Полицейская критика недоверчива по самой своей природе и всегда придирчиво изучает манеру изложения фактов, не принимая на веру никаких голословных свидетельств и подвергая сомнению все, с чем сталкивается, даже если у других читателей, с менее критическим взглядом, предложенная история никаких вопросов не вызывает.
Этот подход предполагает весьма внимательное отношение к тому, как ведется повествование об изучаемых «делах»: мы сразу берем за правило установку на сомнение во всех и во всем, тщательно проверяем каждое показание, анализируем личность свидетеля, обстоятельства, в которых оно произносится, и мотивы, заставившие человека высказаться. Иначе говоря, мы исходим из того, что многочисленные детали, которые в книгах подаются нам как достоверные факты, на самом деле, если приглядеться, являются лишь субъективными свидетельствами.
В этом смысле рассказы о приключениях Шерлока Холмса, особенно «Собака Баскервилей», отличаются любопытной особенностью: факты сообщает нам не автор и не всезнающий повествователь, доверять которому у читателя есть причины, а компаньон знаменитого сыщика — доктор Уотсон.
В этом нарративном приеме нет ничего нового: часто бывает, что рассказчиком назначается один из персонажей. Однако прием получает новое смысловое наполнение, если мы имеем дело с детективом, — ведь когда в тексте ведется расследование, любое высказывание должно восприниматься критически. И если посмотреть на повесть с этой точки зрения, получается, что «Собака Баскервилей» рассказывает не о событиях, случившихся на Девонширских болотах и не об их расследовании Шерлоком Холмсом. Книга рассказывает об этих фактах и о расследовании так, как их воспринимает доктор Уотсон.
Присутствие в тексте персонажа-посредника означает, что мы все время имеем дело не с чистыми фактами, а с преломлением их — возможно, субъективным — в сознании персонажа; он видит факты сквозь призму собственного восприятия, то есть все зависит от его ума, наблюдательности и памяти. Вся рассматриваемая повесть, включая окончательные выводы Холмса, является не чем иным, как мнением, хоть и исходящим от хорошо информированного и, по всей вероятности, надежного свидетеля. Тем не менее Уотсон, лично принимавший участие в деле, не может претендовать на объективное изложение событий.
Надо сказать, дело не упрощается от того, что наш персонаж-повествователь, и так вызывающий недоверие из-за своей субъективности, представлен в книге человеком недалеким. И автор явно потешался, показывая, насколько Уотсон не понимает событий, разыгрывавшихся вокруг него.
Для читателя не секрет, что Холмс невысокого мнения об интеллекте своего друга — сыщик высказывается на эту тему неоднократно и в разных рассказах. В начале нашей книги он тоже это повторяет — в диалоге, который компаньоны ведут перед первым появлением доктора Мортимера. Спросив Уотсона о том, на какие размышления его наводит трость их клиента и выслушав его догадки, Холмс отвечает на них так:
— Уотсон, вы превзошли самого себя! — сказал Холмс, откидываясь на спинку стула и закуривая сигарету. — Я не могу не отметить, что, описывая со свойственной вам любезностью мои скромные заслуги, вы обычно преуменьшаете свои собственные возможности. Если от вас самого не исходит яркое сияние, то вы, во всяком случае, являетесь проводником света. Мало ли таких людей, которые, не блистая талантом, все же обладают недюжинной способностью зажигать его в других! Я у вас в неоплатном долгу, друг мой.
Уотсон обрадовался было этим нежданным похвалам, ведь знаменитый сыщик обычно обходился с ним строже:
Я впервые услышал от Холмса такое признание и должен сказать, что его слова доставили мне огромное удовольствие, ибо равнодушие этого человека к моему восхищению им и ко всем моим попыткам предать гласности метод его работы не раз ущемляло мое самолюбие. Кроме того, я был горд тем, что мне удалось не только овладеть методом Холмса, но и применить его на деле и заслужить этим похвалу моего друга.
Но радоваться Уотсону рано: когда Холмс благодарит доктора за то, что его выводы служат ему хорошим стимулом, тот быстро понимает, к чему идет дело:
Холмс взял палку у меня из рук и несколько минут разглядывал ее невооруженным глазом. Потом, явно заинтересовавшись чем-то, отложил сигарету в сторону, подошел к окну и снова стал осматривать палку, но уже через увеличительное стекло.
— Не бог весть что, но все же любопытно, — сказал он, возвращаясь на свое излюбленное место в углу дивана. — Кое-какие данные здесь, безусловно, есть, они и послужат нам основой для некоторых умозаключений.
— Неужели от меня что-нибудь ускользнуло? — спросил я не без чувства самодовольства. — Надеюсь, я ничего серьезного не упустил?
— Увы, дорогой мой Уотсон, большая часть ваших выводов ошибочна. Когда я сказал, что вы служите для меня хорошим стимулом, это, откровенно говоря, следовало понимать так: ваши промахи иногда помогают мне выйти на правильный путь.
Благодарить компаньона за то, что своими бессчетными промахами он помогает приблизиться к истине, — честно говоря, сомнительный комплимент. А ведь это и стоит за характеристикой «проводник света», которую Холмс дает Уотсону. Его способность «стимулировать» размышления Холмса напрямую связана с его собственным глубоким непониманием того, что происходит вокруг.
Тем не менее трудно не согласиться с Холмсом, если присмотреться к тому, как Уотсон в этой повести ведет расследование. Он приходит к ошибочным заключениям не только о трости доктора Мортимера, он вообще ничего не понимает в происходящем, по крайней мере — если смотреть глазами Холмса.
Конечно, Уотсон вместе с сэром Генри выясняют-таки причины таинственного поведения Бэрриморов и узнают, что связывает семью дворецкого с каторжником Селденом. Но этот успех, который объясняется в обшем-то собственным признанием Бэрримора, — в числе немногих моментов книги, когда Уотсон оказывается прав; в основном же он попадает пальцем в небо.
Так, он не в состоянии самостоятельно разгадать, что за таинственный персонаж скрывается на болотах, — хотя это его друг Холмс: доктор прибегает к помощи Френкленда, а потом, напав на след незнакомца, выдает себя, прежде чем догадывается, с кем имеет дело, — бросает на видном месте окурок.
Еще Уотсон не в силах разобраться в отношениях, связывающих жителей этой местности. Он не понимает, что Стэплтоны — супружеская пара, что натуралист крутит роман с Лорой Лайонс, а сам состоит в родстве с семейством Баскервилей.
Уотсон не просто ничего не понимает в делах, которые вокруг него творятся, — он проявляет преступную невнимательность, которая могла стоить жизни Генри Баскервилю. Ведь именно в тот момент, когда он перестал присматривать за баронетом, Генри мог подвергнуться нападению гигантского пса — по крайней мере, так считает Холмс; животное в итоге нападает не на баронета, а на Селдена лишь из-за того, что его сбил с толку запах одежды Баскервиля.
Итак, Уотсон все время, мягко говоря, не совсем правильно понимает происходящее, а значит, читателю предлагается текст, ключевая черта которого (правда, она выявится только в конце книги) — недальновидность повествователя[17]. Уотсон заблуждается и одно за другим скармливает читателю недостоверные свидетельства — следовательно, трудно полностью доверять и его окончательной версии, в которой он с готовностью принимает на веру выводы, сделанные его другом-сыщиком.
Вопрос о надежности повествователя в «Собаке Баскервилей» встает особенно остро потому, что Уотсон часто передает слово другим персонажам — которые, в свою очередь, становятся повествователями, — перекладывая на них и ответственность за изложение событий. Их показания, однако, не всегда можно проверить, даже если об истинности сказанного свидетельствуют какие-то дополнительные факты.
Один из самых характерных примеров такой передачи полномочий — рассказ доктора Мортимера в начале повести. Очевидно, что доктор — не единственный, кто видел тело Чарльза Баскервиля, но только он заметил неподалеку от трупа собачьи следы, на которые, что любопытно, не счел нужным обратить внимание полицейских:
Судя по тому, как дрожал голос у доктора, он сам был глубоко взволнован своим рассказом. Холмс подался всем телом вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, колючие искорки — верный признак проснувшегося интереса.
— Вы сами их видели?
— Точно так же, как вижу вас.
— И ничего об этом не сказали!
— А зачем?
— Неужели, кроме вас, их никто не видел?
— Они были шагах в тридцати от тела, и на них, вероятно, просто не обратили внимания. Я бы сам ничего не заметил, если б не вспомнил легенду.
Дальше роль повествователя, которую Мортимер исполнял на протяжении нескольких страниц, переходит к другим персонажам. Но его рассказ сыграл определяющую роль в расследовании, потому что именно Мортимер выдвинул гипотезу о причастности собаки к делу и вообще мысль об убийстве. И все расследование Холмса, включая выводы, к которым он приходит, опирается на достоверность этого ключевого свидетельства. Допустим, Мортимер по той или иной причине дал неточные сведения — например, приняв за следы собаки отпечатки лап другого животного, — тогда вся версия, выстроенная нашим сыщиком, рушится. Это еще одна демонстрация того, как важно не упускать из виду, что мы имеем дело с субъективными свидетельствами.
Проблема состоит в том, что сомнения относительно достоверности слов доктора Мортимера в такой же мере касаются и других персонажей этого дела, каждый из которых в какой-то момент рассказывает свою часть истории, за исключением Селдена — его, что немаловажно, мы ни разу не слышим, — да еще собаки.
Так, мы вынуждены верить на слово Генри Баскервилю, когда он рассказывает о своей жизни до приезда в Девоншир, чете Бэрриморов с их историей о Селдене, супругам Стэплтонам, поведавшим историю своей жизни до приезда на Дартмурские болота, рассказу Лоры Лайонс о том, как она назначила встречу Чарльзу Баскервилю, и, наконец, Френкленду, который объяснил, почему отказывается общаться с Лорой.
Впрочем, рассказы самого Шерлока Холмса тоже не следовало бы слепо принимать на веру, если учесть, сколько раз (мы сами это видели) он совершал ошибки, в том числе и в этой повести. О правдивости слов сыщика можно судить по его отговорке о неких делах, которые он якобы должен закончить в Лондоне, пока его друг в одиночку будет охранять Генри Баскервиля. В общем, непонятно, почему к высказываниям сыщика, в отличие от остальных персонажей, следует относиться с особым доверием.
Как бы ни был Шерлок Холмс умен и каких бы успехов ни добился в некоторых своих расследованиях, он остается просто персонажем, таким же, как и остальные. Его представление о подоплеке свершившихся событий — в том виде, в каком оно подано нам в конце повести, — просто одна из возможных точек зрения, бесспорно, интересная, ведь сыщик сам вел расследование, но она не исключает существования других, не менее правдоподобных версий.
Передача Уотсоном роли повествователя другим персонажам не снимает с него ответственности, поскольку каждое из свидетельств пересказывается и, конечно, осмысляется самим доктором. Однако вследствие этого еще больше снижается достоверность показаний Уотсона, и наше доверие к его словам тает.
В итоге читатель, которому захочется составить собственное представление об этом деле, располагает целым букетом субъективных свидетельств — можно предположить, что некоторые из них намеренно искажают факты, — «профильтрованных» на заключительном этапе главным повествователем, то есть Уотсоном, чьему мнению мы с самого начала не слишком доверяем. Изучая это мозаичное повествование, прямо скажем, нелегко поверить расхожему объяснению трагических событий, обагривших кровью болота Девоншира, тем более что оно предложено больше века назад и очевидно идет вразрез со здравым смыслом.