Когда я подошел, он обогнул стол и встал напротив, в шаге от меня, и плотное тепло его Духа стало ближе, ощутимее, обступило со всех сторон.

Я знал, что сейчас будет. Он направит в меня проверяющую волну своего Духа, пройдется ею по телу изнутри и посмотрит, что там за структура.

— Не зажимайся, — сказал ректор негромко. — Дыши ровно. Это не больно и не страшно, мы с тобой вроде как это уже проходили.

После моего кивка он послал волну.

Его Дух влился в меня плотным теплым потоком — чужим, давящим мягко, но неотступно, — и пошел ощупывать меня изнутри, слой за слоем, от пяток к голове, нигде не задерживаясь и ничего не пропуская.

Тело хотело напрячься навстречу этому давлению, оттолкнуть его, как отталкивают чужую руку, и я усилием воли удержал его расслабленным. Я не сопротивлялся, не тянул силу навстречу, не двигал внутри ни единого тока.

Кольцо вокруг сердца лежало так, как лежало всегда после прорыва: статичной замкнутой структурой на двух фокусах — на трех часах и на девяти. Проверяющая волна ректора дошла до моей груди и обтекла это кольцо со всех сторон, прочла его форму.

Замкнутый контур магической энергии — ровно то, что образуется у любого мага при прорыве на первую ступень. Обычно, правда, Круги были больше плоскими, а мое Кольцо было буквально объемным кольцом, имея (узнал, кстати, совсем недавно это математическое слово) форму тора. Но это были детали. Я успел прочесть немало статей и записей о том, что у некоторых людей форма Кругов может отличаться, тем более у меня было наготове придуманное самим же ректором объяснение: особое телосложение.

Два узла, в которых держалось мое кольцо, — скрытые Чары Лады и Лели, о которых говорил Симонов, — его волна тоже нащупала, задержалась. Я, как бы ни настраивал себя этого не делать, задержал дыхание на этом моменте.

Потому что именно тут был основной момент «получится — не получится». Понимая, что Ядро и Око не скрыть никак, я натренировался подтягивать их к Кольцу и просто «прятать» в этих фокусных точках. Часть Духа из них неизбежно просачивалась, но его подхватывало Кольцо, так что, например, Селезнев, к которому я сходил накануне за последней проверкой, даже со своими особыми глазами ничего не заметил.

Оставался лишь тот шанс, что ректор, как более сильный Маг, почует Дух даже в Ладе и Леле. Но мне очень хотелось верить, что такого не произойдет.

Волна прошла по фокусным точкам раз, другой, третий. Ректор явно понимал, что с ними что-то не так, но, так как через них проходило Кольцо, со стороны они должны были выглядеть просто «утолщениями» на нем. А изучить их внимательнее, не касаясь самого Кольца (что, с учетом его силы, скорее всего, привело бы к коллапсу и моей смерти — это верно и для Кругов Магов), было невозможно.

Но этими проходками он явно что-то делал. Может, перепроверял. Может, проводил какие-то тесты. А может, просто стоял и думал о своем, а я накручивал себя на пустом месте. Невозможность знать точно была хуже любой боли, потому что от боли хоть понятно, чего ждать.

Его глаза были полуприкрыты, лицо неподвижно, как у спящего, и только пальцы на сложенных руках едва заметно шевельнулись пару раз, будто он что-то взвешивал на невидимых весах. Потом наконец убрал волну. Разом, без следа, и в теле сразу стало пусто и легко.

Ректор отступил на шаг и вернулся в кресло. Помолчал еще немного, глядя на меня поверх сложенных рук, и в его полуприкрытых глазах нельзя было прочесть ровным счетом ничего: ни сомнения, ни удовлетворения, ни облегчения, ни подозрения.

— Первый Круг, — услышал я наконец, — допущен.

Он придвинул к себе бумагу, обмакнул перо в чернильницу, поставил размашистую, привычную подпись и приложил рядом оттиск с гербом Академии. Подвинул бумагу ко мне через стол.

— Держи. С этим в канцелярию, там оформят окончательно. — И когда я уже взял лист: — Береги команду на турнире, Александр. Там бьются всерьез. Безродному капитаном команды стать не дадут — такие правила, не я их писал. Но ты в этой семерке не последний человек, и Наталья на тебя рассчитывает, я знаю. Оправдай это ожидание.

— Понял, господин ректор. Благодарю.

Я вежливо кивнул, развернулся и вышел. В коридоре, на ковровой дорожке, глушившей шаги, я остановился и постоял немного, держа в руке бумагу с оттиском.

Прошло. Сработало. Кольцо прочлось как Круг, узлы списались на телосложение, Ядро и Око он не увидел. Я был допущен на планетарный турнир как Маг Первого Круга, и теперь между мной и столицей не стояло уже ничего, ни единой преграды.

И все-таки я стоял в пустом коридоре и не радовался так, как должен был бы радоваться после года подготовки. Потому что главного я не знал и узнать не мог: что́ Борис Романович увидел на самом деле и почему держал свою волну во мне так долго.

Может, он и вправду увидел ровно то, что я ему подставил, — чистый Первый Круг с двумя узлами, объяснимыми особенностью тела, и никакого сомнения у него не шевельнулось, а лишнюю паузу держал просто по привычке, из дотошности.

А может, он, человек, проживший долгую жизнь на государевой службе, Маг Пятого Круга, повидавший на своем веку всякое, разглядел в моем кольце что-то, что не вязалось с обыкновенным Кругом. Почуял глубже тень того, чего там быть не должно.

И, разглядев, решил не копать. Промолчать. Подписать бумагу и отпустить меня на турнир, потому что зачем-то ему так выгоднее. Или правильнее, или просто любопытно посмотреть, что из меня выйдет.

Два года назад он уже проверял меня по доносу Павла и тогда «не нашел». Был ли он искренне слеп или уже тогда что-то заметил и предпочел закрыть на это глаза, я тоже не знал. Этот человек был умен, тих и непрост, и читать его я не мог, как ни всматривался.

Он умел прятать свои мысли за отеческой мягкостью не хуже, чем я прятал свой Дух за пламенем Кольца. И я не знал, выстрелит ли однажды это ружье мне прямо в голову.

Сложив бумагу вдвое, убрал во внутренний карман и пошел по коридору к лифту. Допуск лежал у меня в кармане, и это было главное, ради этого все и затевалось. А поверил ли мне ректор, или просто решил не копать…

Что же, узнаем. Возможно.

* * *

Катя вышла к нам в последний день, когда регистрация на турнир закрывалась к вечеру.

Все эти недели она просидела в прорыве, не показываясь никому. Не знаю, в какой именно момент прорвалась, но мне она ничего не сообщила. То ли все еще дулась, то ли хотела максимально сохранить конспирацию.

Группа давно привыкла к ее отсутствию, только в разговорах поминали вскользь, мол, Катя все в прорыве, крепкий, видать, попался рубеж. О том, что я попросил ее потянуть с выходом, никто не знал, кроме, вероятно, Якова, но он бы не сказал остальным без спроса. Так что я молчал и считал дни вместе со всеми, только считал их совсем иначе, чем остальные.

Нашла она меня во дворе общежития после того, как сходила и официально подтвердила свое участие. Я сидел на лавочке, глядя на цветение яблонь, а она села рядом.

Выглядела она не как человек, который только что выполз из изматывающего многонедельного прорыва, осунувшийся и пустой. Выглядела отдохнувшей и спокойной. Собственно, и не удивительно: в ее разноцветных глазах теперь было новое ровное свечение Духа Круга.

— Я на Круге, — сказала она просто.

— Поздравляю, — сказал я от души.

— Ты обещал.

— Обещал.

— Рассказывай.

Я вздохнул, уже предчувствуя надвигающийся шторм.

— В общем, дело такое…

* * *

Теперь запускался тот самый механизм, который я завел своими собственными руками еще год назад.

Выход Кати на Круг означал, что брак, которого годами добивались от нее Железные, отныне невозможен: на Круге она становится юридически свободна от любых притязаний на замужество, пока сама не откажется от права на наследование рода. Таков закон.

А раз брак стал невозможен, вступало в силу второе соглашение Георгия с Громовыми. То самое, которое он спокойно, ровным голосом расписал мне у колонны бального зала.

Железные отказываются от всех репараций за долгие годы отвергнутых брачных предложений. Громовы взамен берут на себя несколько обязательств, в том числе одно, касающееся лично меня: похоронить любой компромат на Железных, связанный с похищением Вики, если тот всплывет.

Стоит Громовым отвернуться, заявить, что ничего не было, и моя запись превращается в пустой звук и поклеп. А его запись, та, где я сам, своим голосом рассказываю, как убил троих его людей, остается. Равновесие, в котором мы оба сидели смирно год, рушилось разом и в одну сторону. В его пользу.

Но не сразу. Соглашение между двумя старыми родами — это не та бумага, что подмахивают за один вечер на коленке. Громовы и Железные не любят друг друга всеми костями, у них старые счеты и свежие обиды. Даже обговорив все двадцать раз, они будут торговаться за каждую запятую и каждую оговорку. Оформление всего начисто, со всеми печатями, свидетелями и юридическими тонкостями, чтобы соглашение по-настоящему «ожило» и стало неоспоримым, потребует немалого времени.

Допустим, они его уже полностью сформулировали и осталось только подписать. Но даже это на таком уровне займет дни и недели. Как минимум потому, что подписывают такие документы лично главы кланов — их представители в консульствах не имеют на это права (я специально проверил).

Выход Кати на Круг только запустил отсчет, завел часы, но петля будет затягиваться медленно, виток за витком, а не захлестнет меня в один миг.

А я через несколько дней уже уезжаю в столицу на другой конец планеты. И вот это была главная цифра во всем моем расчете, ради нее все и затевалось. Окно, в которое Георгий мог бы ударить по мне в Вязьме, пока соглашение дозревает, а я еще в его досягаемости, закрывалось само собой, безо всякой борьбы и без новых жертв.

Меня попросту не будет в городе. Не для того я просил Катю тянуть, чтобы спасти свою страховку от Георгия навсегда. Спасти ее было нельзя в принципе: отсчет пошел бы рано или поздно, прорвись она хоть осенью, хоть следующей весной.

Я просил тянуть ровно затем, чтобы дотянуть до моего отъезда. Чтобы в тот короткий и самый опасный промежуток, когда Катя уже на Круге, а Георгий еще не получил свободу рук, меня в Вязьме уже не было. И она дотянула. Ровно до края, ровно как я просил — ни днем раньше, ни днем позже. Сделала это вслепую, не зная зачем.

Когда рассказал ей правду, впрочем, я успел ощутить на себе весь гнев обманутой девушки. Благо физически я был даже не то что сильнее нее, а банально непробиваем для ее кулачков, а вкладывать в удары молнию она все-таки не стала.

Облегчение от ситуации было, однако, недолгое и неполное, с горьким привкусом на самом дне. Потому что я считал и дальше, за горизонт возвращения — не мог не считать.

Когда вернусь с турнира, в Вязьме меня будут ждать дозревшие и туго затянутые проблемы. Соглашение к тому времени вступит в силу целиком, со всеми печатями. Моя запись обесценится в труху, а Георгий получит полное право объявить меня в розыск.

Я отложил и эту мысль, добавив ее к длинному ряду других отложенных, по которым однажды предстоит расплатиться сполна. А тем временем, когда Катя более-менее успокоилась, мы покинули парк и отправились в общежитие, где в столовой нас уже ждали ребята, готовые отпраздновать ее прорыв и окончательное формирование команды.

Правда, я не сомневался, что Катя тут же все им расскажет. Но после истории с Симоновым знал, что, вместо осуждения или попыток отстраниться, они просто кивнут и скажут: «Давай подумаем, что с этим можно сделать».

Семеро. Ровно столько, сколько нужно. Наташа капитаном. Дальше я, Яков, Катя, Артем, Виктор и Ян. На индивидуальный зарегистрировались не все. Катя и Артем решили, что им биться нет особого смысла. Но на групповую, разумеется, мы шли все вместе.

На следующий день, за четверо суток до выезда, нам выдали документы участников — плотные книжицы темной кожи с тисненым гербом турнира, и тяжелые, литые медальоны на крепких шнурах с номером и оттиском.

Я взвесил свой на ладони. Холодный незнакомый металл, чужая основательная тяжесть, и в этой тяжести было все то, ради чего я драл и гнул себя три года без передышки. Вот оно — право выйти на поле, где призом за индивидуальный этап дается желание от Кавелиных. Но об этом я запретил себе думать пока что. Сначала добраться через полпланеты, сначала командный этап, сначала остаться в живых и не опозориться.

Списки участников от Вяземской Академии запечатали и отправили в столицу телеграфом, и наши семь имен ушли вместе с ними через моря и континенты в Смоленск-Красный. Турнир был назначен через несколько недель, а дорога туда занимала больше двух недель в один конец.

Мы вышли из канцелярии в теплый летний вечер, вшестером, не считая Кати, которая отстала, оформляя какую-то свою отдельную бумагу. Стояли на широком крыльце главного корпуса, и медальоны висели у каждого на груди, поблескивая в закатном свете.

* * *

Столичный поезд был не чета тому, что ходил от Шуйска до Вязьмы.

При этом уже вяземский казался роскошным и огромным. А этот был длиннее вдвое, шел так плавно, что было вообще непонятно, движемся ли мы, и в нем было даже не два, а целых три этажа.

Как и шуйско-вяземский, он шел через территории зверей напрямик, но куда быстрее, а на крыше, я заметил это еще при посадке, стояли приземистые установки, от которых ровно тянуло могучим Духом. Явно на случай, если Звери вдруг прорвутся через энергетическую стену.

Нас, участников турнира, везли как реально важных людей. У каждого было свое отдельное купе, а на всю команду полагалась еще общая комната отдыха с креслами, столом и большими окнами на обе стороны. Дорогу оплачивала Академия целиком: турнир был делом Имперским, и на нас не скупились.

С нами всеми, а от Академии было направлено четыре команды и еще двенадцать ребят, которые записались только на индивидуальный этап, ехал сопровождающий от Вяземской Академии.

Заместитель ректора, Маг Пятого Круга, помоложе самого Бориса Романовича: сухой, подтянутый, с короткой стрижкой, в дорогом дорожном костюме безупречного покроя. Евгений Железный.

От него на меня не тянуло враждой, он и не смотрел в мою сторону особо, для него я был просто одним из вяземских студентов, которых поручили доставить в столицу в целости. Но я ощущал постоянное, ровное напряжение, как занозу под ногтем, о которой помнишь, даже когда не трогаешь.

Свой, по сути: везет нас на турнир, болеет за честь Академии. И при этом Железный — кровь того рода, который при первой же возможности проглотит меня не поморщившись. Я держался с ним ровно и подчеркнуто вежливо, стараясь лишний раз не встречаться.

Дорога до порта занимала четыре дня, и эти четыре дня мы по большей части просидели в общей комнате отдыха. Потому что в купе одному было тоскливо, а вместе коротать время веселее.

Ян обыгрывал всех. Не в одну какую-то игру, а в любую, какую ни предложи, и обыгрывал так ровно, спокойно и буднично, без всякого торжества, что и злиться на него было невозможно.

— Ты мухлюешь, — заявил Артем после третьего проигрыша подряд в карты и, кажется, тринадцатого в целом за день, и в сердцах бросил карты на стол рубашкой вверх.

— Докажи, — сказал Ян, не поднимая глаз, и невозмутимо принялся собирать рассыпанную колоду.

— Он не мухлюет, — подал голос Яков, не отрываясь от окна, за которым тянулся огромный и дикий лес территории Зверей, — а считает карты. Это совсем другое дело. Это законно, и оттого тебе должно быть еще обиднее.

Артем уставился на Яна с новым подозрением, потом махнул рукой и потребовал реванша, который, само собой, тут же продул, не успев толком разыграть. Наташа сидела в углу с книгой, читала молча, неторопливо переворачивая страницы, и на возню за столом почти не реагировала. Только раз подняла глаза, когда Артем особенно громко возмутился очередной раздаче, и тут же опустила обратно.

Виктор спал, привалившись виском к обшитой стенке, и спал так крепко, как умеют спать только те, кто привык урывать сон где придется.

А Катя болтала за троих — то ли от нервов, то ли от воодушевления, то ли от всего сразу. Она трещала про столицу, которую никто из нас в глаза не видел, про турнир, про то, какие там, по слухам, дома до самого неба и какие сильные собираются Маги со всех тринадцати Академий.

На одном долгом перегоне, когда за окном без конца тянулись пустоши, я спустился из общей зоны на первый этаж и встал в коридоре, откуда, как уже было выяснено, ровный стол пустошей выглядел совсем иначе, нежели сверху. В какой-то момент рядом со мной встала Наташа.

— Я рада, что ты нашел способ попасть на этот турнир, — сказала она наконец минуты через три, не поворачивая ко мне головы и глядя в окно.

— Я тоже, — ответил я.

И все, больше мы не сказали друг другу ни слова. Стояли рядом и смотрели в окно. С ней так часто выходило, с самой Рятки: можно было молчать вдвоем, и молчание не давило, не тяготило, а было по-своему хорошим.

А на четвертый день поезд пришел в портовый город, и я впервые в жизни увидел море.