Карабасу подали новое блюдо: жареную треску. Такую хрустящую и золотистую, словно повар окунул рыбу в расплавленное солнце. Хозяин таверны принёс это угощение лично и поставил на стол перед художественным руководителем театра. При этом круглое лицо хозяина по-прежнему казалось совершенно невозмутимым. Но вот его взгляд… На уважаемого синьора Карабаса он теперь смотрел без всякого почтения.

Карабас неловко поёжился. Какая всё-таки неприятная история получилась с этой маской! Выходка деревянного мальчишки выставила его, заслуженного деятеля театральных искусств, в дурном свете! И спрашивается, почему? Только из-за искреннего желания заработать лишнюю монету для труппы! Ох уж эти испанцы. Наслушаются поэм про благородных донов, рыцарей плаща и кинжала и готовы раскланиваться перед всяким, кто – уххх, про такое даже подумать противно – работает на публику бес-плат-но.

– Сеньор изволит ещё чего-нибудь? – безучастно поинтересовался хозяин таверны.

Мимо них прошёл старик-уборщик. И он тоже как будто бы хотел показать Карабасу своё неуважение. И теперь шаркал метёлкой изо всех сил, тем самым выражая недовольство. Золотистые пылинки кружились вокруг старика маленьким ураганом.

– А-а-а-а-АПЧХИ! – Дуремар чихнул так громко, словно из столетней бутылки выбило большущую пробку. Бухгалтерские бумажки разлетелись во все стороны.

Хозяин таверны этого безобразного поведения уборщика будто и не заметил. Вместо этого он всё продолжал нависать над Карабасом, вопросительно приподняв правую бровь. Мол, ну так что же, желаете ещё чего-нибудь?

– Нет-нет, – Карабас вяло взмахнул рукой. – Ничего не изволю. Ступай.

Честно говоря, художественному руководителю театра вовсе расхотелось есть. Даже роскошная золотистая треска уже не возбуждала его аппетит. Казалось, все в таверне только и делали, что исподтишка пялились на него и хихикали. И каждый, наверное, подмигивал соседу: «Вот, посмотри на этого бородатого болвана. Хотел вытрясти из несчастной сеньоры пятьдесят песет, а ловкий мальчишка обвёл его вокруг пальца!» Карабас угрюмо обернулся. Конечно, люди за соседними столиками отводили глаза и делали вид, что заняты своими делами. По залу тихонько перекатывался гул голосов, звякали ложки, стучал молоток сапожника, прибивавшего новую подмётку.

Карабас мрачно вздохнул и одёрнул полы своего просторного плаща. Вечно его не понимают! Всегда он виноват! А кто, по-вашему, содержит труппу? Кто ночами не спит, продумывая программу выступлений? Всё он! И ведь никакой благодарности.

Руководитель театра заставил себя отломить и разжевать кусочек трески.

– А знаешь, – нарочито громко и непринуждённо обратился он к Дуремару. Тот всё ещё ползал под столом, собирая свои бумажки. – Наш Буратино всё-таки совершенно деревянный.

Дуремар внезапно показался из-под стола.

– Так вы же за это его и взяли. Ещё говорили, что деревянность – это лучшее качество артиста.

– И я безусловно прав. Но… – Карабас пригладил бороду и выдержал драматическую паузу. Дуремар подобострастно глядел на него, ожидая мудрого наставления от дорогого начальника. – Но без надёжного руководителя наш деревянный мальчик погубит и себя, и театр. Понимаешь? – Карабас ласково посмотрел на заместителя.

Тот немного замялся. Повращал глазами, как будто с их помощью перекатывал заданный вопрос внутри головы. Понадувал щёки. Шмыгнул носом. Поправил круглую чёрную шляпу. И наконец тяжело выдохнул:

– Нет. Похоже, не понимаю.

– Вот! – Карабас назидательно поднял вверх палец. – О том и речь.

Теперь к руководителю театра вернулся аппетит. И не просто вернулся. Он ворвался так же, как зимний ветер врывается в распахнутое настежь окно комнаты. Карабас почувствовал зверский голод, поэтому в следующий миг набросился на треску. Он жевал. И жевал. И жевал. А Дуремар всё так же стоял перед ним навытяжку и раздумывал о том, что же именно хотел сказать начальник.

Когда глиняное блюдо опустело, Карабас откинулся на спинку стула. Вытирая полотняной салфеткой жирные пальцы, он продолжил мудрые наставления:

– Театр, дорогой мой Дуремар, это сложнейший механизм. В нём важна каждая деталька. А если кто-либо будет разбрасываться талантом, делать бесплатно то, бесплатно это, весь механизм рассыпется, – Карабас потряс в воздухе руками, изображая, как рассыпается воображаемый театр. – Поэтому мы, как деятели культуры, просто обязаны заботиться о высшей культурной ценности. О деньгах! Потому что артист должен быть каким?

– Голодным! – радостно воскликнул Дуремар, довольный тем, что хоть какой-то ответ он знает наверняка.

Карабас нахмурился.

– Ну что за глупости? – он так сурово глянул на Дуремара, что тот весь сжался под этим тяжёлым взглядом. – Артист должен быть сытым, уважаемым и хорошо одетым, – произнося эти слова, Карабас провёл рукой сверху вниз. От собственных роскошных усов до сияющих серебряных заколок на бороде. Этим жестом он словно представлял себя образцом идеального артиста. Да-да, идеального, несмотря на всяких там завистников за соседними столами!

– Но вы же сами приказали сократить всей труппе расходы на пропитание во время гастролей, – картавя и запинаясь, пробормотал Дуремар. Он был очень расстроен тем, что не угадал ход мыслей начальника. И теперь ожидал получить очередную взбучку за несообразительность. Но Карабас вдруг расхохотался.

– Ну ты даёшь, Дуремар! Я же имею в виду не абы каких артистов. А состоявшихся деятелей искусства. Художественных руководителей! Со званиями. Регалиями. Вот как у меня!

– А. Тогда понятно, – радостно кивнул Дуремар, довольный, что взбучки удалось избежать.

– А мне вот непонятно, – вдруг снова помрачнел Карабас. – Мы уже половину Испании проехали, у нас лучшая программа сезона! А заработки почему-то как с простеньким спектаклем столетней давности, – он сердито ткнул пальцем в горку монет на столе. – После каждого выступления должно быть вдвое больше прибыли!

– О, я как раз хотел это с вами обсудить, – суетливо затараторил Дуремар. – Мне кажется, самое время добавить в постановку новые номера. С оригинальной механикой, неожиданным исполнением. Зрителя это заинтригует, и мы продадим больше билетов.

Карабас задумчиво хмыкнул, словно оценивая эту мысль. Видимо, она показалась ему стоящей, потому что он подпёр подбородок обеими руками и уставился на Дуремара. А тот, обрадованный этим молчаливым одобрением, продолжил:

– Вот, – он вытащил из-под полы своего пальто большую прозрачную банку. Внутри копошилось что-то чёрное и скользкое, похожее на клубок отрезанных хвостов.

– Пиявочки! – радостно воскликнул Дуремар. – Свежо, необычно, и – что особенно ценно – назидательно. Публика всегда благосклонна к представлениям, в которых есть польза для тела и духа.

Карабас мгновенно скис. Но Дуремар, увлечённый рассказом, этого не замечал. Он подцепил одну пиявку пинцетом и положил её на стол. Вблизи она выглядела ещё неприятнее. По чёрной спине тянулся двойной ряд оранжевых точек.

Рядом зашаркала и стихла метла. Старик-уборщик подошёл ближе и, вытянув шею, принялся рассматривать лежащее на столе странное существо.

– Эй-эй, ну-ка не подглядывать! Не для посторонних глаз! – Дуремар, подобно ворону, который сердито размахивает тёмными крыльями и гонит чужака от гнезда, распахнул полы своего чёрного пальто, заслоняя пиявочку от любопытного уборщика. Старик недовольно хмыкнул и вновь зашуршал метлой, отходя подальше. Дуремар проводил его суровым взглядом и повернулся к Карабасу.

– Надо будет поработать с освещением и эффектнее обыграть контрастную окраску, – он чуть наклонил пиявку пинцетом, чтобы начальнику был лучше виден узор из оранжевых точек. Пиявка, видимо, почувствовав близость упитанного и уважаемого деятеля культуры, потянулась к Карабасу и стала переползать через ложку, преграждавшую ей дорогу. Лицо у руководителя театра тут же покраснело, как варёная свёкла.

– Что. Это. За гадость?! – рявкнул Карабас и яростно стукнул обеими кулаками по столу. От этого удара ложка подпрыгнула и, как средневековая катапульта, зашвырнула пиявку куда-то в дальний угол зала. Перепуганный Дуремар так и застыл с пинцетом, занесённым над открытой банкой. Похоже, он не мог решить, то ли бежать за улетевшей пиявкой, то ли спасать оставшихся, пока их тоже не выбросили.

– У меня репертуарный театр. Отточенная драматургия. Костюмы. Постановки. А вот это всё только для балагана на ярмарке годится! – раскрасневшийся Карабас яростно жестикулировал. Он бы так и продолжал возмущаться, но его прервал испуганный женский крик:

– Санта Мария, какой ужас!

Гул в таверне тут же затих. Все обернулись на голос. В самом дальнем углу из-за стола вскочила молодая девушка. На ней было облегающее цветастое платье из дешёвой ткани и огромная пёстрая шаль на плечах. Трясущейся рукой девушка указывала на что-то прямо перед собой. Тревожно позвякивали тонкие металлические браслеты на её смуглом запястье.

– Хочешь, я отрублю ей голову?! – вокруг стола скакал мальчик в огромной поношенной рубахе. Тот самый мальчик, который совсем недавно бегал на заброшенную мельницу. В руках у него вновь блестел складной нож с узким металлическим клинком.

– Спокойно, спокойно, – прервал их хрипловатый мужской голос. – Делия, не стоит так вести себя на людях, – из-за стола поднялся невысокий мужчина с роскошными чёрными с проседью усами. Жестом руки он велел девушке сесть обратно на стул. – А ты, Рамон, убери наваху[7].

– Но как же так, Эль Чало? – мальчик сложил нож с явным неудовольствием. – Она напала на нас, испугала Дели…

Мужчина лишь усмехнулся, не давая мальчику закончить. И его смех прозвучал как угроза.

– Не волнуйся. Я разберусь.

Эль Чало наклонился над столом. Быстрым и вместе с тем плавным движением – так большая кошка бьёт когтями свою жертву – он выхватил длинный складной нож. Сверкнула сталь. С раскрытым ножом в руке мужчина направился через зал.

Хозяин таверны побледнел и утратил невозмутимость. Он выскочил из-за стойки, но не стал загораживать мужчине дорогу, а суетливо засеменил с ним рядом.

– Уважаемый Эль Чало, умоляю, не стоит причинять вред этим иностранцам. Поверьте, они вовсе не собирались оскорбить или обидеть вас. Это всего лишь артисты.

Мужчина на секунду остановился.

– Послушай, примо[8], я и не собираюсь ни с кем ссориться. Просто хочу поговорить с сеньорами, – он усмехнулся. И вновь это прозвучало как угроза.

Хозяин, видимо, решив, что сделал всё возможное, торопливо убрался обратно за стойку. А Эль Чало, поигрывая ножом, подошёл к столу Карабаса. На кончике узкого клинка лежала пиявка.

– Кажется, это ваш зверёк? – поинтересовался он и ухмыльнулся. Под роскошными завитыми усами блеснул серебряный зуб.

Карабас не ответил и лишь хмуро покосился на Дуремара. Но его помощника совершенно парализовало страхом. И было от чего. Невысокий и жилистый Эль Чало выглядел очень опасным. Через его лицо, пересекая левую бровь и густую щетину на щеке, тянулась светлая полоска шрама. Такие же шрамы виднелись под закатанными рукавами белой рубахи. А его нож! Огромная наваха с длинной рукояткой, медный кончик которой напоминал жало осы. Очень злой и готовой вот-вот напасть осы.

От ужаса у Дуремара сковало челюсти, и он не мог даже рта раскрыть. Всё, что сумел сделать помощник Карабаса, – это невнятно промычать сквозь зубы и лишь слегка повертеть головой.

– М-хм.

– Ваша, получается? Вот и славно, – расслабленно кивнул Эль Чало. Он резко взмахнул рукой, пиявка соскользнула с клинка навахи и, подлетев по высокой дуге, с громким «бульк!» свалилась в банку к остальным воспитанницам Дуремара.

Тут же с грохотом упал стул. Это Карабас с неожиданной для его телосложения проворностью выхватил из-под стола арбалет, вскочил и наставил оружие на Эль Чало.

– Ну-ка, брось этот свой ножик. Подними руки. И медленно отойди от стола, – тяжело прохрипел руководитель театра.

Но владелец ножа и не подумал пугаться.

– Смотри-ка, иностранные артисты знают толк в серьёзных переговорах? Это приятно.

Он немного повертел рукой, показывая мастерство владения навахой и полностью игнорируя направленный на него арбалет. Потом ловким движением сложил нож и убрал его в карман тёмно-зелёной жилетки из выцветшего бархата.

– Не стоит так переживать, примо, – Эль Чало широко развёл руки, словно собираясь обнять Карабаса. – Я пришёл с деловым предложением.

Руководитель театра лишь поудобнее перехватил арбалет, будто вот-вот собирался выстрелить.

– Послушай, уважаемый, – сквозь зубы буркнул Карабас, прижимаясь щекой к прикладу. – Мне уже приходилось иметь дело с такими же мошенниками, как ты. С цыганами. Так что никаких «деловых» разговоров я вести не буду.

– О, зачем так грубо? – Эль Чало расплылся в улыбке. – Здесь, в Испании, мы зовём себя «кале». И поверь, мы вовсе не обманщики. Мы артисты. Как вы. Только мы не строим эту высокую сцену и не делаем декорации из тряпок, палок и всего того, что ещё вы используете в своём театре.

– Но-но! – вдруг грозно прикрикнул Дуремар. Он уже давно чувствовал внезапный прилив смелости. Ровно с того момента, когда усатый вожак кале убрал наваху и оказался под прицелом арбалетной стрелы. И вот наконец Дуремару выпала возможность доказать, что он вовсе не боится Эль Чало и даже готов с ним поспорить. – Как вы смеете сравнивать эти ваши дешёвые угрозы ножом и высокое театральное искусство? Вы вообще понимаете, кто перед вами?

Вожак кале лишь безучастно покачал головой. Дуремару только это и нужно было. Он откашлялся и, словно герольд[9] на королевском приёме, торжественно объявил:

– Заслуженный деятель искусств Лангобардии, обоих берегов Болоньи и княжества Пьомбино, маркиз великого герцогства Тосканского и верховный синьор театральной ассоциации Южного Монако, ментор ли Пьяченца и гран-дюк дель Мирандола, его сиятельство досточтимый дон Карабас, – Дуремар поклонился, указывая рукой на своего начальника.

Карабас, явно польщённый солидным списком собственных регалий и званий, отвлёкся от арбалета и важно кивнул. Этим он как будто бы заверял оглашённый список большой директорской печатью.

– Браво, браво, – слегка похлопал ладонями Эль Чало. На его запястье блеснул тонкий серебряный браслет с округлым зелёным камушком. – Вижу, судьба свела нас с очень важными людьми.

Карабас, разомлевший от похвалы, как кот под летним солнцем, снова важно кивнул. Но вдруг опомнился. И тут же прижался щекой к прикладу арбалета. Эль Чало этого будто и не заметил.

– Мои дорогие иностранные друзья, – вожак кале указал обеими руками на Дуремара и Карабаса. – Позвольте предложить вам небольшой подарок. Сейчас кале исполнят для вас танец, – он щёлкнул пальцами. Звук получился негромкий, но звонкий, будто треснула сухая ветка оливы.

И тут же всё вокруг завертелось. Посетители похватали свои тарелки и отошли к стене. Хозяин таверны прикрикнул на уборщика и сапожника: те бросились раздвигать столы. В центр очищенной площадки выбежал Рамон. В руке он держал две медные чашки с цепочками. Каждая из них была до краёв наполнена жидким маслом. Мальчик выжидающе смотрел на Эль Чало. Тот коротко кивнул. Рамон чиркнул спичкой о каменную плитку пола и поджёг масло.

Трепещущее светло-жёлтое пламя охватило чашки. Рамон подхватил цепочки и взмахнул руками. Два огненных шара прочертили в воздухе широкие дуги и взмыли к потолку. Удивительно: масло не выливалось, хотя Рамон всё быстрее и быстрее вращал руками. Огни кружились, сплетаясь и распадаясь. Временами они казались сплошной стеной пламени, временами – сотней или даже тысячей ярких точек, которые, словно рассерженный рой пчёл, с гудением летали по таверне. Рамон не танцевал, он парил в этом вихре огня, полностью подчинённом его воле. Масло полыхало так ярко, что, кроме него, уже ничего не было видно. Зал словно погрузился в полуночную тьму. И только Рамон разрывал её своим гудящим магическим пламенем.

Мальчик поднял руки высоко над головой. Сияющие шары сплелись в яркий огненный круг. Тот вращался и вращался, медленно опускаясь, выхватывая из темноты ближайшие столы, стулья, отбрасывая красные блики на лица посетителей, так и застывших над своими тарелками. И вдруг в этом кругу появилась Делия.

Девушка сбросила пёструю шаль, и та исчезла, упорхнув во тьму, как огромная ночная птица.

Делия высоко подняла руки. Металлические браслеты на её запястьях не издали ни звука. Они словно застыли в ожидании. Гудели огненные шары. По каменным плиткам шуршали стоптанные сандалии Рамона.

Эль Чало, почти невидимый в темноте, устроился на свободном стуле и положил на колени маленький барабанчик, похожий на высушенную тыкву. Пальцами правой руки вожак потёр небольшой серебряный медальон, который носил на шее. Кажется, он что-то ещё прошептал, но его слов не было слышно за гудением огня. Эль Чало поднял правую ладонь – и стукнул по барабанчику.

Тунк!

От звонкого щелчка вздрогнул воздух, и затрепетало пламя в огненном круге, созданном Рамоном. Делия замерла, выгнувшись, а затем устремилась вверх всем телом.

Тунк-тунк-тунк-тунк!

Эль Чало настукивал ритм. Казалось, это стук каблуков. Звук шагов кого-то опасного и невидимого. Кого-то, кто идёт по ночной испанской улице. Сначала – крадучись, но потом всё увереннее и увереннее. Барабан словно рассказывал историю этого невидимки. Здесь радость сменялась горечью, а победа – поражением. Вот вновь ему приходится красться. Барабан стучит едва слышно. Он говорит об изгое, который вынужден переезжать из города в город. И нигде ему нет места. А Делия подхватила этот ритм. Закружилась в танце. Её руки извивались, а браслеты звенели, вторя рассказу барабана.

Объятые пламенем шары чертили запутанный огненный узор. Блики и тени переплетались, пальцы Делии вычерчивали в дымном воздухе неведомые письмена. Юбка вздымалась и опадала тёмным ночным цветком, морским прибоем, весенним облаком. Делия танцевала так, будто вокруг был не каменный зал таверны, а бескрайнее поле под звёздным небом.

Стучал барабан, гудело пламя. Рамон вплетал огненное кружево в танец Делии. Он падал на колени и крутил огненные шары возле самого пола, а девушка перескакивала через них, отбрасывая на стены таверны гигантские тени. Рамон поднимал руки, устраивая арки из пламени и вихри огня. Он кружился и скакал, а стук барабана сплетался в бесконечную историю странника, одинокого кале, каким был и Эль Чало. И Рамон. И Делия.

Но вот барабан стих. Делия замерла в последнем движении, а масло в чашках Рамона выгорело до дна. Цепи всё ещё вращались, рассекая воздух, но огонь погас. И рассеянный деревянными ставнями дневной свет вновь заполнял зал, как морская вода заливает пляж во время прилива.

В таверне стояла такая тишина, что было слышно, как золотистые пылинки опускаются на пол. И вдруг тишину разорвал одинокий хлопок. Потом ещё. И ещё. Это Карабас, отбросив арбалет в сторону, усердно аплодировал.

– Браво!

– Браво! Браво! – закричали в зале.

Эль Чало отложил барабан и повернулся к Дуремару.

– Вот видишь, примо, я не хотел вас обидеть, когда говорил о декорациях. Просто кале это не нужно. Наши декорации – это городские улицы, трактиры и площади.

Дуремар только кивнул в ответ. Всё-таки он привык к спокойной работе: заполнению договоров и неспешной возне с монетами. А все эти нервные потрясения от угроз навахой до огненного выступления были для него чересчур. Но вожак кале, похоже, считал иначе.

– Рад, что тебе понравилось, – сказал Эль Чало и ласково взял под локоть помощника Карабаса. – Теперь поговорим о моём деловом предложении.

Дуремар отчаянно завертел головой. На такое развитие событий он совсем не рассчитывал. Но руководитель театра уже спешил к ним с распростёртыми объятиями.

– Дорогой коллега, должен признать свою ошибку. Вне всякого сомнения, народ кале – настоящие артисты. И я с радостью выслушаю ваши идеи.