Столичных я разглядел в первый же день, едва мы вышли осваиваться на новом месте.

Они держались с тем ленивым превосходством, какое бывает только у людей, которые дома и твердо это знают. Мы для них были провинцией, гостями с дальнего уезда, приехавшими поглазеть на настоящую жизнь. И они давали это понять, не утруждаясь словами: взглядом сверху вниз, неторопливым шагом, которым не уступают дорогу встречному, негромкой репликой в спину.

Но в открытую никто не нарывался, и я довольно скоро понял почему. На турнир в Академии оставались не одни Круги. Многие столичные студенты были не на Кругах, тогда как нижняя планка для участников турнира была строга и всем известна.

Лезть к чужаку, понимая, что он сильнее, было опасно: а вдруг окажется чуть менее адекватным, чем думаешь, и врежет тебе, несмотря на разницу в статусе между столицей и провинцией? Тогда сам же опозоришься перед своими. Поэтому они цедили слова сквозь зубы и мерили нас взглядами, но руки и языки с особо колкими фразами до поры держали при себе.

Трение все-таки случилось: в столовой, на второй день.

Столовая столичной Академии, в которую допустили «провинциалов», была огромной, под высоким сводчатым потолком и с длинными рядами столов, за которыми помещалась разом добрая тысяча человек. Мы встали вшестером, без Кати, которая где-то задержалась, в очередь к раздаче.

И тут трое столичных шагнули наперерез и встали прямо перед нами, будто нас тут и не было, будто мы пустое место, сквозь которое можно пройти и не заметить. Сделали вид, что не видят.

Артем завелся мгновенно — я почувствовал, как он напрягся рядом, набрал в грудь воздуха для какой-то резкости. Но раньше, чем он успел открыть рот, Яков положил ему руку на плечо, тяжело придавил, осадил. И сам шагнул вперед, встал вплотную к этим троим, плечом к плечу. Молча.

Яков, хоть и выглядел жилистым и худощавым, был при этом высоким и широкоплечим. Он не сказал им ни слова и ничего не сделал. Стоял и смотрел поверх их голов, как смотрят в пустоту.

Трое переглянулись. Одно дело — задирать робеющих перед столицей провинциалов, которые жмутся и отводят глаза, и совсем другое, когда рядом молча встает парень с такими плечами, и не отводит взгляда.

Они потоптались на месте, снова обменялись короткими взглядами, потом сделали вид, что им и так надо было совсем в другую сторону, и отошли. Без слов, ровно так же, как и подошли.

— Просто стоять и молчать, — сказал Яков негромко, провожая их спины глазами, — иногда самое действенное на свете. Половина драк не начинается потому, что одному из двоих вовремя расхотелось их начинать.

Артем хмыкнул, но спорить не стал, только проводил столичных недобрым взглядом.

И как оказалось, высокомерным можно было стать, даже не родившись в столице, а просто проучившись тут пару лет.

С Железными мы столкнулись после тренировки, в коридоре у соседнего зала. Шли они прямо навстречу по узкому коридору, и я почуял родовой металлический Дух раньше, чем разглядел лица.

Наташа, шедшая рядом, чуть сбилась с шага. Едва заметно, другой бы и не уловил, но я читал ее, кажется, даже лучше, чем ей самой хотелось бы.

— Двоюродные, — сказала она тихо мне одному, не разжимая толком губ, — братья. Главная ветвь.

Железные остановились напротив, перегородив коридор. Двое. Молодые, крепкие, в хорошей боевой форме, похожие между собой настолько, что с первого взгляда и не различить, хотя близнецами они явно не были. И оба на Втором Круге.

Они узнали Наташу, это читалось по лицам без слов.

Да, они были младшими для Георгия, не наследники рода, но те, кому уготована роль боевой мощи Железных, то острие, которым род при нужде бьет по врагу. Потому их и отправили учиться в столицу, где из них выжмут куда больше, чем дома. И были они, само собой, на этом турнире в одной команде с приехавшими из Вязьмы Марком, Юрием и прочими Железными. Теперь отсутствие двух человек в их команде стало объяснимым.

Они обменялись с Наташей кивками. Сухими, короткими, без единой капли тепла. Парни смерили нас, ее спутников, беглыми взглядами, отметили меня, кажется ощутив резонансом Сердец мою силу, и пошли себе дальше.

На групповом этапе мы вполне могли встретиться с их командой лицом к лицу, и эта мысль повисла между нами, не сказанная вслух, но ясная каждому, кто стоял рядом. Свои против своих, кровь Железных против Железной, что выбрала чужую команду.

А еще где-то здесь был Федя из Орлов. Он тоже записался на турнир, и теперь ходил по тем же коридорам. Я знал, что рано или поздно столкнусь с ним нос к носу, и не торопил эту встречу. У нас с ним была своя давняя история, и чем она обернется тут, на чужой стороне, я пока не знал и загадывать не брался.

На следующий день после нашей гулянки мы действительно пошли смотреть на тренировку фаворита этого турнира. Лично мне это было нужно даже больше, чем могло бы показаться. Я шел не глазеть на знаменитость и не за тем, чтобы хвастать дома. Я шел смотреть на того, с кем почти наверняка предстояло однажды столкнуться в бою.

Зал, в котором тренировался Михаил, был огромным, рассчитанным на десятки бойцов разом. А он был в нем один. На трибунах сидели человек пятьдесят зрителей — просто сидели и молча смотрели, не аплодировали и не шумели, — и он не обращал на них ровным счетом никакого внимания, будто их и не было в зале.

К чужим взглядам он давно привык, это было очевидно. Не играл на публику, не косился, проверяя впечатление, а делал свое дело, словно был наедине с собой. Среднего роста, темные волосы, обычное, ничем не примечательное лицо, на котором не было ни тени заносчивости — одна ровная сосредоточенность.

Михаил Кавелин, двадцать три года, из правящего рода планеты, хоть и не из главной ветви, как я успел узнать, но недалеко от того: племянник главы рода. Технически учебу уже закончил, в мае выпустившись с четвертого курса, но право участвовать в турнире за выпускником осталось.

И еще, два месяца тому назад он прорвался на Третий Круг прямо посреди учебы. Наташа была первой за сорок лет, кто перешел на Первый Круг на первом курсе. Потом пришел Ян, на первый курс сразу с Кругом, и такого, как я потом выяснил, не случалось ни разу за последние семнадцать лет по всей планете.

Но что Наташе, что Яну было еще очень далеко до Михаила. Потому что студент, достигший Третьего Круга до выпускного экзамена, в последний раз появлялся на Смоленске-2 в 954 году. Сейчас шел 1048. То есть это был почти столетний рекорд.

На фоне этого обещание Кавелиных о выполнении любого желания выглядело довольно забавно. Понятное дело, они не могли знать, что Михаил прорвется на Третий Круг к турниру. Но, когда объявляли о такой награде, они уже должны были понимать, что этот парень порвет почти любого противника.

С другой стороны, с точки зрения правящего рода это был идеальный ход. Дать обещание, которое поднимет их на множество пунктов в глазах общественности, при этом ничем не рискуя.

Смотрел я, как он работает, осторожно, вполглаза. После того случая на корабле, когда мое Око само ткнулось в Мага Седьмого Круга и тот сразу это почуял и обернулся, я крепко зарекся сканировать сильных в лоб. Третий Круг — это, конечно, не Седьмой. Но мало ли какие у фаворита турнира трюки в рукаве.

И Михаил был виртуозом. Тут не поспоришь.

Магией рода Кавелиных был кристалл, и он лепил из этого кристалла что угодно — мгновенно, словно мысль сразу становилась веществом. Под ногами у него на ходу вырастали кристаллические опоры, рельсы, ступени, и по ним он перемещался резкими рывками, отталкиваясь, скользя, оказываясь вдруг совсем не там, где только что был.

Кристалл в воздухе перед собой он растил так же легко: ставил глухую стену, и тут же эта стена меняла форму, оборачивалась гроздью острых лезвий, летящих вперед, а лезвия на лету снова перетекали в иное, становились то опорой, на которую он вспрыгивал, то щитом под воображаемый встречный удар.

Форма текла у него непрерывно, без единой паузы, даже при том что кристалл, по идее, был максимально не гибкой структурой. Атака оборачивалась защитой, защита — опорой, опора снова атакой.

Он наращивал на руках и плечах кристаллическую броню, отращивал прямо из нее длинные клинки для ближнего боя, засыпал поле вокруг острыми наростами, размечая пространство так хитро, что воображаемому противнику просто негде было встать, кроме как туда, куда его загонял сам Михаил. Он держал поле боя целиком, всю огромную арену разом, как опытный игрок держит в голове шахматную доску.

Я смотрел и считал, потому что обманывать себя перед таким противником глупо: потом можно дорого заплатить.

Разрыв был. Михаил был сильнее меня, это я понял в первые же минуты. Третий Круг против моих трех центров, что вместе тянули где-то между Вторым Кругом и Третьим. К тому же кристалл давал ему то, чего у меня не было и в помине: полный контроль над всем пространством боя, перемещение рывками куда вздумается, непрерывную, без швов, смену атаки и защиты.

Но разрыв этот был все же меньше, чем казался со стороны, и меньше, чем думали те пятьдесят человек на трибунах, для которых Михаил был недосягаемой звездой. Я смотрел на его текучий кристалл и прикидывал свои козыри.

Ядро давало мне силу удара, какой он, судя по объему используемой на кристаллы энергии и техники, не мог обладать. Если же с такими навыками он еще и магию физического усиления знал на должном уровне, то, видимо, тренироваться начал, едва выкарабкался из пеленок.

К тому же у меня было Око — универсальный метод противодействия любой стихийной магии. В общем, у меня было чем его удивить. Не победить наверняка, нет, тут не стоит себя обманывать. Но и не лечь покорно мясом под его кристалл, как ложились те, кого он гонял сейчас по полю в своем воображении.

Я досмотрел тренировку до конца, игнорируя комментарии ребят. И уходил из зала с одной ясной, но тяжелой мыслью. Турнир большой, путей на нем много, и не факт, что наши с Михаилом дороги пересекутся сразу.

Но в том, что он дойдет до финала индивидуального турнира, я не сомневался. И так как поставил себе цель выиграть, нам суждено схлестнуться рано или поздно. Так что встреча с ним была делом не случая, а времени.

* * *

Остаток дней до турнира мы провели на тех самых аренах, что держали бой до Пятого Круга без ущерба, и тренировались всемером, притираясь друг к другу заново перед общим делом, к которому шли весь год.

Катя осваивалась на Круге. Молнии стали намного мощнее, и она сама будто не ожидала, сколько в ней теперь силы. От этой непривычной мощи страдала точность: разряд уходил шире, чем надо, бил с запасом, задевал лишнее по краям.

Наташа гоняла ее на фокус, заставляла бить по узкой мишени снова и снова, до изнеможения. Ян на этих тренировках раскрывался сильнее, показывая чуть больше, чем привык показывать в Вязьме, но я, зная его по арене, по тому единственному бою под масками, понимал, что и это далеко не все, что у него припрятано за пазухой.

Виктор на открытом просторе бил из своих духовых пистолетов точнее, чем в тесном вяземском зале: тут ему было где взять дистанцию. А Наташа все чаще стояла в стороне, смотрела на всех нас разом и явно мысленно пересчитывала связки, прикидывала, кто с кем и как встанет в командном бою.

После нашего первого совместного спарринга против Захара Лукича, когда предложения Яна значительно помогли улучшить командную работу, она, видимо, осознав, что просаживается в этом вопросе, начала заниматься всеми этими вопросами куда плотнее. Так что сейчас при разработке и обсуждении разных тактик Ян уже очень редко что-либо мог добавить в ее схемы.

Тренировался я со всеми, а часть времени уходил отрабатывать свое в одиночку — в дальнем углу арены, подальше от чужих глаз, чаще всего представляя летящие в меня кристаллы.

И вот, наконец, пятнадцатого июля пришло время церемонии открытия сорок седьмого Планетарного академического турнира.

Я думал, что меня уже ничем не удивить после самой столицы, после ее белых домов, тонущих верхушками в дымке, после бесшумных проспектов и летучих аппаратов в небе.

А потом увидел стадион. Он вмещал сто тысяч человек разом, и, когда мы вышли из-под трибун на каменное поле в общем строю команд, эта исполинская чаша поднялась вокруг нас сплошной стеной голов до самого неба, ряд над рядом.

И шел от нее ровный тяжелый гул живой человеческой толпы, которую и сосчитать-то нельзя, можно только почувствовать кожей. По всему периметру висели огромные духовые экраны, на которых все происходящее внизу повторялось крупно, чтобы видели и те, кто сидел под самой крышей.

Сначала представляли Академии. Тринадцать Академий со всей планеты — столичная и двенадцать уездных, — и каждая выходила на поле своим отдельным сектором, под своим знаменем.

Распорядитель, чей голос разносился над всей чашей, называл Академию, ее сектор поднимался единой волной и ревел, флаг шел по кругу поля, и духовые экраны показывали лица, гербы, цвета этого уезда.

Я стоял в вяземском строю, смотрел на эти тринадцать знамен, плывущих по кругу, и впервые телом, а не умом чувствовал, какая же это махина, имперский турнир. Целая планета съехалась сюда, в одну чашу, мериться силой своих лучших.

Потом представляли команды — уже коротко, просто называли по очереди и показывали на экранах. Шестьдесят с лишним команд, мелькание незнакомых лиц, цветов, гербов.

Нашу назвали в свой черед, и я на миг увидел самого себя на огромном духовом экране, и было до странного непривычно видеть свое лицо в таком размере, выше дома, над стотысячной толпой.

После грянул имперский гимн. Сто тысяч человек поднялись на ноги единым движением, и весь стадион запел. От этого слитного голоса, тяжелого и мощного, поднимающегося к небу, по спине прошел холодок.

Слова я, разумеется, знал, и пел со всеми: в такой момент выделяться и бунтовать не стоило. Но я не мог не думать о том, что это был гимн тех, кто уничтожил мой род, отчего на сердце было как-то тяжело и тоскливо.

Индивидуальные бои должны будут проходить после групповых. Причем о том, в каком формате их планируется проводить, никто не говорил, что было странно, с одной стороны. Но с другой, с учетом приза за индивидуальный турнир никто, и я в том числе, не удивился бы, если бы Кавелины подготовили на этот год что-то особенное в этом плане.

Кстати об этом: после знакомства с участниками распорядитель как раз перешел к призам, и вот тут огромный стадион притих, прислушиваясь, потому что призы интересовали всех.

За командный этап победившей команде полагался переходящий кубок, щедрое финансирование ее Академии до следующего турнира, привилегии и очень внушительные награды самим семерым участникам. Такие, что хватило бы переменить всю жизнь любому из нас, а безродному в особенности.

Зал гудел одобрительно, зрители явно прикидывали, на что они бы потратили такие деньги. А потом распорядитель назвал приз индивидуального этапа, и вот тут стадион взревел по-настоящему, в полную силу.

Желание. Одно желание от рода Кавелиных. Род, что правит всей планетой от имени императорской семьи, своей волей исполнит одно желание сильнейшего одиночки турнира. И это был не просто богатый приз, это был жест власти.

Смотрите все, чего можно заслужить, если ты лучший из лучших, вот как высоко мы готовы вознести достойного. Стадион ревел тысячами глоток, и я хорошо понимал почему.

Жеребьевку группового этапа провели тут же, на поле, не откладывая.

Команд было шестьдесят две. От каждого уезда по четыре-пять, а от столичной Академии — около десятка. Все шестьдесят две команды разбили по классической турнирной сетке на выбывание: проиграл свой бой и вылетел, выиграл и прошел дальше.

Распорядитель объявил порядок: завтра пройдут первые пятнадцать боев, в которых сойдутся первые тридцать команд по жребию, а послезавтра еще пятнадцать, в них еще тридцать. Двум командам повезет и они этот рауд пропустят. Жребий тянули открыто, на виду у всех, и на экранах одна за другой высвечивались сложившиеся пары.

Наша команда попала во вторую половину сетки и наш первый бой выпадал, стало быть, на послезавтра, а противником нам досталась незнакомая команда из другого уезда, а не столичная. Наташа, стоявшая рядом, чуть кивнула сама себе, и я понял без слов, что она уже начала прикидывать наперед, кого мы можем встретить дальше, если пройдем первый бой.

В финале церемонии выступил ректор столичной Академии. Нас, участников, отвели на трибуны, а он вышел один на середину поля, и я еще не успел разглядеть толком его фигуру в дорогом одеянии, а уже почуял всем телом.

Седьмой Круг. Тот же самый уровень, что был у Мага с корабля, та же чудовищная, спрессованная до предела мощь, от которой даже на таком расстоянии, через все поле, давило в груди и перед которой хотелось склониться.

Кавелин из правящего рода, дальний родственник нашего вяземского ректора, и насколько же он был сильнее.

Он поднял руку, и на поле, прямо из воздуха, стал расти кристалл. Та самая родовая магия Кавелиных, что я видел у Михаила на тренировке, но в ином, недосягаемом масштабе. Кристалл поднимался все выше, переливался гранями, ловил свет духовых ламп, дробя его на тысячи летящих искр, и вырастал не в опору и не в лезвие, как у Михаила, а в фигуру. В герб.

Двуглавый орел, герб всей страны, огромной галактической Империи, поднялся во весь рост над ареной — прозрачный, сверкающий, выше любого столичного дома. Он встал над стадионом, раскинув два крыла, и сто тысяч человек взорвались единым восторженным ревом. Рев этот стоял в летнем воздухе, как раскат грома, что не желает стихать.

Я смотрел на исполинский кристальный герб, от которого дух захватывало по-настоящему, до мурашек, как у деревенского мальчишки на ярмарке. Но гнетущее чувство, что я оказался в сердце стана врага, стало только сильнее.

Ведь от того, чтобы вся эта мощь обрушилась прицельно на выжившего Практика, меня отделяла лишь тончайшая на фоне возможностей таких персонажей маскировка. И ее в любой момент мог сорвать кто угодно, а я никак не мог предсказать, кто это сделает и когда.