Арка подтрибунного коридора кончилась, и за ней был свет, и звук, и небо, забранное куполом.

Звук дошел первым. Он не нарастал, как нарастает шум толпы на вяземской арене, когда выходишь из ворот, а просто стоял уже готовый, плотный. Сто тысяч голосов слились в один ровный гул, в котором не различить ни слова, и этот гул давил на уши, на грудь, на самый воздух в легких.

Потом дошел свет. Купол тянулся от края чаши до края: прозрачный, с молочными разводами по швам, где сходились его секции. Воздух под ним стоял какой-то спрессованный, словно его уплотнили заодно со звуком.

Я задрал голову на один короткий вдох. Чаша уходила вверх ярусами ряд за рядом, выше, чем смотрелось снаружи, и верхние ряды сливались в рябую серо-пеструю кашу без отдельных лиц. А над всем этим по периметру, выше любого дома в Мильске, горели духовые экраны.

На ближнем экране стоял я.

Развернутый в пол-лица, в чешуе белого змея, с топором на плече и без всякой маски. Доспех сидел открыто, чешуйка к чешуйке, белый на сером камне, и больше не нужно было прятать его под грубой тканью, потому что здесь полагалось пускать в ход все, что у тебя есть.

Целый год я приучал себя выходить на песок кем-то другим, в красно-черном халате, в маске с языками пламени, а тут выходил собой, и почему-то это давило сильнее любой маски. Я отвел взгляд от экрана и опустил его обратно, к полю.

Поле было каменное, серое, истоптанное и слегка выщербленное чужими боями — теми, что отгремели здесь вчера и уже успели пройти сегодня с утра. По его дальнему краю расходилась семерка наших противников.

Я считывал их привычно, как считывал всякого нового человека. Дух одного был плотнее прочих, а под коркой холода у него читались два Круга. Остальные шестеро были более обычными, Первые Круги.

Распорядитель в красном что-то прокричал в рупор у края поля, но слова растворились в реве, не дойдя.

В животе у меня стояла та же холодная пустота, что и в подготовочной, ладони по-прежнему чуть потели от мандража первого боя турнира. Но собранность все перевешивала.

Турнир был дверью. Единственной на данный момент, какую безродному вообще оставляли приоткрытой. За ней начиналось право на имя, а не на чужую милость, и пройти в нее можно было только по этому камню. Я перехватил топорище и качнул плечом, сбрасывая топор в руку.

Наташа встала на полшага впереди всех нас, лицом к чужому краю поля.

— По местам, — сказала она негромко, и я скорее почувствовал это, чем услышал.

Капитан ледяных опустился на одно колено и положил ладонь на камень.

От ладони во все стороны побежала корка. Молочно-белая, с тихим стеклянным треском она расходилась кругами, заливала выщербины и сглаживала их, перетекала через бугры и затягивала их в ровную гладь, и за несколько вдохов поле перестало быть полем.

Под нами лег каток, гладкий, тусклый, и купол с трибунами отразился в нем смазанно и перевернуто: вся огромная чаша стояла в этом отражении вверх ногами, ярус над ярусом уходя в глубину льда.

Ото льда потянуло сухим и злым холодом, и пар нашего дыхания вдруг потек белыми нитками, стал видимым. Я перенес вес на пятки и устоял. Рядом качнулся Артем, взмахнув руками, поймал равновесие на полусогнутых и выругался сквозь зубы.

Чаша над нами качнулась гулом — тем особым звуком, каким толпа встречает не удар, а обещание удара: они увидели лед и поняли, что сейчас начнется.

Шестеро влетели в нас по дугам.

Лед нарос у них прямо на сапогах, вытянулся лезвиями, и они шли на этих лезвиях, как на коньках, длинными режущими полукружьями, заходя, заворачивая, чтобы ударить сбоку, откуда не ждешь.

Лезвия пели по катку на ходу, и эти семь поющих линий чертили по льду быстро разворачивающийся узор, в котором отчетливо читался их замысел: взять нас в кольцо и резать с краев внутрь.

Двое, тонкие и быстрые, шли первыми и сыпали за собой иней мелкой белой пылью. Там, где он ложился, каток делался еще более скользким и матовым. Одна из них прочертила дугу мимо Кати, и на дальнем конце этой дуги, в ее руке вырос короткий ледяной серп. Катя ушла с разрывом, отшатнулась, разорвала дистанцию, и серп свистнул в пустоту.

— Артем, ломай им линии! — Наташин голос звучал поверх рева ровно, без крика, одними именами и направлениями. — Виктор, дальняя, держи периметр. Ян, средняя, на упреждение. Катя, бей с разрыва, в ближний не лезь. Яков, мой правый край. Я беру тяжелого. Саша?

— Я на капитана, — сказал я.

— Веди.

И я повел.

Артем перестал ловить равновесие и впечатал обе ладони в лед. Каток лопнул изнутри, и сквозь него, пробивая корку с хрустом, встали каменные столбы ему по грудь, не в ряд, а вразброс, через шаг, в шахматном порядке.

Конькобежки шли на скорости, по своим разгонным линиям, но линии эти разом кончились. Первая влетела в столб плечом, ее развернуло, бросило на лед, протащило на боку, и она снесла напарницу, и обе клубком проехали еще метра три, выбивая ледяную крошку.

Артем расставлял эти колонны расчетливо, под чужой разбег, и второй ряд столбов вырос не там, где конькобежки были сейчас, а там, куда их выведет дуга через миг.

Третий из наших противников, которого решила взять на себя Наташа, был уже не изящным конькобежцем, а тяжелым тараном. Холод тек по его рукам и плечам сплошным панцирем, наращивал их объем, и от этого сам он казался шире даже собственного немалого роста.

Наташа не отступила. Под ее подошвами, прямо на льду, легли два коротких клинка из тех четырех, что висели и поводили остриями вокруг нее: она встала на них и сама поехала тарану навстречу, разменивая разгон на разгон.

Взмах двуручником, и тот в крайней своей точке налился весом, будто вдруг стал свинцовым. Звук столкновения с ледяной броней вышел гулким. Тарана хватило бы, чтобы проломить стену, но об нее он расплескался, как вода о камень.

Чаша ахнула, коротко и разом: они ждали, что Железную сейчас снесет вместе с ее сталью, но именно она осталась стоять, а ее противника развернуло и повело боком. Наташа, сойдя с клинков на лед, резко добавила ему рукоятью под лопатку, и тут же два оставшихся клинка ушли за спину, прикрывая от того, кто сунется.

Откуда-то от купола в нас шел град.

Единственный из семерки, кто не полез в свалку, стоял в глубине и бил по площади, не целясь: ледяные шары с кулак сыпались сверху, выбивая из камня и катка белую пыль. Один лег у моих ног и брызнул осколками, второй разбился о плечо Якова и отлетел от легкой брони, не задержав его ни на шаг.

Яков шел в свою сторону мягко и низко, на чуть согнутых ногах, перетекая по льду без единого лишнего движения. Там, где конькобежка попробовала достать его серпом, он просто оказался на ладонь в стороне, и ее лезвие прошло мимо, а его перчатка вошла ей в бок без замаха и сложила ее пополам.

— Катя, град! — окликнула Наташа, не оборачиваясь.

Молния сорвалась с Катиной рапиры белым хлыстом, встретила падающую гроздь в воздухе, и град разлетелся паром и крошкой, не долетев. Я почувствовал его кожей даже на расстоянии — волоски на руках встали дыбом.

Но второй хлыст ушел чуть мимо цели, лизнул купол перед трибунами и оставил на нем гаснущую белую жилу: точность за выросшей силой пока не поспевала, из-за чего Наташа гоняла ее все последние недели.

Благо третий разряд лег уже куда надо. А с фланга по генератору града, тихо и не торопясь, работал Виктор. Он смещался коротким приставным шагом вдоль края катка, держал свою дистанцию, и из пяти стволов одна за другой уходили плотные водяные капли, садясь ровно туда, куда было нужно: в колено, локоть, плечо… Градовик сбился, опустил ладони, попятился. Град иссяк.

Тени Яна отрывались от его стоп и запястий темными полосами, стелились по льду и перехватывали конькобежцев. Одна из двух скоростных конькобежек, поднявшаяся после столкновения со столбом, разогналась снова и почти сразу влетела горлом ровно в одну такую стенку.

Я не вмешивался — мне и не нужно было. Команда разбирала противников чисто, по схеме и без меня, и отнимать у ребят их работу было бы глупо и нечестно. Мне оставался один, и я шел прямо к нему через тающий под моими ногами чужой каток, через ледяную крошку и пар, не оглядываясь, потому что знал: за спиной свои, и они поспеют.

Их капитан ждал меня. Воздух вокруг него загустел инеем, и из этого инея он быстро, не глядя на руки лепил длинные ледяные клинки. Те выросли у него в обеих ладонях, а над плечами, разворачиваясь веером, вытянулись граненые сосульки в локоть длиной, нацеленные мне в лицо.

Я поднял алое пламя. Оно пошло по топорищу к лезвию ровным жаром и легло на сталь.

Сосульки сорвались все разом. Око увидело их раньше глаз: куда какая идет, в каком порядке, какая первой, какая пройдет впритирку, а какая мимо и сама. Я не стал разбирать их по одной и не дернулся.

Качнулся вбок ровно на ту ладонь, на какую было нужно, и две прошли у щеки с шипящим свистом, оставив на коже холодный след воздуха. Третью снял лезвием на ходу, и алый огонь слизнул ее, оставив в воздухе клок пара. Лед на моем пути плавился сам, не дожидаясь касания и отступая лужицами.

Капитан встретил меня клинками крест-накрест.

Он держался неплохо и пару раз меня доставал. Скользнул инеем по предплечью, чиркнул кончиком клинка по чешуе на боку. Но до тела, защищенного пламенем, холод не доходил, а доспех нивелировал физический урон.

К тому же я читал его на полудвижение вперед, будто бы даже раньше, чем он сам решал, куда ударит, и каждое его парирование выходило на половину мгновения позже, чем нужно, чтобы меня остановить.

А мой топор на каждом скрещении подплавлял его лед: клинки теряли острую кромку, оплывали под алым пламенем, и ему приходилось лепить их заново. А на лепку уходило время, которого я ему не давал.

Он сменил рисунок. Бросил ближний обмен, отступил на полшага, пустил под лед волну, и каток подо мной вспучился, выстрелил вверх ледяным частоколом, гранеными копьями снизу, в пах, в живот.

Но Око вело их от самого зарождения, от первой трещины в корке, и я знал, где встанет каждое. Я снова прошел между ними, развернулся уже за частоколом, а алое пламя на обратном ходе топора срезало эти копья под корень, и они осыпались мокрой стеклянной трухой.

Капитан коротко качнул головой — не то досадливо, не то одобрительно. Толпа над куполом взяла мое имя, понесла его по ярусам, и сквозь общий рев я поймал рваное «Чер-вин! Чер-вин!», и на один глупый миг это показалось таким похожим на Николаевскую арену, что у меня дрогнули губы. Только фамилия была другая. Капитан ударил в этот самый миг — удар был хорош, под кадык. Но я блокировал и его.

Тогда он залил перед собой щит. Толстый, в две ладони, мутный, во весь рост, и спрятался за ним, выгадывая себе вдох, чтобы слепить новые клинки и не пустить меня ближе.

Я не стал обходить. Алое пламя вспыхнуло на лезвии гуще, я вложил в замах вес топора и всего тела, и топор вошел в щит со свистом. Лед лопнул, разошелся паром и веером осколков, а за паром был он — открытый, не успевший.

Развернув топор плашмя в воздухе, я ударил его обухом в грудь. Не лезвием, потому что калечить того, кто уже проиграл, на турнире нельзя, да мне и не было нужно. Капитана сорвало с ног, протащило по его собственному катку и приложило спиной о стену.

Без капитана лед пошел трещинами от края к краю, начал оседать лужами, и шестеро еще держащихся на ногах остались посреди тающего поля без опоры, на голом мокром камне.

Однако они не побежали и не сломали строй. Стянулись к упавшему капитану, прикрывая его, отступая ровно, лицом к нам. Кто-то из них в последней злости собрал и метнул в нашу сторону короткий град. Одна градина прошла так близко к виску Кати, что сдула ей прядь с лица и разбилась о камень за спиной.

Но прошло еще несколько секунд, мы начали наступать на них, окружая, и одна из девушек подняла руку:

— Мы сдаемся!

Распорядитель крикнул в рупор, и на этот раз я расслышал не слова, а то, что было после.

Чаша взорвалась ста тысячами глоток разом. Рев без слов и рев с нашими именами вперемешку, и этот рев шел по ярусам сверху вниз и обратно, перекатывался живой массой. Над полем снова выросло мое лицо, а рядом, на других экранах, лица Наташи и остальных ребят.

Она опустила меч, выдохнула и чуть расслабила плечи. Артем заорал что-то торжествующее, без слов, и хлопнул Якова по плечу. Катя терла висок ладонью там, где прошла градина, и смеялась.

Я закинул топор на плечо. Со стадиона мы не ушли, а поднялись на трибуны досматривать чужие бои.

Остывать, после того как тело только что сражалось, оказалось почти тяжелее, чем драться. Бой еще сидел во мне, гудел в руках и под ребрами, и его приходилось сознательно отпускать.

Скамьи были каменные, уже нагретые солнцем сквозь купол, и от них шло тепло в чуть озябшую от чужого холода спину. По проходам, не утихая, сновали разносчики с лотками на ремне через шею, выкрикивали что-то про орехи, горячие пироги и сбитень, и голоса их тонули в общем гуле — оставались только открытые рты.

Передо мной, через несколько рядов, маленькая девочка в нарядном платье спала, привалившись к отцовскому плечу, не слыша ни рева, ни труб. Отец придерживал ее ладонью, чтобы не сползла, и так и сидел не шевелясь, хотя то и дело дергался, явно желая вскочить и заорать вместе со всеми.

Наташа уже вытащила стопку серой бумаги и грифель и писала мелким ровным почерком, не поднимая головы, лишь изредка щурилась вниз, на поле, и потом снова в лист.

— Что строчишь? — Артем заглянул ей через плечо и тут же беззлобно получил локтем в бок.

— Кто чего стоит, — сказала Наталья, не отрываясь. Грифель у нее бежал по бумаге короткими рывками, столбиком: имя, стихия, что умеет, чем берет, где дыра. — На каждого, кого мы можем встретить, по строчке. И тебе бы смотреть, а не орать.

Внизу сейчас разворачивался бой еще одной команды Кавелиных.

Их вела девушка в белом с серебром, и звали ее, как Наташа уже отметила в своем списке, Софья. Она мгновенно лепила из пустого воздуха кристаллы, не примериваясь, гранями и гроздьями летящих лезвий.

Противник, крепкий парень с двумя топорами, шел на нее в лоб. Но она не сдвинулась ему навстречу и не отступила, а просто отрастила у него под ногами кристальную ступень, и он споткнулся, напоровшись на кристальный шип. Ни одного лишнего движения.

Ее команда сняла противников минуты за три. Сильные ребята. А завтра нам выпадало идти как раз на них, и это будет куда сложнее, чем против ледяной команды. Тяжело придется, но и хорошо, что тяжело.

Ближе к концу сегодняшних боев вышла еще одна заинтересовавшая меня команда.

Зубовы — команда из представителей уездного рода, как и та команда Железных, в которую должна была пойти Наташа. Их капитан, сухой, жилистый, дрался невероятно мастерски. Манера была грубее и быстрее того, к чему я привык за два года в академии. Они просто ломились напролом, используя тот же стиль, что и я сам, и это было очень эффектно и эффективно.

Капитан влетел в чужой строй первым, и его команда втянулась в пролом за ним. Дальше все шло уже не как поединок, а как уличная свалка. Они были очень сильны. Если мы дойдем до полуфинала, с большой вероятностью придется сражаться именно против них.

На соседних трибунах для участников Софья, будто разминая затекшую руку, вырастила из воздуха кристальную птицу — мелкую, в ладонь. Та постояла, искрясь всеми гранями, поймав свет купола, вспорхнула, сделала круг над рядами зрителей, вернулась к создательнице и осыпалась блестящей крошкой.

По ближним ярусам прокатился вздох, и кто-то захлопал. Даже эта пустяковая забава дочери правящего рода стоила того, чтобы на нее ахнуть. Но кристаллы Кавелиных вовсе не были простой игрушкой. И однажды, когда встречусь с Михаилом Кавелиным, я буду вынужден почувствовать это на своей шкуре.

* * *

Проснулся от странного звука. Это было тихое, вороватое шуршание ткани о ткань. За два последних года я приучился просыпаться, если происходило что-то неправильное.

Я лежал, не открывая глаз, и слушал. Трое. Один топтался у двери моей комнаты, переступая с ноги на ногу так, что подошва раз за разом цеплялась за ворс ковра. Второй неторопливо наливал воду из графина. Третий замер где-то у входа в общий зал, дышал ровно и ждал. Тот, что топтался, был тяжелее и беспокойнее, и я почти не сомневался, кто это.

Сел, спустил ноги на пол. Через щель между шторами падала полоса лунного света, ложась на спинку стула, на брошенный с вечера халат и стакан с недопитым морсом, в котором осадок собрался темной горкой на дне.

Встал, накинул рубашку и вышел в гостиную.