На весеннюю практику я взял задание в главном здании, потому что иначе не было возможности официально уехать из Академии. Но я не собирался даже пытаться его выполнить. Во-первых, зная, что не потрачу на его выполнение ни единого часа, намеренно взял настолько простое задание, чтобы с ним смог справиться кто угодно. Во-вторых, после официального отчета о выполнении, отправку которого в Академию контролировал не я, нужно было вернуться в течение недели, а делать этого я не собирался.

По сути, это был чистый прогул. Я на два месяца собирался махнуть рукой на учебу, а также на получение каких-либо вспомогательных баллов, которые могли бы спасти меня на годовых экзаменах. Рейтинг, и без того просевший после зимы до тридцатых мест, прогул добьет окончательно, и я скачусь еще ниже — к самому краю класса А, а может, и за край.

Но позиции Тела стоили дороже рейтинга, а взять их в Академии, вынужденный продолжать ходить на лекции, я не мог. Как минимум потому, что, находясь на тридцать пятой позиции, уже чувствовал, что последние шаги в этой лестнице, по которой я взбирался уже почти три года, будут куда дольше и тяжелее, чем все предыдущие.

Ребята, разумеется, были удивлены и не слишком довольны моим выбором. Они уже присмотрели миссию на нас семерых, в которой снова фигурировал Зверь Камня Духа. На этот раз, правда, известного вида и силы, к тому же Наташа и Ян уже давно были Кругами, а Яков прорвался буквально несколько дней назад, так что теперь расклад сил был совершенно иным, по сравнению с прошлогодней Ряткой.

Но когда сказал, что это важно для меня и я собираюсь вернуться Кругом, они перестали докапываться. Просто взяли обещание, что вернусь целым и невредимым.

Я, конечно, пообещал, но с тяжелым сердцем. Потому что у моего отъезда для прорыва именно в Рятку была и еще одна причина. Если, прорвавшись, я пойму, что теория Симонова не сработает, и не смогу имитировать Круг его принципом маятника, то, чтобы не подставлять всех своих близких, мне придется прямо из Рятки попросту исчезнуть.

Накануне вечером я собрался. Собирать, по правде, было почти нечего: смену одежды, дорожный припас, доспех змея, обмотанный, на самое дно мешка. И Камни.

Камней вышло меньше, чем хотелось, и больше, чем я смел рассчитывать. Низшие и малые, под прорывы, я скупал всю зиму, отказывая себе во всем, на чем можно было сэкономить, и к марту набралась горсть, увязанная в плотный кожаный кошель. Еще один Камень, средний, забранный из ячейки в банке, лежал в специальном мешочке, оставленном Федором Семеновичем.

Безкруговому телу он был не по зубам: проглоти я его сейчас, и он разорвет меня изнутри быстрее, чем успею с ним совладать. Но для прорыва на Ядро он, чисто теоретически, мог оказаться незаменимым. Так что он должен быть со мной — на всякий случай.

При этом, укладывая кошель, я не мог не вспомнить, откуда взялась добрая треть денег, на которые все это куплено.

Их принес Пудов с неделю назад. В своей праздничной чистой рубашке, причесанный, в начищенных ботинках, то есть по виду собравшийся не иначе как на свадьбу. Положил на стол увесистый сверток и сказал, что это от него и мильских.

Я не сразу понял, а когда понял, не мог не начать отказываться. Оказалось, Гриша, прекрасно знавший про мои проблемы с деньгами, втайне от меня написал в Мильск Червину и Игорю Топтыгину. Написал, что у Саши, мол, сложности и очень нужны средства, без подробностей.

И те прислали. Иван Петрович, поддельный отец, глава Червонной Руки, и Игорь, сделавший на меня настолько большую ставку, что, насколько понял по некоторым моментам в его письмах, если бы я провалился в Вязьме, его самого в роду Топтыгиных ждало бы в лучшем случае забвение. Прислали, не спросив зачем, по одному слову Пудова, которого толком и не знали.

Я сидел тогда, держал в руках этот сверток, и было мне очень странно. Летом после экзаменов, разжившись первыми приличными деньгами, полученными в награду за убийства Зверей и от продажи призов за первое и второе места, я сам отослал часть в Мильск. И теперь как будто эти деньги вернулись, причем с огромными процентами, в тот самый час, когда понадобились.

Я мало кому должен в этой жизни так, как был должен Мильску, и долг этот не из тех, что закрывают разовой отсылкой денег. Там осталась Аня, за которой по моей просьбе приглядывали ребята Червина, там остались ребята из Червонной Руки, которые помнили меня ничего не понимающим мальчишкой.

Про себя я решил вернуть. Все до копейки и сверху, когда встану на ноги по-настоящему. Не из чувства вины, которого не было, а потому что так правильно, когда тебе протягивают руку, не задав ни единого личного вопроса.

Гриша сверх мильских денег добавил и свое. За полтора года в Вязьме он раскрутил какие-то свои дела — темные наполовину, как все у него, — и отдал все, что не было в обороте, отмахнувшись от моих возражений так, будто предлагал ему несусветную глупость.

Я пробовал спорить, говорил, что не возьму просто так, а он только махал рукой и переводил разговор. В конце концов понял, что отказом обижу его сильнее, чем согласием. В сумме хватило еще на несколько низших Камней и на один малый, и эти несколько могли решить, смогу ли я взять этот рубеж, или встану на нем в шаге от цели.

Утром Артем вызвался проводить меня до экипажа. Наташа с Яковом простились еще у входа в общежитие: без долгих слов, как прощаются те, кто уверен, что свидится. Наташа коротко сжала мне предплечье, посмотрела, будто хотела добавить что-то, но не добавила. Я понял и кивнул.

Яков же хлопнул по плечу так, что я качнулся, и буркнул, что если пропущу что-нибудь стоящее, он мне не расскажет нарочно, чтоб неповадно было исчезать. Это было настолько в его духе, что я усмехнулся, и на этом мы и расстались. Катя попрощалась еще раньше, поймав меня у самых дверей. Обняла крепко, и пару секунд мы стояли, ни слова друг другу не говоря.

Накануне я все-таки рассказал ей часть правды про Георгия. Не о компромате, но, уезжая, я должен был убедиться, что мне будет куда вернуться. Поэтому вынужденно рассказал ей кое-что, чтобы иметь возможность оправданно попросить не прорываться на Круг.

Она ответила, что шанс на такой быстрый прогресс минимален, но все равно без проблем пообещала мне это. С Виктором и Яном мы пока что не были так близки, чтобы они вышли провожать.

А Артем пошел со мной через двор, к дальним воротам, и всю дорогу говорил.

Говорил про новый прием с магией земли, который у него никак не выходил. Что-то про то, как поднять не стену и не шип, а несколько узких столбов разом в шахматном порядке, чтоб противнику было не пройти. А столбы выходят кривые, разной высоты и валятся, и наставник говорит, что он торопится и не докручивает основание. Но он не торопится, просто чувствует, что дело не в этом, а в чем-то другом, только не поймет в чем. Может, в том, что он держит в голове сразу все столбы, а надо бы пускать их волной, один за другим, чтоб земля успевала…

Я слушал и поддакивал, вставлял где надо «угу» и «может быть». Потому что понимал, что он делает. Артем всю дорогу заполнял тишину нарочно, без единой паузы, в которую можно было бы вставить вопрос «так все-таки куда ты и зачем».

Он не хотел спрашивать, знал, что не отвечу, и не хотел ставить меня в неловкое положение. Потому и говорил про свои столбы — лишь бы не молчать, лишь бы между нами не повисла неловкость.

Еще летом этот же Артем растрепал бы на всю Академию любой чужой секрет, который попал ему в руки: не со зла, а от болтливости. Тот Артем и этот, шагающий рядом и нарочно несущий чепуху, чтоб не задеть друга вопросом, были как будто два разных человека. На него мой выговор после истории с Катей и Яковом явно подействовал более чем сильно.

У ворот мой экипаж уже ждал. Артем оборвал себя на полуслове, потоптался.

— Ну… — Он сунул руки в карманы. — Возвращайся давай. А то без тебя Яков совсем обнаглеет, некому будет на место ставить.

— Вернусь, — сказал я.

Он кивнул, отступил на шаг. Я закинул мешок в экипаж, забрался следом. Симонов ехать со мной не мог: старик и молодой парень в одном наемном экипаже, трясущиеся два дня до глухой Рятки, запомнились бы вознице. А даже если и нет, я бы точно не смог объяснить ребятам, кто Симонов такой.

Так что он отправлялся своим ходом, и встретиться мы уговорились уже в Рятке, в гостинице. Экипаж тронулся. Колеса хрустнули по мерзлой земле, и ворота Академии медленно поплыли назад. Артем стоял, подняв руку, пока поворот не скрыл его из виду.

Я откинулся на спинку и стал смотреть, как мимо тянется просыпающаяся Вязьма: закрытые ставни лавок, дворники с лопатами, дымы над крышами — прямые в безветренном утреннем холоде. Друзей, команду, всю нашу жизнь я оставлял на два месяца позади.

И не из желания, а чтобы иметь возможность продолжить эту жизнь потом. С одной стороны, очень странно, а с другой — максимально логично.

* * *

Гостиница в Рятке была, как я и помнил, невелика: десяток номеров над трактиром, скрипучая лестница, узкие комнаты с одним окном на серую улицу. Я снял отдельный, в конце коридора, чтоб соседей было поменьше. Симонов взял соседний.

Так мы и поселились, старик и я через стенку, и со стороны это были два постояльца, не знакомых друг с другом, какие случайно оказываются под одной крышей в захолустье. Сходились мы только по делу и сходились тихо, без стука. Хозяин вспомнил меня, но лишних вопросов не задавал: платят вперед, не буянят, и ладно.

Работать я приехал над одним. Никакой тренировки тела, никакого железа, никаких боев. Тело свое я за зиму нагрузил с лихвой на арене и на спаррингах, ему теперь требовалось восстанавливаться и наполняться Духом. Так что в Рятке я только брал позиции, одну за другой, и между ними не делал ничего — лишь ел да спал, копя силы на следующую.

Камни тратил без жалости, уже не экономя, понимая, что мое время ограничено максимально. Проглатывал Камень за Камнем, чувствуя, как чужой Дух растекается по телу теплой тяжестью, и гнал его туда, куда указывал Симонов.

Каждая новая позиция начиналась с Симонова. Он приходил, клал ладони мне на спину, и его собственный Дух, ровный и старый, проходил по мне насквозь, нащупывая, где залегает следующий узел. Поясница. Крестец. Мозг.

И уходил к себе, а я оставался один и брал названное. Сам процесс был не боем и не подвигом, а долгой нудной возней, в которой не на что было смотреть со стороны. Я ложился или садился, как удобнее под зону, закрывал глаза и тянул Дух, свой и проглоченный из Камней, в названное место узкими нитями, пропитывая его насквозь, волокно за волокном.

Позиция — это не точка, это целый узел, сплетение токов, и пропитать его — значит провести Дух по каждой жилке, ровно, без пропусков, пока узел целиком не нальется и не загорится изнутри тем ровным теплом, по которому я узнавал: взято.

На это уходили дни. Дни лежания в полутьме, в обнимку с собственным телом, в монотонном перебирании внутренних струн, от которого деревенеет спина и теряется счет времени. Бывали часы, когда я не понимал, утро на дворе или вечер, и только по тому, как менялся за окном свет на стене, угадывал, что прошел еще день.

Голова за эти дни пустела до звона: ни команды, ни Орлов, ни арены, ни Георгия с его соглашением — ничего из той набитой людьми жизни, что осталась в Вязьме. Только тело, узел и Дух. В этой пустоте была своя тяжесть, но зато впервые за долгое время мне ни перед кем не надо было держать лицо.

Тридцать шестая позиция далась почти легко, в неделю. Я уже привык брать по позиции за блок выходных, и эта, первая в Рятке, легла примерно в ту же колею, только без спешки, без оглядки на завтрашние лекции, и от этого даже спокойнее.

А вот тридцать седьмая встала колом.

Крестец. Симонов, когда назвал место, чуть помедлил, и я понял, что он чует то же, что и я: тут будет тяжело. В крестце сходилось сразу несколько энергетических линий со всего тела, собственно и физически это была едва ли не основа всего скелета. Пропитать их по очереди не получалось: они мешали друг другу, спорили за один и тот же ход.

Четыре дня я бился впустую. Гнал Дух в узел, а узел его не брал, отдавая обратно: токи стояли, упершись один в другой, как телеги в узких воротах — ни одна не уступает, и ни одна не пройдет. Тело гудело, набитое Духом, который некуда было деть, спина ныла так, будто по ней прошлись поленом, а дело не двигалось ни на волос.

К концу третьего дня я начал злиться, а злость в этой работе — первый враг. Так что я заставил себя отпустить, давить без рывков, и ждать. На четвертую ночь уже думал бросить, отдохнуть и зайти заново. И тут прорвало.

Прорвало разом, среди ночи, без всякого моего усилия: токи, простояв друг против друга четыре дня, вдруг разом сдвинулись, нашли каждый свой ход и хлынули, и весь накопленный за эти дни Дух прошел в узел одной волной.

Меня прошило от копчика до затылка горячей дрожью, дыхание перехватило, и я лежал потом, тяжело дыша, мокрый настолько, что простыню хоть выжимай, но чувствовал, как крестец заливает тем самым ровным теплом. Восемь дней на одну позицию, из них четыре как будто впустую, а взялась она в одну минуту. Я после того прорыва проспал почти сутки и встал разбитый, будто и впрямь дрался всю ночь, а не лежал на кровати.

Дальше пошло по нарастающей. Каждая следующая позиция пробивалась дольше предыдущей, будто тело, наполняясь, делалось плотнее и неохотнее пускало в себя еще энергию. Тридцать восьмая забрала девять дней, тридцать девятая — одиннадцать. Я перестал считать дни и считал только позиции.

Камни таяли в кошеле, и я с тревогой следил, как их остается все меньше: на сороковую, самую тяжелую, низших должно было хватить впритык, и то если повезет. Те несколько Камней, что добавил своими деньгами Пудов, оказались как нельзя кстати.

Не будь их, мне бы пришлось использовать малые, и тогда уже прорыв Ядра оказался бы под вопросом. Так что я не раз помянул Пудова добрым словом в те дни.

Город я не видел. Из работы выныривал только поесть. Спускался в трактир, брал что давали, ел молча в углу и поднимался обратно. Лишь пару раз, минут на десять, не больше, выходил на улицу размяться: пройтись до ворот и обратно, чтоб ноги не отвыкли ходить.

Рятка за год переменилась. Похоже, мэр, испугавшись визита Железных, начал работать ответственнее, а сами жители, после того как в окрестностях их города убили Зверя Камня Духа, поверили в себя и начали трудиться усерднее.

Стены подлатали: серые заплаты нового камня выделялись на старой кладке, еще не обветрившись до общего цвета; у ворот поставили новый фонарь, высокий, на чугунном столбе, и по вечерам он лил на въезд ровный белый свет, какого тут отродясь не водилось.

Городок, похоже, после той зимы решил, что больше застигнутым врасплох не будет. У ворот я как-то раз столкнулся с Тимофеем. Тем самым стражником, широкоплечим, со шрамом через левую бровь, с которым мы стояли у пушки. Он меня узнал сразу, кивнул. Я кивнул в ответ.

Он не спросил, зачем я снова в Рятке спустя год, надолго ли. Я был ему за это молчание благодарен не меньше, чем Артему за его болтовню. У каждого своя манера не лезть в душу, и обе мне были по нраву больше, чем расспросы.

Я почувствовал его за два дня.

Это пришло само, посреди работы над тридцать девятой позицией, ночью: тихое тепло в затылке, где сидел Дух Зверя. Не образ или зов, а та самая близость, которую я знал так же твердо, как собственное имя.

Связь молчала, она работала максимум на сотне метров, а он был еще далеко. Но Дух Зверя чуял его поверх всякой связи, и я лежал в темноте гостиничного номера и знал: Вирр идет — к сроку, не забыл.

Два дня это тепло росло. Близость делалась плотнее с каждым часом. Я работал над позицией и чувствовал, как он приближается: то ровно, то с остановками, будто шел не напрямик, а кружил, осторожничал, обходил людные места.

Зверь, проживший год в диком лесу, людей сторонится. К утру второго дня тепло стало совсем близким, плотным, и я понял, что он уже у города.

Но прорыв не бросил. Был соблазн встать, выйти и ждать его за городом, но остановиться значило потом начинать почти заново, а это себе позволить я не мог. Он шел не один час и не один день — успеется, подождет.

И я доделал позицию до того ровного тепла, которое значит «взято», только потом, когда тепло в затылке стало совсем близким, собрался, оделся и вышел за ворота. На меня, выходящего из города в поле спозаранку, без поклажи и без лошади, никто не взглянул дважды.

Поле за воротами лежало мокрое после ночного дождя. Серое небо висело низко, без солнца, без просвета, апрельская трава полегла под ногами, темная и тяжелая от воды. За полем стоял лес — темная гребенка деревьев, и от него тянуло холодным сырым ветром.

Я подошел вплотную к опушке и стал ждать. По краю поля где-то однообразно, в две ноты кричала невидимая птица, и больше не было ни звука. Тепло в затылке росло, и я знал, что он уже там, в деревьях, что осталось немного.

Наконец, он медленно вышел из-за деревьев.

Первые секунды я просто смотрел. Когда мы расстались, он был мне по грудь. Теперь из леса вышел зверь, который в холке был с меня ростом. Широкие плечи, длинные сильные ноги, крупная голова на мощной шее.

Та же черная шерсть, только гуще и грубее, чем я помнил, со свалявшимися на боках клочьями, в которых застряли хвоя и репьи. Шерсть зверя, который год не знал ни крова, ни человеческой руки. Те же янтарные глаза.

В нескольких десятках мест заметил следы от шрамов разной новизны и тяжести. Морда была исполосована чьими-то когтями, кончик правого уха отсутствовал, как отсутствовал и один из когтей на задней лапе.

Он за этот год явно сражался куда больше меня. И это было очевидно также и по тому, что вырос он не только физически. Я видел это совершенно отчетливо: поздний Рост, плотный и устойчивый. Для Зверей, на самом деле, такие темпы развития были поразительны.

Он остановился шагах в двадцати.

— Привет, брат, — улыбнулся я, раскрывая объятья, уже предвкушая, как обниму эту огромную мощную шею.

Но он не подошел.