Я немножко опешил уже на этом моменте, но Фая продолжила:

— На этой неделе, в пятницу! Ярослава после учебы сразу домой отзывают, в Мильск, по семейным делам. Ждать каникул не можем, и нам разрешили расписаться, еще пока идет учеба. — И добавила тише, без напора: — Ты заглянул бы, а? Будто мимо шел. Мне будет приятно.

Звала негромко, будто украдкой, и я хорошо понимал почему: позови она меня в открытую, гостем, пришлось бы объяснять, кто я ей такой и откуда взялся. А в эти объяснения лучше было не лезть ни ей, ни тем более мне. Сказал, что загляну, если выйдет, и она просияла так, будто я ей пообещал невесть что.

В пятницу, ближе к вечеру, я пришел в парк за южным корпусом. Место это знал плохо, бывал тут от силы раз или два за весь год. Свадьбу справляли скромную, без всякого размаха: Академия таких трат не покрывала, а у Ярослава за спиной была лишь боковая ветка Топтыгиных, не говоря уже про Фаю, и денег на пышное торжество ни у кого не водилось.

Зато к концу мая парк стоял в ранней летней зелени, молодая листва просвечивалась солнцем насквозь, и теплый предвечерний свет ложился ровными пятнами на траву и на десяток гостей, разбившихся на две негустые кучки — его да ее.

Встал я поодаль, у боковой дорожки под старой раскидистой липой, чтобы все видеть, но самому в глаза не бросаться. Гостем я тут был лишним, чужим для каждого, кроме одной невесты.

С Фаиной стороны родных не было вовсе, только подруги. Тетя Катя с дядей Севой банально не потянули бы билеты, тем более в две стороны, да и так было даже лучше. Они все еще считали меня мертвым и, приедь они каким чудом, вполне могли случайно наткнуться на покойника, которого два с половиной года назад схоронили без тела.

При этом едва я обвел глазами поляну, как тут же выхватил в стороне ото всех Дмитрия Топтыгина. Большого удивления во мне не поднялось. Отца жениха на свадьбе всегда ждешь, плюс он был Кругом и, наверное, мог позволить себе билет. Ну и раз Ярослава отзывали в род, было логично, что за ним приедет отец.

Его присутствие было не слишком мне приятно, но я не собирался как-то акцентировать на этом внимание, переведя взгляд на молодоженов.

Фая стояла рядом с Ярославом в простом светлом платье, без дорогих кружев и шитья, и лицо у нее было такое, какого я сроду не видел и не чаял увидеть. Я ведь помнил, как на том деревенском празднике, что справляли в честь ее же Духовных Вен — редкой удачи на всю округу, она стояла посреди общего веселья бледная и подавленная, глядела в стол и не поднимала глаз, будто ее не чествовали, а вели на казнь.

Сейчас от той девочки не осталось и следа. Она вся светилась изнутри и не могла устоять на месте от счастья, поминутно оглядывалась на Ярослава. Коротко, украдкой, будто все проверяла, не приснилось ли ей это и не отнимут ли.

Я не мог не заметить, что Ярослав находился на пиковом Сердце, а это для парня из мелкой боковой ветки, без больших денег и сильных учителей за спиной было далеко не пустяком. Фая, кстати, тоже поднялась до пика, хотя и было заметно, что прорыв произошел совсем недавно, но ей помогало ее особое телосложение, а Ярослав таким похвастаться не мог. Но руку Фае подал бережно, придержал в своей, и по одному тому, как он это сделал, видно было без всяких слов, что берет ее не из расчета и не из выгоды.

Ярослав надел Фае на палец простое тонкое колечко, а ее губы задрожали и скривились, и она часто-часто заморгала, чтобы не расплакаться при всех. В этот самый миг я перевел взгляд на Дмитрия и застал на его лице короткую, скупую улыбку, которой он, верно, и сам за собой не заметил, глядя на сына с невесткой. И она тут же спряталась, едва он почуял ее за собой.

Я тоже улыбнулся. Девчонка, что когда-то дралась со мной всерьез, в кровь, защищая честь старшего брата, и которую я тогда с трудом одолел и прижал к земле, выходила теперь замуж по любви, и у нее все было хорошо. По-настоящему хорошо, лучше некуда. И к этому ее хорошему я, как ни поверни, тоже руку приложил, хоть она об этом не знала и знать не могла.

Когда основная часть церемонии была окончена и начались просто поздравления, я посмотрел на Дмитрия внимательнее. Лицо у него было напряженное и тяжелое, совсем не свадебное: лицо человека, у которого в голове сидело что-то поважнее колец и здравиц. И по рассказу Пудова о письме Игоря я мог прекрасно понять, что его волновало.

Внутри при этом все слегка сжималось при взгляде на него. Наша с ним история в Мильске вышла из рук вон скверной. Это ведь он месяца за два, не дольше, размотал то самое дело по мою душу, вышел на мой след через Аню, и из-за него мне пришлось белым пламенем выжечь из нее все следы Духа, что она набрала, а после самому уходить из города глухой ночью: тайком, через стену.

Если бы не роман Фаи и Ярослава, что я ни капли не контролировал, Дмитрий уже тогда, скорее всего, доложил бы роду и к сегодняшнему дню я вполне мог уже пару лет как кормить червей, ну или в лучшем случае скрываться где-то в лесах.

Я заметил, что он тоже перестал пристально наблюдать за свадьбой и взгляд его начал гулять. Не пройдет и нескольких секунд до момента, когда он должен заметить меня. И я приготовился поймать на себе его прежний взгляд — цепкий, с прищуром.

Но не поймал. Дмитрий действительно увидел меня и явно узнал. Что я жив и сижу в Академии, до него наверняка доходило — такие вещи от подобных людей не прячутся. Но в лице его на сей раз не было ни прежнего холода, ни ловчей охотничьей настороженности.

Он не подошел, не сделал и попытки заговорить. Но просто коротко и вежливо чуть склонил голову — через все разделявшее нас расстояние, через десяток чужих голов. В в этом скупом кивке, в том, как на миг дрогнули и сошлись его брови, читалась не то чтобы вина, но как минимум тень ее.

Не сказать, что мне было приятно и радостно принимать такое его «примирение». Но я все-таки ответил ему таким же сдержанным кивком. В основном оттого, что Фая теперь была за Ярославом, а он сын Дмитрия, и выходило, что мы с этим тяжелым, опасным человеком сделались в каком-то смысле родней.

Ну и еще потому, что теперь выдавать меня, как Практика, он бы уже точно не стал, раз не выдал, когда Фая с Ярославом просто встречались. А без этого компромата я мог размазать его по брусчатке академической дорожки одной рукой.

Давно прошло время, когда Круги казались мне чем-то недостижимым. По сути, сейчас даже глава рода Топтыгиных, прорвавшийся-таки на Третий Круг благодаря травам Игоря, не был для меня смертельной угрозой. По крайней мере, я сильно сомневался, что навыки боя и контроля пламени у провинциального дворянина из местечкового рода были выше, чем у заслуженного бойца арены вроде Горна.

Задерживаться на церемонии я не стал, да и не собирался. Молодым сейчас было не до меня, дело шло к застолью, к тостам, а мне за их свадебным столом было решительно не место. Я и пришел-то, одними глазами только поглядеть.

Постоял еще минуту, поймал взгляд Фаи, а потом тихо отступил от своей липы и двинулся прочь к выходу из парка, и никто ухода моего так и не заметил.

По дороге назад в голове складывались сами собой мысли. Где-то там, в Мильске, шла глухая грызня за наследство большого клана, и наверняка из-за этой самой грызни Ярослава, едва обвенчав с Фаей, тут же отзывали домой, в самую ее гущу, не дав даже доучиться. Те самые семейные дела, о которых Фая обронила мне в коридоре, не понимая и сотой доли их веса.

Шел я по дорожке, по теплым рваным пятнам света, что падали сквозь молодую листву мне под ноги, и кожей, спиной чувствовал неуютное, новое, к чему еще не привык. Я вырос настолько, что своим ростом, вовсе того не желая и почти не замечая, двигал теперь чужие судьбы где-то далеко, за тридевять земель. Переставлял с места на место людей, которых едва знал в лицо или не знал вовсе.

Игорь шел в гору, Ярослава отзывали в Мильск. И даже лицо у его сурового отца переменилось. А я ведь всего-то и делал последние годы, что учился махать тяжелым топором и мечом да зубрить по ночам теорию, пытаясь выжить и достичь хоть чего-то по-настоящему важного в жизни.

Впрочем, чужие судьбы чужими судьбами, а свою собственную мне еще только предстояло решить, и начинать надо было с самого малого и насущного. С того, чтобы сдать годовые экзамены.

* * *

Второй курс я тянул урывками. Осенью еще ходил на лекции, зимой садился за конспекты между боями на арене и работой над Ядром, но ровной учебы не выходило ни одного месяца. Весной и вовсе выпал из расписания на два месяца, просидев их в Рятке, выстраивая внутри себя три центра.

Это казалось правильным тогда и осталось правильным теперь, но за такой выбор приходилось платить, и счет мне выкатили в конце мая аккуратной стопкой экзаменационных билетов.

Дополнительных баллов у меня не набралось ни одного. Значит, все, что я мог выжать из теории, упиралось в сами экзамены и больше ни во что — никакой подушки за спиной. А отвечать было нечем, потому что материала я не знал.

Спасло меня Око. В первый же вечер за учебником я приоткрыл его и взялся за дело. Раньше, чтобы удержать в голове страницу плотного теоретического текста, мне приходилось читать ее по нескольку раз и переписывать от руки в тетрадь. Как минимум.

Теперь страница ложилась в память почти целиком с первого прохода и держалась там крепко, легко всплывая потом, стоило только потянуться.

Пользовался я этим без всякого стеснения все оставшиеся до экзаменов недели. Сидел в библиотеке от открытия до закрытия, благо работала она круглосуточно, не считая небольшого ночного перерыва на уборку, и закидывал в себя программу второго курса огромными кусками.

Око превращало два месяца пропусков в две недели бешеной, выматывающей зубрежки. До настоящего понимания предметов, какое было у тех, кто шел по ним весь год, мне было далеко, но поверхностно я их знал и билеты разбирал без труда.

Теорию сдавал один экзамен за другим, но без особого блеска. Преподаватели поглядывали на меня с недоумением, помня прошлогоднего Сашу, который, хотя и не знал на высший балл, отвечал вдумчиво, ответственно и с полной отдачей. Но я не провалил ни одного предмета и продержался достойно.

Цена была честная, и платил я ее без обиды. Я сам так выбрал, что уж теперь.

А вот практический экзамен, который, как и всегда, шел последним, был совершенно другим делом.

Это были привычные спиральные вызовы, и когда очередь дошла до меня, я, разумеется, тут же вызвал Наташу без секунды промедления.

Год назад, на весеннем экзамене первого курса она меня обыграла, выйдя на Круг, пока я еще оставался на более низкой сфере. С тех пор много воды утекло, и я стал сильнее настолько, что сложно было полноценно осознать. Но и она, как очень скоро выяснилось, на месте не стояла.

Мы вышли друг против друга на размеченный круг. Селезнев, ведший экзамен, поправил очки привычным движением, оглядел нас поверх стекол и без лишних слов опустил руку.

Наташа переменилась за весеннюю практику, и я понял насколько, только когда она двинулась. Раньше она дралась в лоб. Двуручный меч ходил в ее руках с неправдоподобной для такой тяжести скоростью, выносливости в ней хватало на любой бой, и вся ее сила держалась на этом: на чистой работе клинком и особом телосложении, что без устали тянуло Дух из воздуха. Теперь напротив меня стояла настоящая Железная.

Меч у нее остался прежним по виду двуручником, но стал куда тяжелее. Когда он сталкивался с моим топором, казалось, что весит едва ли не больше, чем моя шпала с арены, и при этом порхал ее клинок куда быстрее, чем дозволял бы такой груз.

Полноценная магия металла, та самая, которой испокон веку славились Железные и которой у Наташи еще зимой не водилось (скорее всего, потому, что она еще не освоилась с ней и, в своей обычной манере, не хотела показывать сырой вариант), наливала клинок весом в самый миг удара и сбрасывала его в миг возврата. Оттого каждый выпад приходил тяжелее, чем обещал замах.

А тем временем вокруг нее в воздухе висели еще клинки. Четыре коротких стальных полосы, которые она держала одной магией и водила отдельно от рук, словно рук у нее было не две, а шесть.

Пока я разбирался с основным мечом, два парящих клинка сорвались с места и пошли на меня сбоку. Я ушел, крутанулся, сбил один в полете обухом, второй просвистел у виска так близко, что скулой я ощутил ветер.

И в этот самый миг она еще и взлетела. Встала подошвами на два оставшихся клинка, поднялась над площадкой выше моей головы и обрушилась сверху всем телом, и двуручник на спуске налился тяжестью, кажется, полсотни килограммов.

Бой пошел плотный и со стороны, наверное, очень красивый. Тяжелый меч давил по центру, парящие клинки заходили с флангов. Саму ее металл носил по залу так, что на одном месте она не держалась дольше мгновения.

Но связки ее я разбивал на подходе, без спешки, потому что видел их раньше, чем она доводила замах. Это была уже не та Наташа, что год назад брала меня телосложением да упорством, а полноценный боец Круга, владеющий родовой магией так, как ею и положено владеть тем, в ком течет кровь Железных.

И все равно я был сильнее ее, и сильнее намного. Сила моя давно перевалила за Второй Круг и тянулась к Третьему, а Наташа со всеми своими преимуществами в лучшем случае едва подтягивалась ко второму.

Алый огонь шел по лезвию топора ровной полосой и срывался навстречу ее парящим клинкам, сшибая их с траектории и расстраивая ей весь расчет. Ядро выводило мой организм на уровень силы и прочности, сравнимый с ее стальным телом, а Око, приоткрытое даже не до конца, позволяло не напрягаясь считывать все ее финты.

Перелом в бою наступил не одним красивым ударом, а постепенно. Я сбивал ее клинки пламенем, встречал налитую весом сталь так, чтобы гасить удар. И мало-помалу отбирал у нее то единственное, на чем она держалась весь бой. Инициативу.

Она почувствовала, что ее обходят, что ведет уже не она, и пошла ва-банк. Собрала четыре клинка, меч и собственное тело в одну сходящуюся атаку со всех сторон разом — отчаянно, на разрыв. Я встретил это, показывая уважение к ее стараниям, в лоб. Пламенем, выпустив из ладони огненные вспышки, сбил все парящие клинки, а меч встретил в жесткий блок топором.

Секунду казалось, что увеличившийся вес ее меча дожмет меня, но это было просто следствие стремительно угасающего импульса. Прошло меньше секунды, и ее клинок был отброшен назад вместе с ней самой, вынужденной опуститься на одно колено от перерасхода Духа.

Селезнев объявил победителя.

Наташа оперлась о подставленную мной руку и поднялась, отряхивая колено. В зале хлопали — бой того стоил — и хлопали обоим. В ее взгляде не было ни досады, ни обиды проигравшего, и смотрела она на меня внимательно, оценивающе. Она должна была понимать с учетом моей силы до прорыва, что я буду силен, а теперь увидела своими глазами, насколько.

— Ты вырос, — сказала тихо, чтобы слышал только я, под общий шум зала.

— И ты тоже, — ответил ей.

Это была чистая правда без всякой лести. Год назад она бы меня и пальцем не достала так, как доставала сегодня.

Первое место по практике я взял с огромным отрывом, но, к сожалению, тут было важно только место, конкретную силу никто не считал и не учитывал. А потому, когда практику и теорию свели в один общий рейтинг, вышло ровно то, что и должно было выйти.

Практика тащила меня вверх изо всех сил, но теория висела на шее мертвым камнем, и средний балл сложился такой, что в общем рейтинге класса я встал сорок пятым.

В класс А на третий курс проходил, но впритык, на самом краю. Провали я пару теоретических билетов, меня бы из элитного класса тихо попросили вниз. В первую десятку, которую отмечали в конце года, я не попадал и даже близко к ней не стоял.

Финальную церемонию года проводили, как и всегда, в большом зале главного корпуса.

Отмечали лучших, вызывали по именам на возвышение под общие аплодисменты, и зал поднимался им навстречу. Наташу назвали одной из первых — первое место в классе по совокупности теории и практики, — и она шла наверх прямая, с тем же ровным лицом, будто звали ее не на чествование, а по самому будничному делу.

Я хлопал ей вместе со всем залом, не жалея ладоней. Заслужила она это до последней капли: пахала весь год напролет, пока я махал мечом на песке арены да зубрил программу в последние отчаянные недели.

Называли и других — всех, кто попал в первую десятку. Кого-то из них я знал в лицо, кого-то видел впервые. Я стоял в общей массе, смотрел снизу вверх на ярко освещенное возвышение и не находил в себе ни горечи, ни зависти.

Никогда не рвался, чтобы быть первым во всем. Дорога у меня была своя, и цели свои — так повелось задолго до Академии. На возвышение вызывали чужие имена, а я смотрел на это спокойно и к себе не примерял.

Церемония отгремела, зал зашумел и задвигался, расходясь, и в общей толчее ко мне пробрался Артем, хлопнул по плечу и принялся горячо доказывать, что сорок пятое — это все равно класс А, а класс А есть класс А, и нечего тут.

Я кивал. Где-то впереди, ближе к выходу, мелькнула рыжая макушка Яна, а рядом — темный затылок Наташи. Недели через две, к середине месяца, мы все вместе сядем в столичный поезд и весь этот вяземский рейтинг останется позади, ничего не значащий там, куда мы ехали.

* * *

Записаться кандидатом на турнир можно было в канцелярии главного корпуса в тот же день, сразу после церемонии. Я записался на оба этапа: и на групповой, в команде Наташи, и на индивидуальный, который шел после командного.

Писарь, скучающий человек в форменном сюртуке с чернильным пятном на манжете, занес мое имя в две графы, поставил оттиск, выдал бумагу и сказал то, чего я ждал и чего больше всего опасался.

Для допуска нужно было подтвердить уровень, и подтверждать это полагалось не на словах и не на бумаге, а лично у ректора. Турнир планетарный, дело имперское, так что на честное слово не верили. Встречу мне, подавшемуся одним из первых, назначили на следующее утро.

Всю ночь я не то чтобы не спал, но и не спал по-настоящему. Лежал на кровати в темноте, прислушивался к трем своим центрам и гонял в голове заевшую мысль по кругу.

Ради этого утра делалось все. Все, что тянулось даже не с Мильска, а еще раньше. Городилось, выстраивалось, репетировалось ровно для того, чтобы завтра утром сильнейший человек Академии посмотрел на меня и увидел Круг.

Если он увидит что-то другое, все остальное потеряет смысл разом: и арена, и Ядро, и турнир, и сама моя жизнь. Потому что Практиков в Империи находят и вешают, и ректор, при всей его отеческой мягкости, человек государев и присяге, вероятнее всего, верен.

Под утро я все-таки задремал на пару часов, и снов не было. А если и были, я их не запомнил.

* * *

Я постучал в кабинет ректора в конце тихого коридора с ковровой дорожкой, глушившей шаги так, что я сам себя не слышал. Дождался ответа, вошел. Внутри было просторно и сумрачно, тяжелые шторы наполовину задернуты от утреннего солнца, большой стол темного дерева, шкафы с корешками книг до самого потолка. Пахло старой бумагой и чем-то смолистым — лаком или воском, которым покрывают дерево, чтобы оно блестело.

Борис Романович сидел за столом и при моем появлении поднялся. Сейчас, приблизившись к его силе, хоть и далеко не встав вровень, я мог в полной мере оценить силу Мага Пятого Круга. Я ощущал его Дух, даже не глядя духовным зрением, а просто кожей: ровное, плотное присутствие, заполнявшее весь кабинет, как заполняет комнату тепло от хорошо протопленной печи.

— Александр, — сказал он, и в сухом голосе была та самая отеческая мягкость, за которой не разглядишь, что он думает на самом деле и думает ли вообще что-то сверх сказанного, — садись. Поздравляю с первым местом по практике. Достойный бой, мне доложили.

— Благодарю, господин ректор.

— И сорок пятое место в общем зачете. — Он чуть наклонил голову набок, без укора, просто отметил, как отмечают погоду. — Теория тебя подвела изрядно. Где ты пропадал весь год, я спрашивать не стану — это твое дело, раз экзамены сдал и даже на Круг прорвался. Впрочем, на турнире рейтинг с тебя спрашивать не будут. Там спросят совсем другое. — Ректор сложил руки на столе, переплел пальцы. — Ты понимаешь, зачем ты здесь?

— Подтвердить уровень для допуска.

— Подтвердить уровень, — кивнул он. — Прорыв на Круг до конца второго курса… Похвально и редко. Тем более для парня без рода, родовых эликсиров и без наставников, которые ведут наследников за руку. Все сам, выходит. — Он чуть помолчал на этом слове, потом поднялся из-за стола. — Подойди.