Я родился в деревне без стен, с одним ветхим частоколом по кругу, и до какого-то возраста не видел ничего крупнее. Потом был Мильск, показавшийся мне тогда огромным шумным городом. Волостные города — еще крупнее. Потом Вязьма, уездный центр, больше Мильска во много раз, в которой я поначалу терялся. Мне думалось, что мало-помалу привык к масштабу и что меня уже трудно удивить размером чего бы то ни было.
Море меня удивило.
Я вышел на причал вместе со всеми, и оно открылось разом, целиком, до самого горизонта. Одна сплошная, серо-синяя вода в мелкой ряби под ветром, уходящая туда, где сходилась с небом в размытую полосу. И нельзя было разобрать, где кончается море и начинается небо.
Резко пахло солью и еще водорослями, рыбой, мокрым деревом старых причалов. Белые и наглые птицы с криками кружили над лодками, дрались из-за чего-то в воздухе. И ветер шел другой, чем на суше: не порывистый, а ровный и плотный, с привкусом соли на губах.
Я стоял на самом краю причала, парень из деревни, которая три года назад была всем моим миром, и смотрел на воду, которой не было конца. Ничего не считал, не прикидывал по привычке. Просто смотрел. Артем рядом сказал что-то про то, сколько же тут, едрена вошь, воды.
А может, это я сказал…
Корабль был под стать морю.
Огромный. Таких я не то что не видел, а даже вообразить не мог, что человеческие руки строят подобное и что оно держится на воде, а не идет камнем ко дну. Длинный, в несколько этажей над водой, с высокими трубами, белый, с темной полосой по борту.
Без всякой роскоши напоказ: каюты, общие залы, открытые палубы для пассажиров. Чистый рабочий транспорт. Но размер. Он стоял у причала так, как стоит дом — неподвижно и основательно, и люди рядом с ним казались муравьями у подножия горы.
Команду нашу развели по тесным, но опрятным каютам, и через несколько часов после погрузки корабль отошел от причала. Я почувствовал это телом раньше, чем понял умом.
Пол подо мной едва качнулся и плавно пошел вперед. Причал за иллюминатором поплыл назад, между нами и сушей легла полоса воды, и эта полоса все ширилась, пока берег не превратился в тонкую темную черту.
Плыть предстояло несколько дней. Я выходил на палубу всякий раз, когда мог, потому что в каюте было душно, а наверху стоял тот самый плотный соленый ветер и можно было без конца смотреть на воду, которая нигде не кончалась.
Вот тогда, на второй день, на верхней палубе, я его и заметил. Но сначала почувствовал, еще не глядя в ту сторону.
Давление в воздухе, тяжесть в груди, ощущение чужого Духа такой плотности, какой я не встречал ни разу. Я обернулся на это ощущение машинально, как оборачиваешься на резкий звук за спиной, и увидел мужчину у борта.
Он стоял один и смотрел на воду. За сорок ему было, может, даже ближе к пятидесяти, но крепкий и прямой, не старик ни в коем случае. Одет странно: не по-дорожному и не по-деловому, а ярко, броско, как не одеваются обыкновенные люди, опасающиеся чужого взгляда. И держался он с той непринужденностью, какая бывает только у тех, кому решительно некого опасаться нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах.
И Дух его меня поразил. Я невольно, совсем не подумав, по выработанной на арене привычке скользнул по нему Оком, как скользил по любому сильному противнику перед боем, оценивая, чего ждать. И Око показало такое, от чего внутри похолодело.
Этот человек был настолько сильным Магом, что ректор Вяземской Академии, Маг Пятого Круга, сильнейший человек, какого я знал лично, рядом с ним показался бы подростком против взрослого мужа. На голову выше.
Седьмой Круг, не меньше, а то и выше, я и сравнить толком не мог — не с чем было сравнивать. Столько силы, спрессованной в одном человеке, не видел никогда. Око само, помимо моей воли, впилось в него, разглядывая эту чудовищную мощь, потому что просто не могло не разглядывать.
И он это почувствовал.
Повернул голову медленно, без рывка и посмотрел прямо на меня через всю широкую палубу. Не с угрозой посмотрел или с гневом. С интересом.
Он понял, что его просканировали, и понял в тот же миг, кто: мальчишка у дальнего борта. Один из студентов, желторотый юнец, который не просто скользнул любопытным взглядом, каких на него за день падает сотня, а посмотрел тем особым зрением, каким смотрят считаные единицы на свете.
Наши взгляды встретились и держались секунду-другую. Я заставил себя не отвести глаза рывком, потому что отвести значило признать, что меня поймали с поличным, как воришку.
Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня в ответ. Потом отвернулся обратно к воде — неторопливо, будто ничего и не произошло.
Со стороны и правда ничего не произошло. Он не подошел, не заговорил, не сделал ровным счетом ничего. Но мы оба знали, что отметили друг друга и занесли в память. Я отметил, что на этом корабле, идущем к турниру, плывет в одиночку Маг Седьмого Круга, и едет он почти наверняка туда же, куда и мы.
А он наверняка отметил, что среди турнирной зеленой молодежи затесался кто-то, кто видит чужой Дух так ясно, как видят мало какие высшие Круги. Я ушел с палубы первым, через силу замедляя шаг, чтобы не выдать, как колотится сердце под ребрами, и весь остаток дня ругал себя последними словами.
Око сработало по привычке, выработанной на арене, где сканировать противника было делом обычным и безопасным. А здесь оно само, без спроса ткнулось в человека, которого трогать не следовало ни в коем случае, и человек этот сразу все заметил.
Тот самый факт, что я отметил еще у ректора. Пока Око спит, оно невидимо, но стоит ему заработать, и его видят те, кто умеет смотреть. Хорошо хоть, что заметил он, кажется, один только скан. Но и этого хватило, чтобы меня запомнить.
Весь остаток плавания я держал Око на крепком замке, а на палубу выходил заметно реже. Если уж выходил подышать, того мужчину больше не трогал, хоть и видел его издали еще пару раз.
Он на меня внимания не обращал, во всяком случае внешне. Стоял себе у борта, смотрел на воду или неспешно прогуливался, ни с кем не заговаривая. Я старался держаться от него подальше, не попадаться на пути.
Наконец корабль пришел в порт на другом, незнакомом континенте, где даже воздух был другим на вкус. Там нас пересадили на новый поезд, такой же большой и защищенный, как первый, и на нем предстояло ехать через невиданные земли еще пять дней, к самой столице планеты.
Я подолгу смотрел в окно на проплывающие чужие края. Планета, оказывается, была огромна — неизмеримо больше того крошечного уголка, в котором я прожил всю жизнь и который считал большим миром. Только теперь начинал понимать, в какой громадный мир выбрался из своей деревни без стен.
Смоленск-Красный я увидел из окна поезда на подъезде и попросту не поверил глазам.
Город рос на горизонте не так, как растут города, которые я знал. Из земли поднимались натурально стены. Гладкие, белые, в стекле, ловящем солнце, уходящие вверх на двадцать этажей, на тридцать, а то и на столько, что верхние терялись в легкой дымке.
И дымка эта была не туманом, а рябью Духа, поднимающегося от тысяч… нет, кажется, миллионов… возможно, миллиардов источников по всему городу. Я считал этажи в ближайшем «самом высоком» доме, чтобы хоть как-то уложить увиденное в голове, и сбился на пятьдесят втором, потому что поезд шел, угол менялся, и дом уплывал.
Когда мы сошли на вокзале и нас вывели в город, стало еще хуже — в том смысле, что глаза вовсе отказывались верить. По широченным проспектам, гладким, как столешница, текли сотни экипажей и текли совершенно бесшумно. Духовые все до единого, они скользили плотными рядами, обтекая друг друга без всякой суеты, и шел от них только мягкий ровный гул, как от ветра в проводах.
Свет горел повсюду, хотя был еще день, и я не нашел глазами ни одного фонарного столба. Он шел прямо из стен, из встроенных кристаллических панелей — ровный и ясный. А над всем этим в небе над городом парили летательные аппараты: я насчитал сразу десяток, тогда как за всю прежнюю жизнь не видел в принципе ничего подобного.
Команда вокруг меня держалась кто как, и держались они, чего уж там, плохо. Яков задрал голову на верхушки домов, тонущие в дымке, и не опускал глаз, пока не споткнулся о собственную ногу. Артем забыл закрыть рот — так и стоял с открытым, медленно поворачивая голову, будто его вели на веревочке.
— Закрой рот, — сказала ему Катя вполголоса, но так, чтобы он точно услышал. — Ты не турист.
— Мы тут все туристы, — отозвался Ян, не оборачиваясь. — Но выглядеть так не обязательно.
Артем немного обиженно все же закрыл рот. Наташа единственная держалась ровно, смотрела на город без открытого восторга, хотя я заметил, как она пару раз задержала взгляд дольше нужного и тут же отвела, не позволяя себе глазеть. Лишь Виктор просто смотрел, как смотрел на все на свете, тихо и внимательно, ничего не выдавая лицом, и рядом с ним мне самому снова делалось спокойнее.
Нас встретили прямо на вокзале люди от столичной Академии и повезли в саму Академию на больших духовых экипажах. С нами ехал гид и всю дорогу рассказывал. По гладкости его речи было видно, что говорит он это не в первый раз, далеко не нам одним. Однако все мы слушали гида вполуха и больше глазели в окна, забыв про него.
Лишь когда первый шок схлынул и я снова смог думать, а не только пялиться по сторонам, в голове сама собой сложилась мысль: холодная, какая всегда приходит в такие минуты, будто кто-то внутри щелкает переключателем.
Где-то здесь, в этом белом каменном городе, сидят Кавелины. Не наш ректор-Кавелин из Вязьмы, а те самые, главные, что правят всей планетой от имени императорской семьи и что дают желание победителю турнира. Здесь столичная власть, здесь сила, какой я и вообразить не мог.
И здесь же где-то имперский наместник. Я, впрочем, не испугался этой мысли, и не потому, что наместник был просто символом по большому счету. Лишь отметил ее, как отмечают расположение выходов и охраны в незнакомом зале.
Вот тут власть, вот тут те, кто сильнее всех в этом мире, держись от них в стороне и не отсвечивай лишний раз, пока тебя самого не трогают. Ровно так же, как с Магом Седьмого Круга на корабле. Только и всего.
Столичная Академия оказалась под стать своему городу.
Она была как минимум втрое больше Вяземской. Десятки корпусов, разбросанных по огромной территории так, что среди них впору заблудиться. А между корпусами лежали дворы, разбитые под настоящие сады.
Деревья были подстрижены в фигуры, в траве горела ровная мягкая подсветка, и повсюду стояли большие каменные скульптуры. Не в одном парадном месте, а будто их тут и вовсе не считали за роскошь. Все ухоженное и чистое до того, что неловко было ступать.
Между корпусами ходили рейсовые платформы, и вот они удивили меня даже сильнее домов, сильнее бесшумных экипажей. Что-то вроде открытых движущихся площадок, которые скользили между корпусами по своим путям, и скользили так быстро, что заскочить можно было, только успев в нужный миг.
Гид объяснил это буднично, между прочим, и от этой будничности мне стало не по себе. Нормально пользоваться платформами могли только Маги уровня Сердца Духа и выше. Обычный человек, попробуй он заскочить на ходу, не рассчитав попросту переломал бы себе ноги о настил.
Сама эта штука подразумевала, что ты ей соответствуешь. А кто не соответствует, тот ходит пешком, и пешком до дальних факультетов было добрых полчаса ходу.
Я смотрел, как на эти платформы легко вскакивают на ходу местные студенты, и думал, что вот она, главная разница. В Вязьме инфраструктуру строили под людей.
А тут под Магов. Сама дорога между двумя зданиями была рассчитана на тех, кто на Сердце Духа и выше, и эта одна деталь говорила о столице больше, чем все ее двадцати-, тридцати- и пятидесятиэтажные дома.
Гид повел нас смотреть тренировочные арены, которыми Академия, судя по его тону, особенно гордилась. Арены эти держали бои Магов вплоть до Пятого Круга безо всякого ущерба ни самой арене, ни тому, что вокруг.
— И чего у нас таких нет? — спросила Катя задумчиво-мечтательно, разглядывая пустую арену с высокими трибунами.
— Деньги, — ответил Виктор.
Одно слово, и больше ничего не требовалось. У Вязьмы не было денег на такое, у столицы же они были. Вот и вся разница, а больше и не требовалось.
Расселили нас хорошо — лучше, чем я смел ожидать.
Команда получила большие общие апартаменты на всех семерых: с отдельными комнатами для каждого и общим залом посередине. И были эти апартаменты столичного уровня, то есть лучше даже комнат класса А в Вязьме, которыми я еще недавно восхищался.
Турнир тут проводили не первый год и апартаменты под приезжие команды готовили заранее, без беготни. Нам выдали ключи, показали, куда обращаться в случае чего, и оставили обживаться.
Я обошел свою комнату, потрогал чистое, накрахмаленное белье на кровати, посмотрел в большое окно на сад с подсвеченной снизу травой и подстриженными деревьями. М-да.
Хорошо. Но это было не мое, а дано на время, под турнир, и стоит мне вылететь, как этого рне будет. И хорошее закончится. Расстояние между мной и ИМИ я чувствовал всегда и везде, всю жизнь, а тут, в столице, оно было шире и глубже, чем где бы то ни было прежде.
До турнира оставалось около десяти дней. Десять дней в чужом белом городе. Десять дней на то, чтобы немного освоиться, потренироваться на этих аренах для Пятого Круга и понять, во что ввязался, согласившись идти сюда.
Я стоял у окна и думал, что зря, выходит, возомнил себя бывалым после Вязьмы. Здесь все начиналось заново, и прежние мерки тут снова нужно было расширять. За окном по дальней дорожке проехала бесшумная платформа, мигнула огнями и пропала между корпусами.
Интересно, сколько еще раз мне придется расширить границы окружающего меня мира?
Разбудил нас Артем — шумно и без всякой жалости. До турнира оставалась неделя с лишним, и уже на девять часов была назначена первая тренировка, но, похоже, у Артема были другие планы.
Он прошел по апартаментам из конца в конец, барабаня кулаком в каждую дверь, и объявил на весь общий зал голосом, каким объявляют пожар, что торчать все десять дней в четырех стенах и тренировочных залах, когда ты впервые в жизни попал в столицу планеты, есть преступление, которому нет прощения ни на этом свете, ни на том.
Наташа сперва отнекивалась. У нее на столе уже громоздилась стопка листов с картотекой будущих соперников, расчерченная ее аккуратной рукой, и она кивала на эту стопку: турнир на носу, надо разбирать кто чего стоит.
Но мы, замотивированные Артемом, навалились всем скопом, и она сдалась — по-моему, с тайным облегчением, будто только и ждала, когда ее заставят отложить бумаги. Команде в тот день нужнее было выйти всем вместе в город, размяться и продышаться, чем просидеть еще один день над картотекой. Это понимали, кажется, все.
В город мы вышли тесной шумной кучкой. К столице я успел притерпеться за долгую дорогу и за первый день, перестав задирать голову на каждый небоскреб. Остальные держались так же ровно. Дворянские дети, два года прожившие в уездном центре, шарахаться от высоких стен не собирались. Но иное все же доставало и нас.
Первой была смотровая башня. Наверх поднимал специальный подъемник — лифтовая кабина со стеклянными стенами. Она шла вверх плавно и настолько быстро, что в какой-то момент закладывало уши, как в горах.
А на самом верху, на открытой, обдуваемой площадке, город разворачивался разом до самого горизонта, во все стороны. Белый и огромный, с тонкими нитками улиц и искрами далеких окон.
Мы встали в ряд у перил и долго просто молча смотрели вниз, все семеро. Даже Артем, который минуту назад трещал без умолку, притих вместе со всеми. Тут было не до слов.
От башни ходил облетный аппарат. Небольшая штука вроде закрытой лодки с прозрачными боками, она снималась прямо с верхней площадки без разбега и шла широким плавным кругом над городом, минут на десять, а после возвращалась.
Пол у него тоже был стеклянный, и под ногами медленно проплывали крыши, улицы, зеленые пятна далеких парков. Мы набились туда вместе с еще полутора десятками туристов и сразу прилипли подошвами к этому полу, не очень-то веря, что он держит. Под стеклом далеко внизу копошился игрушечный город, и от мысли, что между тобой и ним одна тонкая прозрачная пластина, по спине пробегал холодок.
Летать Круги умели и сами. Я не умел, но в бою это было не так важно, так как я мог достать куда нужно и пламенем, и, в конце концов, прыжком. Но одно дело подняться на несколько локтей над землей, чтобы тут же опуститься, и совсем другое — висеть вот так, спокойно и долго, над целым городом, на высоте сорокового этажа.
Стоит на такой высоте потерять на единый миг сосредоточение, сорваться, и никакой Круг тебя уже не соберет после приземления. Оттого даже ребятам это было ново, и сосало под ложечкой сладко и страшновато.
На твердую землю мы спустились на том же подъемнике и пошли дальше пешком. Где-то здесь Катя с Яковом сами собой отстали от нас на полшага, как отставали всегда, не сговариваясь. Я заметил это краем глаза и не стал оборачиваться, чтобы не мешать.
Зацепились они у автомата с едой. Стояла на углу площади будка без живого человека внутри, сама готовила и сама выдавала какую-то местную горячую снедь в бумажном кульке, стоило вставить купюру в узкую щель и подождать, пока внутри прогудит и щелкнет.
Кулек Яков добыл легко, а вот как подступиться к самой еде — незнакомой, обжигающе горячей, упрятанной в хитрую обертку, — не сразу сообразил. Минуты три его руки воевали с куском уличной еды и, к Катиной потехе, проигрывали ему вчистую.
— Ты хоть знаешь, как ее едят? — спросила Катя, глядя на его мучения.
— Сейчас разберусь, — буркнул Яков, вертя кулек так и сяк.
— В бою у тебя руки золотые, — фыркнула Катя. — А тут уже соус по рукаву течет.
Соус и правда пошел по рукаву. Яков, понадеявшись на себя, укусил кулек не с того конца. Начинка поехала, оба края прыснули разом, и Катя, смеясь, отобрала у него этот несчастный кулек и показала, с какого края за него браться.
Руки их на секунду оказались совсем рядом, ее поверх его, и ни он, ни она этого будто не заметили, привыкли. Я отметил это про себя коротко и тепло и пошел дальше, не задерживаясь.
Площадь, на которую мы скоро вышли, кишела народом, как растревоженный муравейник. Над входами в лавки висели живые вывески: объемные светящиеся знаки, что сами собой менялись на ходу, перетекали из картинки в картинку, зазывали, переливались.
От всего этого разом, от плотной толпы и сплошного гомона, рябило в глазах и звенело в ушах с непривычки. Народ толкался и тек во все стороны, никому не уступая дороги, и в этой толчее меня то и дело задевали локтями чужие люди. Я ловил себя на том, что внутренне ощетиниваюсь и подбираюсь, как привык подбираться в любой тесной толпе, где за спиной чужие.
Один Виктор шел через эту кашу ровно, как нож сквозь воду, ничему не удивляясь, будто толпы вокруг и не было вовсе.
— Тебя толпа из себя не выводит? — спросил я его.
— Выводила, — сказал он, глядя поверх голов. — Давно. Я рос там, где всегда тесно и крикливо, где толпа с утра до ночи. Рано понял одну вещь: дергайся ты или не дергайся, а тише она от этого не станет. Ну и перестал дергаться.
— И все? — спросил я.
— И все.
Я не стал спрашивать дальше. Захотел бы рассказать, где рос и как, — рассказал бы сам. А лезть в чужое нутро, когда человек коротко дал понять, что разговор окончен, я давно отучился.
К полудню, нагулявшись, мы забрели в шумное заведение, где играли в местную игру на длинных столах: что-то вроде костей пополам с картами, с мелкими ставками. Сели и мы попробовать, из любопытства.
Местные, что резались там давно, сразу смекнули по нашему виду, что мы приезжие, и заметно оживились.
— Садись, уездный, проигрывай помаленьку.
За стол после таких слов сел Ян. Партию за партией он спокойно, без единого лишнего слова прибирал чужие ставки себе. Местные сперва посмеивались, потом примолкли один за другим. Еще через несколько партий они, насупившись, собрали остатки своих монет и отошли от стола подальше, будто им вдруг разом сделалось совсем неинтересно играть.
— Видали? — Артем сиял, будто выиграл сам. — Наш уездный обчистил вас и бровью не повел!
— А чего вести, — пожал плечами Ян, ссыпая выигрыш в карман. — Я наперед знал, чем кончится.
Назад к Академии мы возвращались уже под вечер, врастяжку, без утреннего запала, нагулявшись и устав той хорошей легкой усталостью, что приходит не от работы, а от безделья и воли. Наташа поравнялась со мной на ходу, и какое-то время мы шли так молча, плечом к плечу, чуть впереди остальных.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — год назад я бы не поверила, скажи мне кто, что буду вот так запросто гулять по чужому городу с этакой оравой за спиной.
— Год назад и оравы-то никакой не было, — сказал я.
— Не было, — согласилась она. — И не собралось бы, если бы ты ее не собрал.
— Капитан у нас ты.
— Чем дальше, тем больше мне сдается, что капитан я только на бумаге, — сказала она, глядя вперед, на дорогу. — По правде, это место твое, Саш. Орава наша держится тобой и благодаря тебе. Так что спасибо. Еще раз.
— Пожалуйста, — сказал я.
На ее слова о том, что место капитана по правде мое, я отвечать прямо не стал. А это короткое «пожалуйста» в ответ на ее «спасибо» сказало ровно столько, сколько я и хотел в тот миг сказать. Она, кажется, услышала это так, как надо.
В Академии, уже в столовой, куда я спустился, чтобы выпить на ночь чаю, меня вдруг окликнул незнакомый парень — судя по форме, столичный, из здешних студентов. Я поздоровался, и мы разговорились. Звали его Тибор. Немного странное имя, но тут как бы был не просто другой город, а другой континент, так что кто я такой, чтобы лезть.
Общался он безо всякой спеси, по-простому: спросил, освоились ли мы, как нам столица и все такое. Я ответил, что обживаемся помаленьку и пока не жалуемся. Поговорили еще о турнире, о том, кого тут принимают всерьез, а кого нет, и я невольно к нему расположился: видно было, что любопытство у него без подвоха.
— Если интересно, — обронил он уже напоследок, отходя, — завтра поутру в дальнем зале тренируется сам Михаил Кавелин. Первый фаворит. Такое стоит хоть раз увидеть своими глазами, потом дома будет что порассказать. В этом году ни у кого нет сомнений в том, кто победит.
— Ага, — кивнул я. — Обязательно схожу посмотреть.