Пудов пришел под вечер и не в духе. Я понял это по лицу раньше, чем он раскрыл рот.

— Со стариком беда, — сказал он с порога, даже не поздоровавшись толком. — Не с ним самим — с ним пока ничего, тьфу-тьфу. Вокруг него беда.

Внутри все опустилось еще раньше, чем он договорил.

— Садись и по порядку, — сказал я и сам сел напротив.

Гриша сел на самый край табурета, держа руки на коленях и без обычной своей вальяжности.

— Я был у него нынче, носил продукты, как всегда. Он мне и сказал, чтоб я тебя предупредил. — Пудов потер нос костяшкой. — За домом смотрят. Двое посменно торчат у соседнего подъезда, курят, в карты режутся для виду, а сами глядят на дверь. И еще один по двору ходил, у дворника выспрашивал про жильцов: кто да откуда, давно ли живет тот дед с четвертого этажа. Соседку поймал на лестнице — выпытывал, не знает ли, кто к старику ходит, молодой такой, часто ли бывает. — Он поднял на меня глаза, и хитринки в них не было. — Старик их вычислил на второй день, он же пуганый насквозь. Говорит, что скрыться не может, так как из-за каких-то ваших дел он временно не может использовать силу.

Молодой такой. Часто ли бывает… Такой «молодой» был на всем свете один, и этот один два дня назад приехал к нему прямо с арены, провонявший гарью и распираемый победой над Горном.

— Когда они появились? — спросил, хотя ответ уже знал и просто хотел, чтобы меня дорезали до конца.

— Старик говорит, нарисовались аккурат после твоего последнего прихода. Раньше их не было, он бы заметил, — развел руками Гриша.

Это я привел их к нему, своими ногами. Симонов прятал свой Дух от всей Империи, менял города, жил в нищете, лишь бы его не нашли, а я за один счастливый вечер показал к его двери прямую тропу.

— Хочешь, ребята приглядят, что там за гости?

— Нет, — покачал я головой. — Это им пока не по плечу. Мало ли что там за персонажи. Я разберусь. Если что, позову.

Гриша помолчал, потом кивнул. Он привязался к деду за этот год с лишним, таскал ему продукты, сидел вечерами, и сейчас в нем говорило не только деловое.

— Ты только не тяни, — сказал он, поднимаясь. — И не мудри.

Я остался один. Бок в месте ожога снова заныл, но, получается, что куда больше расплачивался за тот бой теперь не я, а старик, которому смотрят в окна.

Впрочем, слишком долго казнить себя смысла не было. Надо решать проблему, и первым делом понять, кто за этим стоит, насколько всерьез и с какой стороны. А узнать такое тихо, не подняв волны, мог Виктор: у Орлов было через кого спросить.

К нему я пошел в тот же день. Удачно совпало, что именно сегодня была запланирована наша вечерняя тренировка, которые мы возобновили после возвращения с весенней практики.

Зал был пустой и гулкий. Виктор стоял у дальней стены и разбирал свои духовые пистолеты, протирал тряпицей гравированные каналы. Я подошел и как-то сразу выдохнул. От его присутствия всегда делалось спокойнее, и за год я так и не понял, как у него это выходит.

— Привет, — сказал я.

— Привет. — Он не поднял глаз от пистолета. — Случилось что?

— Случилось. — Я сел на скамью у стены. — Дело такое, что прошу выслушать и лишнего не спрашивать.

— Это я умею.

Я рассказал ему ровно столько, сколько было можно. Что весь второй курс дерусь на подпольной арене под чужим именем, ради денег. Что после одного удачного боя мной кто-то заинтересовался, проследил, вышел на моего пожилого знакомого, и теперь за его домом смотрят.

Про самого старика сказал только, что это специалист по особым телосложениям. Про Практику, разумеется, ни слова. Виктор слушал, не переставая протирать пистолет, и не задал ни одного лишнего вопроса.

— Что ты хочешь, чтобы я узнал? — спросил, когда я закончил.

— Кто это и насколько все всерьез. Государство, какой-нибудь род или кто помельче.

Он кивнул, убрал пистолеты в чехол, защелкнул.

— Дай день. У Орлов есть через кого спросить тихо, не поднимая волны. Если за этим стоят казенные, я пойму по тому, как идут запросы, кто их подает и куда. Казенные оставляют один след, частники совсем другой — их никак не спутаешь. Завтра скажу.

Назавтра он нашел меня сам после занятий и без слов отвел к глухой нише под лестницей, где нас никто не мог слышать.

— Не государство, — сказал тихо. — И не Железные — я и это проверил, примерно зная твою историю с Георгием. Казенного интереса к твоему имени нет нигде: ни одного официального запроса, ничего, что шло бы от власти. Это частное. Целиком.

Я выдохнул. Стало чуть легче, но только чуть, потому что частное не значило безопасное.

— Частное — это какое?

— Денежное. — Виктор прислонился плечом к стене, сложил руки. — На арене крутятся не одни зрители. Есть публика посерьезнее, у которой водятся средства. Такие высматривают перспективных бойцов и уводят их с открытого песка к себе, в частные руки: на закрытые бои, под чужой кошелек, в полную свою власть. Кто-то из этой породы положил глаз на тебя после того, как ты в первом же бою на Круге уложил матерого Второго. Такого там еще не бывало. Через мои каналы вышло, что интерес идет не от самой арены, а как раз от этих, со стороны.

И тут я вспомнил слова Максима. О том, что на трибунах сидел один и тот же человек, поодаль от всех, и что-то писал в тетрадь.

— Кажется, я знаю, кто это может быть, — сказал я. — Был там один, мой представитель его срисовал в какой-то момент.

— Может, он, а может, и нет, наверняка не скажу и врать не стану. — Виктор помолчал. — Но картина складывается такая. Они стали копать: кто ты, откуда берешься перед боями, куда исчезаешь после. До настоящего имени пока не добрались, иначе и разговор у нас был бы другой, и пришли бы уже не к старику. Зато нашли твоего деда и теперь сторожат его — ждут, что ты придешь снова.

Чем это грозило, я представлял и без него. Бои на арене законом не запрещены, так что ни тюрьма, ни что похуже мне за них не светили. Но студент Императорской Академии, тайком дерущийся под маской за деньги — это готовый скандал и, скорее всего, отчисление, а с ним и конец всему, ради чего я сюда лез. И главное, если бы все вскрылось, я бы потянул за собой того же Симонова.

— Спасибо, Вить, — искренне поблагодарил.

— Не за что пока.

Он ушел переодеваться, а я остался под лестницей. До отъезда в столицу оставалось всего ничего, и каждый день забит под завязку. Надо было сдать выпускные экзамены и собраться в дорогу через половину планеты, не считая сотни мелких дел.

И в эти же дни нужно было вытащить старика из-под наблюдения, не показавшись при этом самому, и спрятать так, чтобы никто до него не дотянулся. Нужны были люди. Конкретно: шестеро людей, которым придется рассказать почти всю правду, как и Виктору.

Граница, через которую нельзя было переступить даже ради них, проходила по одному слову. Практика.

Про арену я мог рассказать. Про маску и деньги тоже, про бои на Круге. Про старика мог, если не называть, кто он на самом деле. А про Практику нельзя было, и тут хоть режь. Оставалось лишь надеяться, что они не станут задавать лишних вопросов.

Собрал я их на следующий день, у себя в комнатах. Пришли пятеро. Наташа села на стул прямо, не касаясь спинки, сложила руки на коленях, и по одной ей уже видно было, что все понимали: разговор пойдет серьезный. Яков привалился к косяку, скрестив руки, а Артем по привычке забрался на подоконник и болтал ногой.

Виктор встал у стены чуть в стороне и молчал, потому что большую часть уже знал, как и Ян. Кати не было — она ушла в прорыв и заперлась у себя. Ходить вокруг да около я не стал, сказав:

— Мне нужна ваша помощь. И прежде чем просить, я должен кое-что вам рассказать.

Артем перестал болтать ногой. Наташа смотрела не мигая, и по лицу ее ничего нельзя было прочесть.

— Я дерусь на арене, — признался. — На Николаевской, под именем «Пламенев». Уже почти год. За деньги, на все, что мне было нужно, чтобы расти, и за что нечем платить парню без рода и без гроша.

Никто не ахнул. Яков только хмыкнул себе под нос — негромко, но в этом хмыке было что-то вроде «ну наконец сказал вслух». Он близко знал меня дольше всех и удивлялся мне реже всех. Артем приподнял брови и качнул головой, словно прикидывал, как теперь на меня смотреть. Ян не шевельнулся, сидел как сидел.

Глаза я от него отвел, чтобы не выдать нас обоих. Не хотел выдавать его тайну «за компанию», если он не собирался.

— Дальше, — сказала Наташа ровно, без нажима.

— Несколько дней назад я дрался против Второго Круга и победил. — Расписывать как, я не стал, это было лишнее. — Кто-то с арены захотел меня перекупить и стал копать, кто я, откуда берусь и куда исчезаю. И докопал до одного человека. До старика, к которому я поехал сразу после боя, не глядя по сторонам.

— Что за старик? — спросил Яков.

— Ученый, в годах, по особым телосложениям. — Я говорил не торопясь. — У меня особое телосложение, как вы знаете, только оно не помогало, а мешало расти, чуть не сломав мне путь. Мучился я с ним долго, пока случайно не вышел на старика. Он один разобрался, в чем моя сложность, и научил, как ее обойти. Без него я бы на Круг не прорвался. Многим ему обязан.

Это была правда. Каждое слово — правда, просто из нее было вынуто главное, без чего она складывалась в безобидную картинку. Парень с трудным телом, добрый старик-теоретик, благодарность ученика учителю.

Про то, что старик на самом деле Практик третьей Чары, в этой картинке не было ни намека. И проверить ее было нельзя, Дар Симонова прятал его Дух так глубоко, что и Маг Пятого Круга прошел однажды мимо.

— И теперь за ним следят, — закончил я, — из-за меня. Я привел их к самой его двери, по глупости, не проверив, не тянется ли за мной хвост. А через месяц мы все уезжаем на лето в столицу, на турнир. Оставить его под наблюдением я не могу — это все равно что бросить. Старика надо вывезти и спрятать раньше, чем мы уедем. Показаться у него тоже не могу, они тут же переключатся с него на меня, и, чем черт не шутит, вызовут еще несколько Кругов для поимки. Кто их разберет. А провернуть надо быстро, пока те, с арены, не потеряли терпение и не пришли к нему сами. Вот за этим вы мне и нужны.

Я замолчал. Сказал все, что собирался, и теперь стоял посреди комнаты и ждал, и это было хуже, чем выходить на песок против Второго Круга. Там я хоть знал правила и знал, что от меня зависит. Тут уже не зависело ничего, потому что решали они.

Первым заговорил Артем, и не о том, чего я опасался.

— Погоди-погоди… — Он сполз с подоконника. — Ты целый год дерешься на арене даже против Кругов, и нам ни словечка? Я тут сижу, понимаешь, переживаю, доберу ли зачет по теории Духа к сессии, а ты в это время… — Он махнул рукой, не находя слов. — Ну ты даешь, Сашка.

— Артем, — сказала Наташа не повышая голоса, и он осекся на полуслове.

Она повернулась ко мне. Лицо ее не дрогнуло, но ни обиды, ни осуждения на нем не было — она уже думала о деле.

— Где сейчас старик, и сколько у нас дней? — сказала она.

И все. Ни «почему ты молчал», ни «как ты мог нам не доверять», ни единого вопроса из тех, что она имела полное право задать. Она перешагнула через обиду сразу. Что-то у меня внутри отпустило, разжалось, как разжимается кулак.

— На Заречной стороне, в Голубином переулке, пятый дом, четвертый этаж, — сказал я. — Сколько у нас дней, не знаю. Может, неделя, может, меньше, тут как повезет.

— Я помогу, без вопросов, — сказал Ян.

Это были первые его слова за весь разговор.

— Я в деле, чего тут думать, — буркнул Артем уже без обиды, отмахнувшись от нее, как от мухи. — Раз вы тут собрались тайком вывозить кого-то из-под слежки, одних я вас на такое не пущу. Без меня пропадете.

Яков молча кивнул и отлепился от косяка. Виктор у стены тоже чуть качнул головой: мол, я и так с вами, и ждал, когда дойдет до дела.

— Куда ты думал его деть? — спросила Наташа.

— В Рятку, — сказал я, не задумываясь. — Мы с ним ездили туда весной, пока я прорывался. Ему там понравилось, воздух горный и людей мало. И далеко — из Вязьмы туда не дотянутся.

— У меня там с прошлого года кое-кто остался из знакомых, — сказал Яков. — Помогут, лишних вопросов задавать не станут.

— Жилье беру на себя, — сказала Наташа. — Оформлю на чужое имя, сделаю прикрытие, чтобы старика поселили тихо и никто не дознался, ни кто он, ни откуда. — Она повернулась к троим. — Сам переезд на вас, Ян, Яков, Артем. Надо вывести старика так, чтобы те, кто следит, либо его не заметили, либо не сумели вас преследовать.

— Сделаем, — сказал Яков, и видно было, что уже прикидывает. — Подгоним три экипажа. Два шумных, при фонарях, один за другим, оба нарочно на виду, и еще один тихий, без огней, со двора в темноте, в другую сторону. Если эти наблюдатели что-то и заподозрят, то погонятся за последним, а мы твоего старика посадим как раз во второй.

— Я присмотрю за ним с дистанции, — сказал Ян негромко. — Если у дома будет слишком много народу и их хватит на все три, я их перехвачу.

— А я возьмусь остудить тех, кто за этим стоит, — сказал Виктор тихо. — Пущу слух, что тобой интересуется кто-то посерьезнее. Не назову, кто именно, пусть сами додумают — додуманное всегда страшнее названного. Тот, кто копает под старика, гонится за выгодой, а не за войной. Решит, что наступил на ногу кому-то большому, отойдет сам. В один день это их не разгонит, но осторожнее станут, а нам того и надо.

Я слушал, как они спокойно, по-деловому раскладывают мою беду по полкам, как обычную задачу, которую надо решить, и не мог не улыбаться. Сам того не заметив, я нашел в этом большом городе отличных друзей.

Когда расходились, Виктор придержал меня у двери и сказал так, чтобы не слышали остальные, что слух пустит через свои связи в Орлах, и к утру разговор пойдет по нужным ушам.

Я кивнул.

* * *

Переезд провели через два дня, ночью.

Сам я в нем не участвовал, и так было правильно. Стоило мне появиться у стариковой двери, и те, кто следил, разом накинулись бы на меня — возможно, образно, а возможно, и буквально, — и всей конспирации пришел бы конец.

Можно было бы, конечно, появиться, натянув на лицо маску вроде той, в которой я спасал Вику. Собственно, я так и сделал, потому что сидеть у себя в комнате, считая минуты, просто не мог, но вмешаться собирался только в крайнем случае, если без этого будет не обойтись.

Забрался на крышу дома через двор от старикового и лег за печной трубой, в тени, уже в тренировочной форме и той самой маске из наволочки. Око развернулось во мне, обостряя и так прекрасное благодаря Дару зрение и усиливая слух: очертания проступили резче, я стал слышать дальше.

Двор лежал передо мной как на ладони. Чужих я насчитал четверых, расставленных порознь: один в подворотне, двое по разным углам, еще один на балконе того дома, где я дежурил. И каждый делал вид, что коротает ночь без дела, а сам не сводил глаз с темных окон на четвертом этаже. Я лежал и ждал вместе с ними.

Первым с парадной стороны выкатился шумный открытый экипаж, с зажженным фонарем, и пошел нарочито медленно, у всех на виду. Замер у крыльца, и через пару минут в него действительно заскочил кто-то сгорбленный, в пальто, несмотря на май, и в надвинутой шапке. В дрожащем свете его и впрямь можно было принять за старика.

Один из караульщиков поднялся и двинулся следом, держась на расстоянии. Спустя малое время появился еще один экипаж, такой же яркий и громкий, а параллельно с ним к задней части дома подкатил тот самый темный, замер на секунду, а потом рванул в ночь.

За последним тут же устремились еще двое, однако тот, кто стоял на балконе подо мной и курил, подумав, остался на месте, продолжая следить и докуривать свою папиросу. Ян даже не понадобился. К счастью, это все-таки были не военные и не какие-нибудь спецслужбы.

Простился я с Симоновым уже за городом, той же ночью. Мы с ребятами сговорились заранее, что, если все сработает, я подъеду в условленное место через пару часов. Заодно проверю, нет ли за нами необнаруженной слежки.

Экипаж, тот самый, что светился всеми огнями, а теперь выглядел совершенно обычно, стоял на обочине, съехав под придорожные ракиты. Симонов выбрался наружу, разминая спину. Когда я подошел, он опустился на поваленный ствол у дороги, и я сел рядом.

— Виноват я, — сказал я, едва сел. — Это я привел их к вам. Не примчись я тогда с арены, не проверившись по дороге…

— Сиди, не казнись, — сказал он. — Виноват — верно, не стану утешать. Привел их ты. Но не привел бы сейчас, привел бы позже, не ты, так само бы вышло. Боец на Первом Круге, что кладет матерого Второго, виден издалека, как костер в поле. Кто-нибудь да начал бы копать. Ты только поторопил, не больше. — Он помолчал, глядя на свои руки. — А что прибежал поделиться победой — это по-человечески, это хорошо, не теряй этого, не становись, как я, затворником и параноиком. Просто запомни накрепко на всю свою долгую жизнь: чем сильнее становишься, тем пристальнее смотрят на тебя чужие глаза. Сила без осторожности однажды тебя погубит, и не на арене, где есть судья и правила, а где-нибудь в темном переулке, без всяких правил.

Урок был горький, как все реально важные уроки, и я только кивнул, приняв его молча.

— В Рятку, значит, — проговорил он, не спрашивая, а привыкая к мысли вслух. — Только недавно оттуда уехали. Мог бы и не уезжать никуда, получается.

— Да, но теперь у вас будет свой дом, а не комната в гостинице.

— Серьезно? — Он явно был удивлен. — Это славно. Огородик разобью. Мне Рятка понравилась. Тихий город, воздух горный, людей мало и суеты мало. Может, оно и к лучшему для старых костей. Отдохну.

В голосе его не было ни жалобы, ни упрека мне. Старик, проживший десятилетия в бегах, давно отвык привязываться к стенам и городам, и сняться с места ему было, что другому переодеть рубаху. Но мы оба знали, что весной он ехал в Рятку рядом со мной, а теперь едет один, без меня, и эту разницу мы оба чувствовали, хоть ни один не назвал ее вслух.

— Я вернусь к осени, найду вас в Рятке. Это не навсегда, слышите?

— Конечно, — сказал он, и по голосу нельзя было понять, верит он сам или просто отвечает мне, как отвечают мальчишке, чтобы не горевал.

Посидели мы молча еще немного. Говорить было не о чем, и любые слова сейчас только испортили бы это молчание. Под конец он тяжело поднялся, шагнул ко мне и положил на плечо руку, подержал так секунд десять, убрал и сказал:

— Ступай, поздно уже, а тебе еще назад добираться. И не вздумай из-за меня голову повесить! Обиду затаю и не прощу.

Вопрос был не решен до конца, я это понимал. Но старик был теперь далеко, в безопасности — на самом деле, не только от непонятных дельцов с арены, но и от правительственных агентов. Пока этого хватало.

А команда после той ночи стала другой. Вместе мы были и раньше. Но просто общие интересы и цели — это одно, и совсем другое, когда приходишь к своим за помощью, выкладываешь то, что прятал, а тебе помогают и не лезут с расспросами. Так не делают с попутчиками. Так делают только с теми, кого выбрали.

И это было видно в мелочах, не в словах. Яков при следующей встрече хлопнул меня по плечу чуть иначе. Артем перестал дуться, что я ему год ничего не рассказывал, и взамен принялся с горящими глазами выпытывать подробности всех до единого боев.

Наташа и вовсе не сказала ни слова, но когда мы расходились, задержала на мне взгляд на секунду дольше, чем было нужно. И в этой лишней секунде уместилось то, чего она никогда не произнесла бы вслух.

* * *

Гриша поймал меня во дворе общежития под вечер, заступил дорогу и сразу прищурился, оглядев своим цепким взглядом барышника.

— Дело есть, — сказал он негромко и кивнул куда-то в сторону, подальше от чужих окон.

— Вижу, что есть. Говори.

Он достал из внутреннего кармана письмо, повертел, но читать вслух не стал. Пересказал своими словами, как делал всегда, отжав воду и оставив одну суть.

Игорь писал из Мильска. Давал знать своему человеку, как оно у них там оборачивается, чтобы я был в курсе.

А оборачивалось крупно. Борьба за то, кому из сыновей стать наследником рода Топтыгиных, вошла в полную силу. И Игорь — младший, тот самый, что два года назад снял с меня розыск и взял безвестного мальчишку в свою большую игру, — неожиданно для многих вышел в фавориты против старшего брата.

Вышел в каком-то смысле моими руками. Благодаря мне и тому, что мы уничтожили Лисий Хвост и Обжорный Крюк, а на полученные деньги Червин закупил кучу эликсиров, Червонная Рука за эти два года стала сильнейшей бандой Мильска. И они активно поддерживали Игоря, который когда-то помог Червину.

К тому же я достал для Игоря те духовные травы, которыми он и взял верх в их внутреннем родовом состязании, выгадав против брата целый год форы. А год в такой грызне дорогого стоит.

И докучи я сам, никому не ведомый когда-то парень, оказался вдруг вторым по практике в уездной академии. В больших раскладах это тоже что-то да весило: за такими, как я, чужой глаз видит будущую силу, а кто эту силу вырастил, на того от нее и тень падает.

Сама эта политика была от меня далека и трогала мало: чужие престолы меня не грели. Трогало другое. То, что стояло за сухими именами в Гришином пересказе. За ними стояли Иван Петрович и вся Червонная Рука — те самые люди, что приняли когда-то мальчишку, а отпустили в Вязьму полноценного второго номера в банде.

Я попробовал представить себе нынешний Мильск и понял, что не могу. Уже почти два года минуло с того дня, как я уезжал из Мильска на экзамены, и за это время там наверняка переменилось многое. Кто-то из прежних поднялся выше, а кого-то, может статься, уже и нет в живых.

Вся расстановка в банде давно легла по-новому, и город этот жил себе дальше без меня, сообщая о себе одними чужими письмами. Как-то это было… Грустно? Я коротко кивнул Грише, велел передать Игорю, что услышал, и мы разошлись каждый по своим делам.

А несколько дней спустя между двумя лекциями меня поймала в коридоре Фая. Налетела сбоку, румяная, запыхавшаяся от бега, дернула за рукав.

— Саш, мы с Ярославом женимся!