Тяжёлая дубовая дверь таверны «Красный бык» с грохотом распахнулась, и наружу выскочили два длинноносых существа. У одного нос был деревянный, а у другого – бумажный. Буратино и Исабель играли в догонялки и со смехом бегали между оливковыми и апельсиновыми деревьями. А за ними торопливо шагала мама девочки, беспрерывно повторяя благодарности находчивому сеньору артисту.

Трещали цикады, светило солнце, и никто не замечал таинственного преследователя. Казалось, это всего лишь юркая тень. Она выскользнула вслед за Буратино из дверей таверны, пробралась вдоль каменной стены и притаилась за старой бочкой. Тень прижалась к рассохшимся доскам, стала совсем неприметной. Лишь два блестящих чёрных глаза могли бы её выдать. Но никто не оглядывался на бесполезную бочку. И не замечал, что эти глаза внимательно наблюдали за деревянным артистом.

Когда Буратино попрощался с Исабель и побежал к театральному фургону, тень метнулась в противоположную сторону. Она торопилась на окраину деревни, туда, где высилась заброшенная ветряная мельница. Шуршали по пыльной дороге стоптанные сандалии. Звякали металлические безделушки в многочисленных карманах жилетки. Сейчас, когда уже не нужно было скрываться, стало видно, что таинственный преследователь – это всего лишь мальчик. Худой и проворный, одетый в потёртую и слишком свободную рубаху, явно с плеча кого-то из взрослых.

Заброшенная мельница стояла на небольшом пригорке в отдалении от крестьянских домов. Она напоминала круглую крепостную башню. Только на самом верху у неё была не зубчатая каменная ограда, а тёмная коническая крыша, собранная из металлических листов. Огромные крылья мельницы перестали вращаться уже много лет назад. Теперь они только жалобно поскрипывали, словно внутри кто-то плакал, вспоминая былую весёлую и радостную работу.

Мальчик тихонько потянул на себя низкую входную дверь. Удивительно, но её старые петли не издали ни звука. Как будто некто специально их смазал совсем недавно.

Внутри было темно и пыльно. Большой пустой зал освещал лишь узкий луч света, пробивавшийся сквозь квадратное окошко под самой крышей. Мальчик остановился и принюхался. На мельнице едва заметно пахло фиалками. А это значит – дальше идти опасно. Мальчик потоптался на пороге и тихонько кашлянул.

– Входи, входи, я тебя вижу, – ответили из темноты. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой, напоминающей скрип ветки по стеклу.

– Сеньора, – мальчик кивнул на звук этого голоса. – Я с новостями. Про ту куклу. Из театра. Деревянного чико.

– Да? – холодно переспросили из темноты. – И что с ним? Ты уже поймал и принёс его?

– Нет, сеньора, как можно? – мальчик всплеснул руками. Его глаза уже привыкли к темноте, и теперь он различал фигуру у дальней стены. Она сидела в раскладном деревянном кресле. И если бы мальчик видел её в первый раз, то он бы поклялся, что в кресле расположился не человек, а бесплотный призрак!

Такой эффект производило странное сочетание тёмной одежды и белой фарфоровой маски. Казалось, бледное неживое лицо само собой висит в воздухе. Вот лицо немного качнулось, и солнечный блик пробежал по гладкой фарфоровой щеке. Таинственная женщина наклонилась чуть ближе к двери.

– Если ты не принёс куклу, то чего ты хочешь? Больше денег? – её голос шелестел всё так же негромко. И так же холодно-угрожающе.

– Но сеньора… – мальчик запнулся, не зная, как объясниться. Он одёрнул свою жилетку, как будто пытаясь таким образом придать себе то ли сообразительности, то ли решимости. – Деньги тут ни при чём. Кале[6] не станут похищать артиста. Оказывается, он совсем не кукла. Я был в таверне, когда он спорил с вожаком их театра. Этот чико сам по себе ходит, говорит и смеётся. Он деревянный, но… настоящий.

Бледное лицо вдруг взлетело вверх. Мальчик тут же замолчал. Женщина поднялась из кресла и стала медленно приближаться ко входной двери, постукивая чёрной тростью по каменному полу.

Туц.

Туц.

Туц.

– Ах вот как? «Артист», – в её голосе как будто бы скользнули нотки оживления. – Да ещё и настоящий.

– Да, сеньора, – кивнул мальчик. Сам не зная почему, он тихонько попятился к выходу. – И люди его любят. В таверне он сделал бумажную маску, и все ему хлопали.

– Да что ты об этом знаешь?! – резко прервала его женщина. Оказывается, она умела повышать голос. – Люди, – она вздохнула и вновь стала говорить тихо и холодно. – Они всегда кому-то хлопают. Сегодня обожают этого деревянного уродца, а вчера восхищались мной. Требовали больше зрелищ, больше огня… Но что же теперь? Эти, как ты их называешь, «люди» ненасытны. Им только и подавай новые развлечения, а старые они выбрасывают!

ТУЦ!

Она яростно стукнула тростью по полу. И вдруг замолкла. Металлический кончик трости оказался на границе узкого луча света – и стало видно, что по ней поднимается богомол. Он двигался медленно и уверенно, сильно раскачиваясь при каждом шаге. Пару передних шипастых лап богомол держал у груди, а двумя парами задних шагал по вертикальной трости так легко, словно ходить по вертикали – это естественное занятие для любого живого существа. Раскачается. Шагнёт. Раскачается. Шагнёт.

Наверное, он принял фарфоровую маску за огромную бабочку, поэтому теперь собирался схватить её и съесть.

– Как иронично, – едва слышно вздохнула женщина.

Она резко подняла правую руку и выхватила длинный клинок, спрятанный в трости. Ножны этого клинка, за которые всё ещё цеплялся богомол, оказались в её левой руке. Женщина крутанула запястьем – насекомое не удержалось и подлетело вверх. Сверкнула сталь в луче света. Богомол замер в своём падении. Он широко развёл в стороны передние лапы, как будто удивлялся: неужели такое возможно, просто так висишь в воздухе и не падаешь?

Женщина вытянула правую руку, поднося клинок с нанизанным на него насекомым поближе к лицу мальчика.

– Видишь? Только что он тоже был живой и настоящий. Но что бы с ним стало через день или через месяц? Может, его поймал бы хищник покрупнее. А может, раздавила бы крестьянская телега или на него наступил бы какой-нибудь мальчишка вроде тебя. Но я спасла его.

Она покачала клинком. Удивлённый, навечно застывший с растопыренными лапами богомол проплывал перед лицом мальчика то вправо, то влево.

– Теперь красота этого опасного насекомого сохранится навеки. Оно станет частью моей коллекции.

Женщина направилась обратно в тень, шурша чёрной тканью в такт шагам. Когда она дошла до кресла, в темноте звякнул металл, с шорохом открылся картонный коробок. Видимо, она убрала клинок в ножны и теперь упаковывала богомола.

Но вот женщина повернулась к мальчику, и белая маска вновь повисла над полом бесплотным призраком. За полосой света можно было разглядеть только гладкий фарфор и ничего больше.

– Я ценю твою заботу о моих делах, – прошелестел негромкий голос. – Ты наблюдательный и ответственный. Это достойно вознаграждения.

Дзыньк!

Она щелчком бросила ему золотую монету. Та вылетела из темноты, со звоном упала на пол, подскочила, снова упала и застряла между каменными плитками пола.

– Благодарю вас, сеньора! – мальчик подбежал к монете, потянул на себя, но не смог выдернуть. Тогда он достал из кармана жилетки складной нож и поддел блестящий жёлтый кругляш. Монета выскочила из щели, мальчик тут же накрыл её ладонью.

– Передай своему старшему, – произнёс негромкий голос, – что я удваиваю награду за эту деревянную куклу. Или артиста. Называй как хочешь. Раз публика его так любит, он станет главным украшением моей коллекции. Уникальной находкой, которой нет ни у кого больше.

– Но сеньора… Мы кале. И мы никогда…

– Ах, оставь эти глупости, – произнесла она холодно и негромко. – Вы кучка проходимцев, которым нужно золото. И вы его получите. Но для этого придётся поработать. Так что ступай.

Женщина взмахнула тростью, указывая на дверь. В темноте этого движения было почти не видно. Лишь металлический кончик тускло блеснул в солнечном свете.