Стоял там, на краю поля, смотрел на меня через мокрую траву и не двигался дальше. То, что он не бросился ко мне, как бросился бы прежний Вирр, кольнуло меня раньше всего прочего.

Прежний, расставаясь, клал мне голову на плечо и лизал в лицо. Этот стоял в двадцати шагах, глядя пристально, будто еще не решил, как ко мне относиться. В голове само собой сложилось то, чего я боялся, не зная, что боюсь: он пришел проститься. Насовсем.

Вырос, ушел в свой дикий мир, стал там кем-то и пришел в последний раз, по уговору, чтобы я не ждал больше. Внутри все похолодело.

И он поймал эту мысль мгновенно, проанализировал. Связь распахнулась, и в нее хлынуло торопливо и сбивчиво, как спешит переубедить тот, кого не так поняли.

Не слова, в таком общении у нас никогда не было слов. Образы, идущие прямо в чувства, минуя мысли. Лес, бесконечный, во все стороны. Движение сквозь него день за днем. Холод, голод, чужие запахи, драки за добычу и за место, ночи, когда он отлеживался где-то в норе, зализывая порванный бок.

Рост, тяжело давшийся через все это… Я успевал ухватить только края, мельком. И поверх всего этого две яркие вещи. Горячий стыд, который он унес отсюда год назад. Память о том, как он бежал от раненой Наташи, не выветрившаяся за год, а въевшаяся глубже. И рядом со стыдом другое, твердое: решимость. Не «прощай», совсем не «прощай».

«Еще не сейчас».

Он мог бы вернуться. Знал, что я ждал, что по уговору он волен прийти и остаться, и что я приму его любым. Но не хотел приходить таким. Он хотел вернуться иначе.

Не тем, кто однажды убежал, а тем, кто будет стоять рядом и не дрогнет, чем бы ни пахло из-за деревьев. И года для этого ему было мало. Связь донесла длительность ощущением долгой дороги — еще одного полного круга через лес и обратно, через смену тепла и холода, и я понял: два года. Он просил еще два года.

Так я и стоял посреди мокрого поля, смотрел на него через двадцать шагов, и то, что во мне холодело минуту назад, отпускало. Не «прощай», всего лишь «не сейчас». А «не сейчас» можно пережить.

Я и сам шел той же дорогой: уехал от своих в глушь, платил телом и одиночеством за то, чтобы вернуться сильнее, чем уехал. Кому как не мне было понять зверя, который ушел делать ровно то же.

— Ты вырос больше, чем я ждал, — сказал вслух.

Слов он не понимал — связь несет смысл и чувство, но я знал, что считает за словами вложенное в них, как считывал всегда. Я не стал прятать ни тоски, ни гордости. Пусть знает и то и другое.

— Два года долго. Я думал, ты вернешься сейчас. Я ждал.

Он смотрел, не отводя янтарных глаз, и через связь шло ровное, упрямое: так надо. Он не отступится. Это было его решение, и принимал он его не как мой зверь, а как тот, кто сам себе хозяин.

— Но это твое дело, — согласился я. — Ты сам решил. Значит, так и надо.

По связи пришло теплое и благодарное и тут же спряталось обратно за ту же твердость, будто он боялся размякнуть и передумать.

— Хорошо, здесь же. Через два года.

Он смотрел на меня еще секунду. Запоминал, может быть, как запоминал и я: черную шерсть, янтарь, ширину этих новых плеч. Потом развернулся, не торопясь пошел обратно к лесу и у самой кромки деревьев не оглянулся.

Прежний Вирр оглянулся бы. Этот не стал, и я понял почему: оглянись он, и решимости его, на которой все держалось, могло не хватить на следующий шаг. Он вошел в темную гребенку и пропал, и трава, примятая там, где он стоял, секунду держала след, а потом медленно распрямилась. Поле снова стало пустым, будто и не приходил никто.

Тепло в затылке отдалялось. Дух Зверя проводил его, проследил, пока хватало чутья, потянулся следом и затих, когда чуять стало нечего. Я стоял один у кромки серого мокрого поля, ветер тянул в лицо холодом и запахом сырой земли, и я не уходил еще какое-то время, хотя смотреть было уже не на что.

Где-то за деревьями, удаляясь, шел зверь, которого я выкормил своей кровью и который теперь сам выбирал, каким ему быть. В этом выборе мне оставалось только ждать.

Буду скучать, брат. Расти. И возвращайся достойным, раз так решил.

Потом я повернулся и пошел обратно к городу, к гостинице, к сороковой позиции, которая ждала меня и которую никто, кроме меня, взять не мог.

* * *

Сороковая позиция оказалась самой долгой. Тринадцать дней. Тело к концу было набито Духом до того, что, казалось, тронь, и зазвенит. Пропитать последний узел — мозг — стоило мне всех оставшихся сил и всех оставшихся низших Камней до единого.

И на тринадцатый день, ближе к вечеру, последний узел налился и загорелся, а по всему телу, от стоп до темени, прошла та сплошная ровная волна, которой я ждал два месяца.

Хотя нет, не два. Тридцать два. Тридцать два месяца назад я встал на путь практика, и наконец этот огромный отрезок пути, который по-правильному назывался Конденсация Духа, был завершен.

Восемь позиций Сбора. Шестнадцать позиций Крови. Двадцать четыре позиции Плоти. Тридцать две позиции Костей. Сорок позиций Тела. Сто двадцать шагов по огромной лестнице под названием Практика.

Все. Тело пропитано целиком, от и до, ни одного пустого места не осталось.

Я лежал на узкой гостиничной кровати, выпотрошенный, как какая-нибудь вобла, дочиста, и чувствовал свое тело новым и чужим, плотным как никогда. Каждая жила, каждая мышца отзывалась теперь на малейший зов Духа послушно и сразу, как отзывается хорошо настроенный инструмент.

Дальше шло Ядро, а Ядро — это уже не наполнять, а собирать, сворачивать весь рассеянный по телу Дух в одну точку, и это была другая работа, страшнее всех прежних. Но до нее надо было отдышаться.

Я закрыл глаза. За стенкой было тихо: Симонов то ли спал, то ли куда-то ушел. В Рятке, как я понял, ему было куда спокойнее и проще. Вероятность того, что его мог кто-то остановить или заподозрить, была минимальной.

За окном догорал серый апрельский день, где-то на улице кричали галки, и впервые за два месяца мне не нужно было завтра брать новый узел. Как минимум потому, что я точно дам себе несколько дней покоя. Их я заслужил, и они мне еще как пригодятся: то, что ждало впереди, отдохнувшим бы взять…

Три дня после пика Тела я не трогал Дух вовсе. Симонов тоже велел отдохнуть, и я отдыхал: спал, ел, бродил по Рятке без дела, в первый раз за все время здесь разглядывая город не урывками, а просто так.

Тело, набитое Духом до краев, требовало покоя, и я давал ему этот покой, зная, что скоро спущу с него все разом. Ходил по кривой, в провалах булыжной мостовой, заглядывал в каменную лавку на площади, сидел в трактире дольше, чем нужно, чтобы поесть.

Странно было ничего не делать. Почти два месяца каждый мой день был наполнен бесконечным прорывом, а тут вдруг пустота. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к телу, как прислушиваются к закипающему чайнику: скоро ли.

На второй день пришло письмо от Наташи с «отчетом о проделанной работе». Зверя знали заранее, и был он слабее того змея, что едва не положил нас всех.

Ребята разобрались уверенно, без потерь. Между строк, скупых и ровных, как все у Наташи, я прочел главное: они сделали это вместе. Не шесть человек рядом, а команда. Наташа писала, что Ян держал поле как влитой, что Яков с Артемом сработали связку, которую мы гоняли до самого моего отъезда, что прошли чисто.

Артем на этой практике тоже взял Круг, так что оставались из нашей компании только я и Катя. Я перечитал письмо дважды и отложил. Пока я тут в одиночку ковырял свои узлы, они там, без меня, наконец срослись. Главное теперь мне было суметь вернуться и влиться в эту компанию.

И шансы на это были, к сожалению, все меньше.

Искра встала. На уровень позднего Сердца она вышла еще в марте, на тридцать пятой позиции, и с тех пор подпитывалась на каждом прорыве, с тридцать шестого по сороковой. Подпитывалась-подпитывалась, но не дотянула.

До пика Сердца ей не хватало совсем немного, того последнего толчка, которого взять было неоткуда. А прорываться на Ядро мне надо было сейчас. До конца весенней практики оставалось десять дней, до конца учебного года — месяц с небольшим, до отъезда в столицу — чуть меньше двух. Сейчас или никогда.

Но прорываться на Ядро с недозревшей Искрой я не мог: на уровне Ядра должны были сойтись все три центра разом, и если Искра дрогнет в этот момент, я в лучшем случае провалю прорыв, а в худшем банально сдохну. Искра должна была встать на пик до того, как я трону Ядро.

План был дурной, но другого я не видел: скормить Искре кусок среднего Камня. Энергии в нем хватило бы с лихвой, чтобы пробить барьер, проблема была в плотности, которая могла мне навредить. С этим я и пришел к Симонову посоветоваться.

Он выслушал, и лицо стало такое, какого я у него еще не видел.

— Нет, — сказал он. — Выбрось из головы. Средний Камень для тебя, на твоем уровне — это не толчок, это удар поленом по тонкому льду. Энергия в нем грубая и злая. Искра не возьмет ее аккуратно, а лопнет, и ты вместе с ней.

— Другого источника нет. Камни малые мне нужны для самого прорыва. Использовать на нем средний, когда я буду максимально сосредоточен на процессе — это вдвойне самоубийство. А значит, искру толкать нечем.

— Есть чем, — сказал он. И замолчал так, что я понял: то, что сейчас скажет, он обдумал давно и решил твердо. — Я отдам тебе часть своего Духа.

Не сразу до меня дошло, о чем он. А когда дошло, мне стало холодно.

— Нет.

Я прекрасно понимал механику работы с Духом. Невозможно было накачать другого человека своим Духом, иначе никто бы не мучился с прорывами и профессора Академии за пару месяцев всех студентов подняли бы на Круги.

Чтобы реально реализовать то, что предлагал Симонов, он должен был не просто влить в мое тело тот Дух, что скапливался в его организме, а перенести часть своей базы — корня его силы. И самым легким последствием была бы серьезная просадка по силе, а еще…

— Послушай, прежде чем отказываться. — Он говорил спокойно, как говорил всегда, когда объяснял практику. — Ты примешь его, выжжешь белым пламенем все мое и вольешь в Искру уже чистым, своим. Этого хватит, чтобы поднять ее на пик. С запасом. Я потеряю часть силы — да. Но не более того. У нас слишком большая разница в силе, чтобы, поднимая тебя, я лишился слишком многого.

— Все равно нет, — сказал я и встал. — Думаете, я не понимаю, что потерей части базы вы сократите свою жизнь?

Симонов смотрел на меня снизу вверх, со своего табурета, большой, тяжелый и спокойный. И в спокойствии этом было что-то, чего я не мог перешибить.

— Сядь, — сказал он. — Сядь и слушай не перебивая.

Я послушался.

— Мне полтора века, Саша, я дальше не прорвусь. Я свое отжил и отбоялся, я уже не тот, кто рвется вверх, а тот, кто пишет на подоконнике свою книжечку и ходит за селедкой. Вся та сила, которую держу в себе, мне ни к чему. Я с ней в нору забился и сижу, и так и помру в норе. И сила помрет со мной, никому не послужив. А у тебя впереди дорога, какой у меня даже в теории не могло быть. Ты молодой, ты идешь вверх, и тебе этой силы не хватает всего на один шаг. Так позволь мне сделать этот шаг за тебя. Позволь старику отдать то, что ему все равно некуда деть. Это не жертва. Это я свое наконец пускаю в дело. Понимаешь разницу?

Я молчал. Возразить было что, но я смотрел в его старое спокойное лицо и понимал: любое мое возражение он отведет, потому что уже все решил. Разумеется, он не смог бы меня заставить. Но я понимал еще, что отказом не пощажу его, а обижу: отниму то единственное, чем он еще мог распорядиться по своей воле.

А еще думал о словах про нору. Большую часть жизни человек прятался, бежал, лишь бы уцелеть, и вся его огромная сила за эти полтора века не сделала ровным счетом ничего. Он держал ее в себе, как скупец держит золото в подполе, не тратя и не радуясь. И вот ему выпало наконец разжать кулак, по своей воле вложив это золото в того, в кого он верил.

— Позволь мне так поступить, — сказал он тихо.

— Хорошо, — сказал я, а горло перехватило.

Делать решили сразу, тянуть было незачем. Я снял рубаху и сел на табурет посреди комнаты. Симонов зашел за спину и положил мне на лопатки ладони — сухие и тяжелые, знакомые. Только в этот раз он не считывал, а отдавал.

Его Дух пошел в меня широким ровным потоком, настоянным за полтора века. Входил под кожу, разливался, и был он чужой — насквозь чужой, пропитанный самим Симоновым, его силой, долгой жизнью и природой, которую тело мое распознавало как не свою и норовило оттолкнуть.

В этом Духе было что-то от самого старика: та же ровность, та же тяжелая основательность, то же терпение. Я будто на миг прикоснулся к тому, чем он был внутри, к настоящему Симонову, какого он не показывал никому.

И этого настоящего Симонова мне предстояло сейчас выжечь дотла, чтобы взять его силу себе. Внутри дрогнуло от одной этой мысли, и я заставил себя не думать, а делать.

Поднял белое пламя тихо, не выпуская наружу ни искры, и повел этим пламенем по чужому Духу, выжигая из него все чужое, всю его метку. Дух очищался, делался чистой силой без лица, и эту чистую силу я вел дальше — в грудь, к искре.

Искра приняла ее жадно, как пересохшая земля принимает воду, вспыхнула и налилась. Я почувствовал, как она идет вверх, легко, без малейших усилий делая тот последний шаг, которого ей не хватало два месяца. Пик Сердца. Искра встала на пик.

Симонов отнял руки, и я обернулся. Он осел на свой табурет, разом постаревший, серый, и его огромные руки тяжело лежали на коленях.

В духовном зрении то ровное и плотное, что я столько раз тянулся прочесть и не мог, стало тоньше, реже. Он улыбнулся мне через силу, одними уголками рта.

— Иди, — сказал он. — Иди к себе и прорывайся. Я тебе там не помощник, только мешать буду. А я лягу… отдохну.

Я так и сделал. Все малые Камни, что у меня оставались, проглотил разом, всю горсть. Чужой Дух растекся по телу, добавился к моему, и я начал.

Ядро шло первым. Брюшное. Сорок позиций, сорок узлов, которые я набивал Духом два месяца и до того всю зиму, надо было теперь не наполнять, а опустошать: стянуть весь рассеянный по телу Дух в одну точку, в центр живота, слой за слоем.

Это была работа наоборот, против всего, к чему я привык за эти почти три года. Я учился разводить Дух по телу, вести его в самые дальние закоулки, пропитывать каждую жилу, и все мое умение, все навыки были заточены на это.

Обратному тело сопротивлялось изо всех сил, а я ломал собственный навык через колено. Тянул Дух, сматывал его, как сматывают размотанную нить в один тугой клубок: слой за слоем, виток за витком. А в животе медленно росла плотная горячая точка.

Где-то на середине стало совсем плохо. Тело, из которого уходил Дух, делалось пустым, гулким, и был миг, когда показалось, что я не собираю, а разрушаю, что своими руками уничтожаю то, что строил месяцами, и останусь ни с чем, с пустой оболочкой.

Я остановился. Руки тряслись, по спине тек холодный пот, и тело кричало мне, что делаю что-то непоправимое, разбираю по кирпичику дом, который строил с таким тщанием и заботой. Это был обман чувств, я знал, но знать и не верить телу — две разные вещи.

Переждал этот холод, заставил себя дышать ровно и напомнил себе то, что втолковывал Симонов: позиции остаются. Они никуда не денутся, тело не потеряет пропитки, просто резерв из них сливается для формирования Ядра. Я не разрушаю, а строю нечто новое.

И когда я в это наконец поверил, а руки перестали трястись, я продолжил. Точка в животе наливалась, тяжелела, делалась плотной, как маленькое солнце, и в какой-то миг сомкнулась сама на себе и загорелась ровным жаром. Ядро. Брюшной центр встал. Но это было самое простое.

Вторым пошел Дух Зверя. Голова. Его тоже надо было собрать в точку и провести на новую стадию — аналог уровня Камня. Я начал сжимать его, прессовать и в какой-то момент всерьез подумал, что у меня в мозгу образуется твердый Камень, как бывает на этой стадии у Зверей.

Камня не вышло, конечно. Я все-таки был человеком. Вместо физического камня в голове сгустился ком чистой энергии — плотный и горячий, тугой и невероятно яркий. И в тот миг, как он сомкнулся, зрение кардинально переменилось.

Я и так видел Дух благодаря своему Дару, видел чужую и свою силу, ее плотность, ее границы. А теперь, даже лежа с закрытыми глазами, вдруг увидел иначе, глубже на целый порядок: всю структуру Духа в деталях, ее токи, узлы и швы, тонкие линии, по которым сила течет и в которых застревает. Все то, что раньше угадывал на ощупь, теперь стояло передо мной ясно, как чертеж под лампой.

Глянул этим новым зрением внутрь себя и увидел собственные три центра разом: и Ядро в животе, и искру, которой еще только предстояло сформироваться в мое третье ядро, и то ядро в мозгу, что дало мне такую невероятную возможность и видение.

Хотя, пожалуй, называть его ядром было не слишком грамотно, да и с толку бы сбивало, когда я буду Симонову про все рассказывать. Не Ядро, а Око, раз оно сделало мой Дар настолько сильнее. Око открылось.

Камень принес не только зрение. Камень у Зверей всегда был о двух началах — разум и стихия, — и следом за зрением, на исходе вторых суток процесса, в глубине Ока проснулся чужой и звериный жар: тугой комок огня.

Наружу он не рвался, как когда-то рвался сам Дух Зверя, а тянулся к груди, к моему алому пламени, как ручей тянется к реке. Я позволил, и он влился в алое, став с ним одним, добавив ему веса и жара, которых раньше взять было неоткуда. Теперь мое алое пламя питали два огня разом: человеческий, от Искры, и звериный, от Камня.

Туда я сразу же и переключился. Тут была вся хитрость, ради которой я полгода назад сидел у Симонова и слушал про маятник. Ответ на вопрос: смогу ли я продолжать жить свою жизнь, или мне придется уходить в леса вслед за Вирром.

Но для начала я должен был превратить искру в третье Ядро. Сейчас, начав процесс, на своем опыте наконец понял, что, если бы попытался создать одно единое Ядро, как это делали обычные Практики, я, скорее всего, провалился бы.

Как и говорил Симонов, для формирования единого ядра нужны были почти идеальные контроль энергии и контроль своего тела, обеспечиваемые идеальным контролем чувств и восприятия. У меня в лучшем случае был контроль тела из этих трех составляющих, да и то не факт.

Разнеся разные аспекты по разным областям, я сделал вполне осуществимым каждый процесс по отдельности. Даже то, что Ядро и Око еще не консолидировались полностью и мне приходилось усилием воли и сосредоточением всех мышц тела удерживать их в стабильном состоянии, не напрягало сильнее того, что я мог потянуть.

И третий прорыв — прорыв Ядра искры, тоже был вполне в рамках разумного. Все пламя, что искра начала испускать когда-то, сейчас просто собиралось обратно в нее, разжигая эту белую точку все ярче и горячее. Когда пламени вне ее не осталось, я ощутил момент перехода — Ядро в груди сформировалось.

На этом, по идее, можно было заканчивать. Сейчас оставалось только заставить три Ядра зарезонировать друг с другом и таким образом их успокоить, формируя прочную триединую конструкцию, и это завершило бы прорыв, стабилизируя меня и выводя на новый уровень.

Но тут обостренное Оком духовное зрение показало мне то, чего я не видел раньше. Волны энергии, исходящие от грудного Ядра, распространялись по телу неравномерно. Левее и правее сердца, чуть ниже ключиц, волны будто натыкались на невидимые точки притяжения.

Я увидел их впервые, потому что только сейчас Ядро фонило настолько сильно, и потому что благодаря Оку мое восприятие обострилось настолько, чтобы разглядеть эту тонкость.

Идея родилась будто сама собой. Маятник Симонова был просто трюком. Условной ловкостью рук, фокусом. Если показать его достаточно быстро и умело тому, кто плохо понимает в таких вещах, зритель может всерьез поверить. Но стоит фокуснику расслабиться или зрителю попасться чуть более искушенному — и вся магия рухнет.

А то, что я видел, могло дать начало… чему-то, что могло бы не ВЫГЛЯДЕТЬ КАК Круг, а буквально БЫТЬ Кругом.

Ну… или почти.