Дуремар усердно тряс начальника за плечо. Лицо у помощника было бледным и перекошенным.

– Синьор Карабас! Синьор! Вставайте скорее!

Карабас, приходя в себя, с трудом разлепил веки. Где-то что-то звенело и грохотало, и он никак не мог понять, происходит ли это на самом деле, или всё ещё продолжается сон.

А Дуремар уже тащил его на улицу.

Он распахнул дверь – и грохот усилился. Бум! Бум!

– Видите, видите? – трясущейся рукой указывал Дуремар.

– Что вижу? – Карабас всё ещё не пришёл в себя.

– Эль Чало! – взвыл Дуремар. – Все эти его подручные! Они исчезли. Фьють, никого! А бык… Он сейчас всё разнесёт! Он взбесился! Совершенно взбесился!

Карабас тяжело вздохнул. Увы, это был не сон. Торнадо, похожий на грозовую тучу, готовую вот-вот выстрелить десятком разгневанных молний, носился по загону. Ограждение здесь было из грубых крепких брёвен. Так что какое-то время оно ещё продержится, хотя кое-где столбы уже шатались под мощными ударами.

– Они же обещали. Говорили, что расскажут. Помогут. А сами забрали деньги, и фьють! – бормотал Дуремар. – Они что, нас надули?

Карабаса это всё уже сильно раздражало. Мечты о грудах золотых монет таяли, как утренний туман. А тут ещё верный помощник, будто назойливый комар, зудел и зудел прямо в ухо.

– Ты это, – руководитель театра зажмурился, пытаясь сообразить, чего именно он хочет. – Лучше не тарахти. Сходи кофе мне сделай.

Дуремар запнулся на начале реплики, но следом побежал в фургон начальника. Там он разжёг маленькую спиртовку. Вспыхнул голубой цветок пламени, и Дуремару вдруг стало теплее. И уютнее. И спокойнее. Он так переживал из-за этого быка, а теперь проснулся мудрый начальник, и он уж точно знает, что надо делать. Он всё исправит, нужно только послушно выполнять его указания. Пока Дуремар ставил на огонь медный кофейник, Карабас мрачно расхаживал перед загоном. Торнадо буйствовал с той стороны ограды. Нет, с таким быком никакого представления сделать не получится. Он же неуправляемый! Руководитель театра скрипнул зубами.

Солнце, ещё не набравшее дневную ярость, только поднималось над восточными полями и окрашивало небо в нежные тона персика и лаванды. Розовый свет ложился на стены театральных фургонов.

«Что ж, кто раньше встаёт, тот больше репетирует», – подумал Карабас и стал молотить кулаком по двери фургона, в котором спали артисты.

Дверь приоткрылась, в щели показалась всклокоченная голова Арлекина.

– Поднимаемся, – буркнул Карабас. – Внеплановая утренняя пробежка.

Арлекин нахмурился, видимо, пытаясь сообразить, когда это они бегали по утрам всей труппой.

– Ну же, быстрей, быстрей. Престо! Престиссимо! – Карабас взмахнул рукой вверх-вниз, как будто отбивал темп для очень-очень быстрых сборов.

Арлекин, по-видимому, так толком и не проснувшийся, кивнул и скрылся за дверью.

Карабас отошёл поближе к загону с Торнадо. На склоне далёкого холма, там, куда они вчера ходили с Эль Чало, что-то блеснуло. Наверное, луч восходящего солнца упал на горлышко разбитой бутылки. Или какой-то местный мальчишка развлекается и пускает солнечные зайчики. Может, он даже потешается над Карабасом: «Ах, посмотрите на этого итальянца, которому никак не справиться с испанским быком!» Руководитель театра вновь скрипнул зубами.