Образ пса, созданный в «Собаке Баскервилей» и усиленный кинематографическими вариациями этого сюжета (а они все берут за основу общепринятую версию событий), — почти из области фантастики: чудовище, сеющее ужас на английских болотах, монстр, который нападает на своих жертв и безжалостно их убивает, если, конечно, они сами не успели еще умереть от страха.
Полицейская критика, подозрительная по самой своей природе, не может безоговорочно принять настолько упрощенное видение событий. И если само существование собаки внушительных размеров подтверждается последней сценой повести, где присутствуют несколько свидетелей, то ее ответственность за смерть людей далеко не так очевидна, как это представляется Холмсу. Внимательное изучение трех сцен, в которых собака, предположительно, совершает убийства, дает нам все основания для неуверенности.
Рассмотрим последовательно каждую из этих сцен и постараемся учитывать только факты, не подпадая под влияние фантастической атмосферы, в которую нас погружают.
Изучение обстоятельств смерти Чарльза Баскервиля дает повод предположить, что поблизости от места его гибели действительно присутствовала собака больших размеров. Это предположение опирается лишь на свидетельство доктора Мортимера, но все же собака появляется собственной персоной в последней сцене повести. Так что допущение того, что она могла явиться также и на место гибели сэра Чарльза, не так уж неправдоподобно. Но достаточно ли одного факта ее присутствия в тисовой аллее, чтобы назвать животное убийцей или сообщником убийства?
Если только мы не исходим из предпосылки, что любой крупный пес является потенциальным убийцей, придется признать, что доказательства вины этого животного весьма зыбки, поскольку все, чем мы располагаем, — это следы. Но главная проблема в том, что версия, предложенная доктором Мортимером и поддержанная Холмсом, грешит множеством нестыковок. Их вполне достаточно, чтобы ее отбросить.
Эти нестыковки обусловлены сложностью задачи, которую поставил перед собой Холмс, — соединить два противоречивых факта: присутствие собаки и отсутствие агрессии с ее стороны. Ведь на теле жертвы нет никаких следов нападения, никаких укусов, что довольно необычно, если считать, что животное привели на аллею с преступными целями.
Решая эту проблему, Холмс выдвигает как незыблемый постулат догадку, что, если при виде пса Чарльз Баскервиль умер от страха, пес уже не приближался к нему, поскольку собаки не едят мертвецов. Это странное утверждение не сочетается ни с реальными сведениями о повадках животных, ни с примерами из литературы, где, возьмите хоть сон Гофолии у Расина[18], хоть повесть «Месть женщины» Барбе д’Оревильи[19], описываются собаки, пожирающие трупы без малейших колебаний.
Но мы не можем отбрасывать без веских причин ни одну гипотезу; давайте предположим, что именно эта собака любит только живую плоть. Тут мы столкнемся с самой заметной нестыковкой в книге, граничащей с нарушением законов природы. Речь идет о скорости развития событий. Собака находилась, судя по следам, метрах в двадцати от баронета, и, следовательно, если бы она помчалась во всю прыть, то добралась бы до своей жертвы в мгновение ока. Как же вообразить себе, что за этот кратчайший промежуток времени у Баскервиля случается сердечный приступ, от которого он тут же успевает умереть, а собака диагностирует это на расстоянии с такой точностью, что решает, в силу своих пищевых пристрастий, срочно остановиться, даже не добежав до тела?
Как мы увидим дальше, тот факт, что собака сперва бросилась на Баскервиля, а потом резко остановилась, можно объяснить куда проще, чем это делает Холмс. Но сыщик до такой степени проникся версией об убийце с собакой, что никаких других достойных внимания гипотез у него уже не возникает, — они просто не могут пробиться через этот заслон.
Фантастическая версия об убийце с собакой занимает в воображении Холмса столь значимое место, что может работать вообще без участия собаки. Так, например, происходит после гибели Селдена.
Беглый каторжник, который живет на болотах, опасаясь, что его схватят давно ведущие на него охоту полиция или военные, как-то туманной ночью падает с обрыва и разбивается. В этом нет ничего необычного, но Холмс и здесь почему-то подозревает участие собаки.
Действительно, перед тем как Холмс и Уотсон обнаружили его тело, они слышали со стороны болот крики и собачий лай. Но крики несложно объяснить тем, что Селден, падая, ухватился за что-нибудь, вроде кустика или камня, и позвал на помощь. А лай в сельской местности можно услышать довольно часто, об этом в повести упоминается неоднократно.
Вразрез с постулатом о зловещей роли собаки в этой трагедии идет, прежде всего, отсутствие улик: нет ни укусов на теле Селдена, ни следов вокруг. А ведь на болоте, возле каменистого откоса, откуда упал Селден, следы огромного зверя должны были бы читаться без всяких проблем.
А следующая нестыковка вообще делает маловероятной версию о собаке как причине гибели каторжника. Сразу после того, как Холмс и Уотсон нашли труп, к ним присоединяется Стэплтон, тоже услышавший крики. Если это он спустил пса на Селдена, то теперь животное должно было бы находиться с ним или где-то поблизости, а это не так. Спрашивается, куда же Стэплтон спрятал собаку?
В ответственность собаки за смерть Селдена так трудно поверить, что сам Холмс убеждает Уотсона пока не предавать эту версию огласке. Напомнив сперва, что связь гибели Чарльза Баскервиля с нападением собаки не доказана, он говорит, что и в случае с Селденом у них нет улик:
— Ну а сегодняшняя ночь?
— Она ничего особенного не дала. Прямой связи между собакой и гибелью каторжника все-таки нет. Никто этой собаки не видел. Правда, мы ее слышали, но у нас нет доказательств, что она гналась за каторжником. Полное отсутствие мотивировки! Нет, друг мой, факт остается фактом: состава преступления мы установить не можем…
Уотсон, пытаясь поддержать друга, утверждает, что состав преступления налицо, а Холмс в каком-то внезапном просветлении отвечает:
— Ничего подобного! Все это одни догадки и предположения. Нас поднимут на смех в суде, если мы явимся туда с такой фантастической историей и подкрепим ее такими уликами.
Однако, если собака и не повинна в двух первых убийствах, вряд ли можно сказать то же самое о третьем покушении, когда пес кидается на Генри Баскервиля. На глазах у читателя действительно происходит нападение, причем жестокое, и целью его, вполне возможно, было убийство: собака бросается на сэра Генри, сбивает с ног и вцепляется ему зубами в горло. И здесь дать событиям иное толкование — сложнее, потому что, в отличие от предыдущих сцен, эта разыгрывается в присутствии нескольких свидетелей.
Если же мы и в этом случае постараемся увидеть события не глазами Уотсона, который разделяет фантазии Холмса об убийце с собакой, то все выглядит чуть сложнее. И правда, огромная собака, страшная на вид, поскольку покрыта фосфором, бежит в ту же сторону, куда уходит Генри Баскервиль, и нападает на него.
Однако, каким бы ужасным ни выглядело это животное, сначала оно не проявляет агрессии и просто бежит по тропинке. Пес впадает в бешенство только после того, как Холмс и Уотсон его ранят:
Чудовище неслось по тропинке огромными прыжками, принюхиваясь к следам нашего друга. Мы опомнились лишь после того, как оно промчалось мимо. Тогда и я и Холмс выстрелили одновременно, и раздавшийся вслед за этим оглушительный рев убедил нас, что по меньшей мере одна из пуль попала в цель. Но собака не остановилась и продолжала мчаться вперед. Мы видели, как сэр Генри оглянулся, мертвенно-бледный при свете луны, поднял в ужасе руки и замер в этой беспомощной позе, не сводя глаз с чудовища, которое настигало его.
После внимательного изучения свидетельства Уотсона — а ведь доктора трудно заподозрить в симпатии к этой зверюге, которую он заранее считает виновной, — не остается никаких сомнений в последовательности развития событий. Собака не проявляла агрессии до того, как в нее выпустили несколько пуль, и только после выстрелов она бросается на баронета.
И хотя уверенности тут быть не может, логика требует признать, что выстрелы не были реакцией на нападение собаки, а спровоцировали его, и вряд ли она стала бы нападать, если бы не стрельба. И можно ли вменить в вину раненому животному то, что оно в бешенстве бросается на одного из людей, проявивших враждебность?
Но есть тут и более важный момент, чем сомнения в версии нападения. Если внимательно перечитать свидетельство Уотсона, становится видно, как фантазия об убийце с собакой неуловимо воздействует на повествование, а возможно, и на сами события.
Еще до появления пса эта идея вплетена в ткань рассказа, где мельчайшие факты мгновенно подверстываются под стандарты фантастической литературы, — как это происходит, наглядно показывает сцена ожидания:
— Тсс! — шепнул Холмс и щелкнул курком. — Смотрите! Вот она!
В самой гуще подползающего к нам тумана послышался мерный, дробный топот. Белая стена была от нас уже ярдах в пятидесяти, и мы трое вперили в нее взгляд, не зная, какое чудовище появится оттуда. Стоя рядом с Холмсом, я мельком взглянул ему в лицо — бледное, взволнованное, с горящими при лунном свете глазами. И вдруг оно преобразилось: взгляд стал сосредоточен и суров, рот приоткрылся от изумления.
Трое мужчин, хотя они пока вообще ничего не увидели, находятся в таком возбужденном состоянии («мы трое вперили в нее взгляд, не зная, какое чудовище появится оттуда», «<лицо> бледное, взволнованное, с горящими при лунном свете глазами»), что, попади в их поле зрения что угодно, это непременно покажется им ужасным — настолько они погружены в мир сверхъестественного, который определяет и выстраивает их восприятие.
И неудивительно, что при таком настрое собака представляется им чудовищем:
В ту же секунду Лестрейд вскрикнул от ужаса и упал ничком на землю. Я выпрямился и, почти парализованный тем зрелищем, которое явилось моим глазам, потянулся ослабевшей рукой к револьверу.
Сила страха столь велика, что собака в глазах Уотсона превращается в какое-то мифологическое чудовище, явившееся прямиком из ада:
Это была собака, огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще никто из нас, смертных, не видывал. Из ее отверстой пасти вырывалось пламя, глаза метали искры, по морде и загривку переливался мерцающий огонь. Ни в чьем воспаленном мозгу не могло бы возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это адское существо, выскочившее на нас из тумана.
Если не поддаваться настрою Уотсона и не воспринимать пса через призму фантастической литературы и ассоциаций из мифологии, по факту останется следующее: Холмс и Уотсон видят огромную собаку, покрытую фосфором, бегущую по болоту. Это, конечно, нуждается в разъяснениях, но не должно автоматически приводить к заключению, что мы перенеслись в преисподнюю.
Фантастическое преображение мира, доведенное до апогея в финальной сцене, происходит уже и в двух первых «нападениях» собаки. Оно, очевидно, затрагивает и рассказы доктора Мортимера, который во время лондонской встречи с Холмсом и Уотсоном, передавая слова очевидцев, описывает пса как «некое странное существо, в точности соответствующее описаниям баскервильского демона и не похожее ни на какое другое животное, известное науке. Все видевшие его утверждали в один голос: это страшный светящийся призрак непомерной величины».
Во время гибели Селдена собаку, разумеется, никто не видит, однако Холмс и Уотсон домысливают ее присутствие по звукам, которые слышатся со стороны болота, — хотя никакой уверенности по поводу их источника нет, как и достаточных оснований связывать их именно с устрашающим образом нашего пса:
Мучительный крик снова пронесся в безмолвной ночи, но теперь он был еще ближе, еще громче. И к нему примешивались какие-то другие звуки — глухое низкое рычание, напоминающее чем-то непрестанный рокот моря.
— Это собака! — крикнул Холмс. — Бежим, Уотсон, бежим! Боже мой! Только бы не опоздать!
Заметим, что эта особенность, доходящая чуть ли не до уровня карикатуры в случае с собакой, характерна для всего повествования Уотсона, который заимствует трафаретные ходы из фантастических рассказов и через этот фильтр, как сквозь специальные очки, воспринимает реальность.
Немудрено, что Уотсон поддается искушению видеть во всем сверхъестественное, ведь даже сам Холмс, хоть и заявляет, будто не воспринимает семейное предание Баскервилей всерьез, очень быстро оказывается одураченным. Конечно, сыщик не верит гипотезе о собаке-призраке, кочующей из века в век, но охотно принимает более современную версию предания, в которой животное служит интересам преступника.
Любопытно, какие слова подбирает Холмс, когда в самом начале повести излагает Уотсону суть дела, — уже намечая ту версию, которую предложит в конце. Он обзавелся подробной картой Девоншира и описывает другу эти места в таких выражениях:
Вот эта маленькая группа строений — та самая деревушка Гримпен, где находится штаб-квартира нашего друга, доктора Мортимера. Как видите, на пять миль в окружности жилье встречается очень редко. Вот это Лефтер-холл, о котором упоминал доктор. Здесь, по-видимому, стоит дом натуралиста Стэплтона, если я правильно запомнил его фамилию. Вот это — две фермы: «Каменные столбы» и «Гнилое болото». В четырнадцати милях от них — принстаунская каторжная тюрьма. А между этими отдельными точками и вокруг них расстилаются унылые, лишенные признаков жизни болота. Вот вам сцена, на которой разыгралась эта трагедия, и, может быть, разыграется еще раз с нашей помощью.
Описание, с одной стороны, объективно, поскольку оно основано на изучении карты, но, с другой стороны, рассказчик уже придает ему мистические черты и погружает нас в атмосферу, подходящую для мрачных драм или таинственных преступлений («Между этими островками и вокруг них расстилаются унылые, зловещие, необитаемые болота»[20]).
Такая же еле заметная трансформация реальности происходит и в первой реконструкции обстоятельств смерти Чарльза Баскервиля, которую предлагает Холмс:
— Зачем Баскервилю могло понадобиться идти по аллее на цыпочках?
— Тогда как вы это объясняете?
— Сэр Чарльз бежал, Ватсон. Бежал сломя голову, спасая жизнь. Потом его сердце не выдержало, и он упал на землю лицом вниз.
— Отчего же он бежал?
— В этом-то и вопрос. Кое-что указывает на то, что он был напуган до полусмерти еще до того, как побежал.
Здесь тоже выбор слов («Бежал сломя голову, спасая жизнь», «был напуган до полусмерти») и даже строение фраз (задыхающийся повтор «…бежал <…>. Бежал…»), и вообще весь стиль этой зарисовки таковы, что рассказ о смерти Чарльза Баскервиля переносится в область фантастической литературы.
Точка зрения, сложившаяся в начале расследования, проявляется по ходу повести и дальше, когда Уотсон под влиянием Холмса продолжает оценивать «факты», исходя из предварительной гипотезы, и перенимает тревогу главного свидетеля, доктора Мортимера. Тон задается первым отчетом, который Уотсон отправляет Холмсу:
По моим предыдущим письмам и телеграммам вы знаете все, что произошло за последнее время в этом самом глухом уголке мира. Чем дольше живешь здесь, тем больше и больше начинает въедаться тебе в душу унылость этих болот, этих необъятных просторов, впрочем не лишенных даже какой-то мрачной прелести. Стоит мне только выйти на них, и я чувствую, что современная Англия остается где-то позади, а вместо нее видишь вокруг лишь следы жилья и трудов доисторического человека. Это давно исчезнувшее племя напоминает о себе повсюду — вот его пещеры, вот могилы, вот огромные каменные глыбы, оставшиеся там, где, по-видимому, были его капища. Глядя на иссеченные примитивным орудием склоны холмов, на которых темнеют эти пещеры, забываешь, в каком веке живешь, и, если бы вдруг под низким сводом одной из них появилось одетое в звериную шкуру волосатое существо и вложило бы в лук стрелу с кремневым наконечником, вы почувствовали бы, что его присутствие здесь более уместно, чем ваше.
Уотсон поддается тревоге Холмса не только, когда пишет для друга-сыщика отчеты, но и в собственных заметках, о чем свидетельствуют записи в его дневнике:
16 октября. Туманный серый день, моросит дождь. Над Баскервиль-холлом низко нависли тучи; время от времени гряда их редеет, и тогда сквозь просветы вдали виднеются мрачные просторы торфяных болот, на которых поблескивают серебром склоны холмов и мокрые валуны. И дома и под открытым небом — всюду одинаково тоскливо. После пережитого ночью баронет находится в мрачном настроении. Я сам ощущаю какую-то тяжесть на сердце, и меня гнетет предчувствие неминуемой беды — предчувствие тем более страшное, что объяснить его я не в силах.
И неудивительно, что наши следователи, позволив себе проникнуться этой атмосферой сверхъестественного и порядком напуганные, не сумели установить истину, ведь для этого им пришлось бы очистить свое восприятие от налета банальности, который мешает подступиться к сути вещей.
Получается, что образ роковой собаки и фантазии, возникшие благодаря ему, являются в повести лишь видимой, «надводной» частью более серьезного искажения всего повествования. Это искажение связано с внедрением в текст деталей из жанра фантастики, влияние которого, пусть даже Холмс и Уотсон ему сопротивляются, заставляет компаньонов напрочь утратить здравый смысл; а между тем они надеются противостоять любым иллюзиям и обманам.
Конечно, доказать неверность холмсовской версии о троекратном нападении собаки невозможно. Однако трудно не заметить, что те три сцены, в которых фигурирует животное — не важно, со свидетелями, как в третий раз, или, напротив, без таковых, — до такой степени насыщены шаблонными фантастическими ходами, что человеку рациональному трудно понять, какие же события произошли на Девонширских болотах на самом деле.