и хорошо, причем опять же благодаря тебе, но по первости-то она на тебя смотрела. А Наташка? Думаешь, я слепой? С Наташкой у вас тоже что-то такое, я же вижу. — Он пьяно ткнул себя пальцем в грудь. — Я, может, дурак, но не слепой. В бою ты сильнее всех нас, вместе взятых, это даже и не обидно уже, привыкли. Селезнев тебя выделяет, всем видно: он на тебя смотрит не так, как на остальных. — Артем развел руками, чуть не упав, я придержал его за локоть. — И как с тобой рядом стоять, а? Вот ты мне скажи.

В его словах не было ни злости, ни какой-то едкой зависти — только хмельная честность человека, у которого к ночи отвалился последний замок с языка и души. Я ждал, что внутри что-то заденет, обида или неловкость, но не задело.

Зацепило другое, мелкое и неожиданное: оказывается, вот как я выгляжу со стороны. Изнутри я знал, какой ценой держится эта картинка, сколько под ней спрятано такого, за что меня и тех, кто рядом, поставили бы к стенке. Услышать, что снаружи все это читается как незамутненное превосходство, было странно. Будто Артем описывал не меня, а кого-то похожего, кого я никогда не встречал.

— Ты не дурак, Артем, — сказал я, — ты пьяный. Это разные вещи: к утру одно пройдет, другое — нет. Пошли отсюда.

Он хотел ответить, набрал воздуха, но в этот момент рядом возникла новая тень.

— Это который тут самый сильный?

Голос был нарочито громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали в радиусе десяти шагов, и он свое дело сделал. К нам уже разворачивались головы.

Передо мной, чуть покачиваясь, стоял здоровенный детина из тех бритых, что недавно боролись на руках у окна: на голову выше меня и шире вдвое, с красным от выпивки лицом и мутными, ищущими ссоры глазами. Первый Круг, и Дух у него по пьяни лежал в теле вяло и неровно. Он услышал хмельную похвалу Артема и пришел проверить ее на прочность.

— Никто, — сказал я. — Пьяная болтовня. Иди отдыхай.

— Не, погоди! — Детина шагнул ближе, и от него пахнуло перегаром и потом. — Твой дружок говорит, ты в бою сильнее всех. Так покажи. Чего стоишь? Или ты только болтать горазд за чужой спиной, а как до дела, так в кусты? Трус, что ли?

Вокруг нас уже собиралось кольцо. Музыка играла, но половина зала развернулась в нашу сторону, чуя бесплатное зрелище, и в этих лицах было то жадное оживление, какое я не раз видел в подпольных складах Мильска: люди ждали, что сейчас кто-то кому-то разобьет лицо, и заранее радовались.

Я мог бы и дальше уговаривать. Даже попробовал, для очистки совести: отступил на полшага, снова поднял раскрытую ладонь, сказал, что мы уже уходим и пусть он идет к своим. Детина снова воспринял это как трусость, осклабился, обернулся к зрителям за одобрением и качнулся ко мне, явно собираясь толкнуть.

Когда его ладонь пошла к моему плечу, уговоры резко кончились. Тянуть дальше значило позволить толпе развести нас на настоящую драку, чего мне совершенно не хотелось.

Я шагнул в его толчок, и снизу, коротко, без размаха, на чистой телесной силе вбил кулак ему в челюсть сбоку. Голова детины мотнулась, глаза закатились, и он мягко, как мешок, осел на пол всей своей тушей разом и затих.

Кольцо ахнуло и замолчало. Музыка все играла — нелепо бодрая над лежащим телом.

Ждать, пока пауза перерастет в новую ссору, не стоило. Перехватил Артема за шиворот, оторвал его от стены и потащил к выходу. Он покорно перебирал ногами, разом протрезвев от увиденного на четверть.

Толпа расступалась. Краем глаза я заметил, как двое дружков лежащего, такие же бритые, провожают меня тяжелыми взглядами. Один из них наклонился к уху другого и что-то говорил, не отрывая от меня глаз, но разбираться с этим сейчас было не время.

Виктор нагнал нас уже в дверях. Он успел обернуться к своей девушке, что-то сказать ей, явно с извинением, и она кивнула. Только после этого спокойно пошел за нами, будто мы не из драки уходили, а с прогулки.

В апартаментах было темно и тихо, все так же ровно посапывали за дверями, и я порадовался, что ни Наташа, ни Катя, ни Яков не проснулись и не увидели, в каком виде мы притащили Артема. Мы с Виктором отволокли его в ванную и засунули головой под кран.

Артем взвыл, забился, как кот, плеснул на меня и на пол, но глаза у него прояснились. Для верности я пару раз хлопнул его ладонью по щекам — не сильно, ровно настолько, чтобы хмель отступил еще на шаг, — и усадил на край.

— Ну как, — спросил я, — живой?

Артем сидел мокрый, взъерошенный, держался обеими руками за края ванны и смотрел в пол. С волос капало. Хмель из него выходил вместе с водой, и на освободившееся место, как всегда у него бывало, поднимался торопливый и искренний стыд.

— Саш, — сказал он наконец, не поднимая головы, — я там наговорил.

— Наговорил.

— Я не со зла, ты не подумай. Я правда так не считаю, ну, то есть считаю, но не в обиду, а просто… — Он запутался, махнул рукой, поднял на меня виноватые глаза. — Прости. И этого, которого ты приложил, прости, это из-за меня вышло. Я опять языком как помелом.

— Видел уже, как ты языком, — сказал я. Прозвучало суше, чем хотелось, и я смягчил: — Проехали. Спать иди. Завтра выходной, отоспишься.

Он кивнул, посидел еще немного, собираясь с силами, потом встал, пошатнулся, но удержался сам и побрел к своей двери. У порога обернулся, хотел еще что-то сказать, но передумал, мотнул головой, рассыпав брызги, и скрылся у себя. Виктор кивнул мне, пожелал спокойной ночи и тоже ушел.

Я вытер пол, чтобы утром никто не поскользнулся и пошел к себе.

Лег, натянул одеяло, закрыл глаза. За окном спал чужой огромный город, и в полудреме передо мной плыли обрывки вечера: рыжий затылок Артема в толпе, осевшее на пол тело, тяжелый взгляд бритых дружков. Но мысль, на которой я задержался уже у самой границы сна, была не об этом.

Я снова видел девушку на подоконнике — ту, чьего имени не знал. Существо с силой Практика в теле, что сидит на чужой вечеринке поджав ногу и ходит по миру в открытую, ничего не пряча, никого не боясь.

Интересно, смогу ли я когда-нибудь так же?

* * *

Когда открыл глаза, светало и в комнате стоял тот серый, еще не цветной свет, какой бывает за час до того, как солнце возьмется за дело как следует. Спал я мало, но выспался: телу хватало на восстановление куда меньше, чем обычному, и эту разницу я ценил больше многих своих преимуществ, потому что время было единственным, чего вечно не хватало.

Полежал немного, слушая тишину апартаментов. За стенами еще спали. Я вышел в общую зону.

Почти в тот же момент из комнаты Яна выскользнула девушка. В смятом со вчерашнего платье, с туфлями в руке, чтобы не стучать каблуками по полу. Она прошла через общий зал на цыпочках, бросив на меня и закрытые двери быстрый взгляд, неловко улыбнулась, взялась свободной рукой за засов входной двери, справилась с ним не сразу и наконец выскользнула в коридор общежития.

Из комнаты Яна не донеслось ни звука: спал он, судя по всему, крепко. Я усмехнулся и пошел ставить чай.

Чайная зона в наших апартаментах была отдельным закутком у окна, с плитой, медным чайником и буфетом. За окном просыпался Смоленск-Красный — огромный, расчерченный широкими проспектами, по которым уже катились первые экипажи.

Я налил воды, поставил чайник на огонь и, пока он грелся, стоял, смотрел на чужой город и чужую академию и думал о том, как странно устроена жизнь. Вода закипела. Я заварил на всех чай в большом чайнике, крепкий, как любила Наташа, и расставил на подносе чашки.

Будить начал с девочек. Постучал к Наташе, дождался ровного «да, можно», приоткрыл дверь, вошел и поставил чашку на тумбу у кровати. Наташа уже не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и по этому собранному, ясному взгляду было понятно, что в голове у нее с самого пробуждения крутятся завтрашние построения.

Она кивнула мне, мол, спасибо, и я закрыл дверь, не мешая ей думать. К Кате постучал тише: она сонно завозилась, пробормотала что-то благодарное и сунула нос обратно в подушку.

Яков открыл сам и почти сразу. Принял чашку, кивнул:

— Ночью какие-то шумы были. Я так понял, вы куда-то ходили? В порядке все?

— Более-менее, — кивнул я.

Он тоже кивнул в ответ и развернулся обратно в комнату, одеваться. Виктор уже сидел на краю кровати одетый, будто и не ложился. Чай взял, поблагодарил, ничего не спросил.

К Яну я стучаться не стал. После ночи с девушкой мало ли как он спал. Да и будить его после такого было как-то даже грешно. Оставался Артем.

К нему я не стал стучать. Зашел в комнату, где стоял густой, плотный дух перегара, нашел на подоконнике тяжелую стеклянную вазу, в которой столичная прислуга держала какие-то декоративные сухие колоски, вынул колоски, сходил в ванную, набрал полную вазу ледяной воды из-под крана и вернулся.

Артем лежал лицом вниз, обняв подушку, и тихо похрапывал. Я вылил вазу ему на затылок.

Эффект превзошел ожидания. Артем взвился над кроватью так, будто под ним рвануло, заорал что-то нечленораздельное, замолотил руками по воздуху, защищаясь от невидимого врага, запутался в мокром одеяле и кубарем свалился на пол, где и замер, мокрый и всклокоченный, дико озираясь и пытаясь сообразить, на каком он свете.

— Доброе утро, — сказал я.

— Ты!.. — Артем уставился на меня снизу вверх, на вазу в моей руке, на мокрое одеяло, и до него начало доходить. Он застонал и схватился за голову обеими руками. — Саш, у меня башка раскалывается. За что?

— За вчерашнее, — сказал я. — Чай на столе. Вставай давай.

Он сидел на полу, держась за голову, и сквозь похмельную муку на его лице проступало знакомое, торопливое раскаяние.

— Я вчера опять, да? — спросил он глухо. — Что-то учудил?

— Учудил. Нажрался, полез к чужой девушке, потом сдал меня какому-то бугаю как самого сильного, и бугая пришлось укладывать.

Артем зажмурился.

— Теперь понял, — добавил я, — почему я вчера не хотел туда идти?

— Ладно-ладно, извини, — Артем замахал на меня рукой, не открывая глаз. — Я понял, я свинья, я больше не буду. Помоги встать?

Я развернулся и вышел. За спиной слышно было, как он, кряхтя и поминая всех на свете, поднимается и плетется в ванную.

Команда понемногу выползала в общий зал, и апартаменты наполнялись утренним бытом: звоном чашек, шарканьем, короткими сонными перебранками. Катя, закутавшись в одеяло, как в плащ, прихлебывала чай и сонно щурилась на свет. Яков резал хлеб на бутерброды. Нам в любом случае предстоял поход в столовую на полноценный завтрак, но небольшой перекус возможен и с тем небольшим набором ингредиентов, что был в кухонной зоне.

Наташа, прямая, собранная, уже сидела за общим столом, и перед ней лежал расчерченный лист, на который она время от времени посматривала, будто сверяясь с чем-то. Виктор стоял у окна со своей чашкой и смотрел на город так же, как недавно смотрел я.

В тренировочном зале мы собрались после завтрака, облачившись в броню и взяв оружие, чтобы отработка была максимально реалистичной.

— Начнем без фанатизма, — сказала Наташа. — Восстанавливаемся и готовимся к завтрашнему бою. Кто еще не протрезвел, — она коротко глянула на Артема, который страдальчески щурился даже в полумраке зала, — приходит в себя по ходу.

— Я в порядке, — соврал Артем.

Наташа пропустила это мимо ушей и развернула на каменной скамье свой расчерченный лист.

— Завтра вторая команда Кавелиных. Надо подготовиться.

— Нам надо не к ним готовиться, — проговорил Артем. — Нам надо на них готовиться к команде этого Михаила.

— Вот уж точно, — протянул я.