Хотя метод Холмса и считается строгой научной процедурой и ему доверяют до такой степени, что в некоторых полицейских школах отдельные его части включены в программу, все же он далеко не всегда приводит к предсказуемым результатам. Объективное рассмотрение того, как метод работал во всех случаях, когда детектив к нему прибегал, приводит к неоднозначным выводам, и они не очень-то согласуются с представлением о неизменном успехе в расследованиях, который традиционно приписывается Шерлоку Холмсу, и с самодовольством, свойственным этому герою.
Видимо, не так уж безобидно то, что недостатки холмсовского метода наглядно проявляются уже в самом начале повести, в прологе, во время первой встречи с доктором Мортимером. Он заходил к сыщику накануне, когда того не было дома, и забыл свою трость. В ожидании следующего визита этого пока неведомого им клиента, Холмс и Уотсон развлечения ради пробуют свой метод расследования на случайно попавшем в их руки предмете.
Для начала Уотсон делает множество выводов из тех особенностей, которые он заметил в этой трости. Из надписи на ней он заключает, что ее подарили врачу и что он среднего возраста, а по ее состоянию определяет, что врач работает в сельской местности, поскольку ходит к больным пешком. Аббревиатура в надписи наводит его на мысль, что этот подарок был преподнесен членами местного охотничьего клуба.
Холмс иронически поздравляет Уотсона и хвалит его таланты, а потом констатирует, что в большинстве умозаключений его друг ошибся. Он соглашается, что их посетитель наверняка сельский врач и много ходит пешком, но остальные выводы Уотсона отвергает. Так, по его мнению, подарок мог с большей вероятностью быть вручен доктору в лечебнице, а не членами охотничьего клуба, и еще, поскольку этот человек уехал в провинцию, где практиковать менее престижно, логично предположить, что это молодой врач.
Но Холмс, не согласный с умозаключениями Уотсона, тоже ошибается в выводах, по крайней мере в одном пункте. Доктор Мортимер оставил лечебницу не потому, что решил заняться частной практикой в сельской местности, а потому, что женился, — и это обстоятельство заставляет сыщика в самом начале книги признать свою ошибку:
Войдя в комнату, наш гость тотчас же увидел палку в руках Холмса и с радостным возгласом потянулся за ней.
— Какое счастье! А я никак не мог вспомнить, где я ее оставил, здесь или в пароходной компании. Потерять такую вещь! Это было бы просто ужасно!
— Подарок? — спросил Холмс.
— Да, сэр.
— От Чаринг-Кросской лечебницы?
— Да, от тамошних друзей ко дню моей свадьбы.
— Ай-ай, как это скверно! — сказал Холмс, покачивая головой.
Доктор Мортимер изумленно заморгал глазами.
— А что же тут скверного?
— Только то, что вы нарушили ход наших умозаключений. Значит, подарок был свадебный.
— Да, сэр. Я женился и оставил лечебницу, а вместе с ней и все надежды на должность консультанта. Надо было обзаводиться собственным домом.
— Ну, вот видите, мы не так уж сильно ошиблись, — сказал Холмс.
К сожалению, ошибка Холмса в указании причин, по которым доктор Мортимер оставил лечебницу в Лондоне, — не единственная его ошибка в этой повести.
Остальные промахи имеют гораздо более серьезные последствия. Например, если верить в виновность Стэплтона, можно только поражаться тому, что Холмс вовсе не торопится задерживать подозреваемого и дает ему возможность совершить новое убийство. Стоя возле трупа Селдена, которого Холмс (еще одна ошибка!) принимает за Генри Баскервиля, Уотсон корит себя за то, что оставил в одиночестве человека, которого сам вызвался защищать, а сыщик принимает вину за эту неосмотрительность на себя (и не без оснований):
Моя вина больше, Уотсон. Я пожертвовал жизнью клиента только ради того, чтобы подытожить, так сказать, закруглить, это дело. Я не помню другого такого удара за всю свою практику. Но кто мог знать, кто мог знать, что, несмотря на все мои предостережения, он рискнет выйти один на болота!
Ошибка Холмса в выявлении убийцы — ее мы покажем дальше — не снимает с него ответственности за легкомыслие, в котором он себя обвиняет. Пусть даже это ошибка другого рода, ведь она не связана с логическими умозаключениями, но в ней повинно плохое понимание психологии преступника. Этот факт свидетельствует, очевидно, не в пользу нашего сыщика.
Так Холмс в первый раз оказался не в состоянии защитить Баскервиля, но эта же ситуация повторяется в финальной сцене, когда он подвергает своего подопечного огромному риску, — ведь собака, без преувеличения, едва не загрызла сэра Генри. И хотя эта ошибка, строго говоря, тоже не связана с анализом и логическими заключениями, Холмс снова демонстрирует, что ему трудно владеть ситуацией и согласовывать с ней свои действия.
Подобные оплошности не удивляют читателя. Во всех шестидесяти произведениях «холмсовского цикла» можно найти бесконечное множество ошибок, которые вскрывают недостатки описанного метода и заставляют усомниться в его непогрешимости. Это промахи двух типов: где-то Холмс ошибается в выводах или неверно действует, а где-то просто не находит разгадки.
Возьмем для примера один из первых рассказов цикла о Холмсе, «Скандал в Богемии»: сыщик терпит сокрушительное поражение и позволяет собой манипулировать[7]. В «Пальце инженера» преступник остается ненайденным. Холмс демонстрирует небрежность в «Пяти апельсиновых косточках» и «Знатном холостяке», где он дает убийцам совершить преступление и скрыться. В «Одинокой велосипедистке» и «Греке-переводчике» ему не удается препятствовать похищению людей. В «Знатном клиенте» он не смог предотвратить нападение на самого себя и не помешал обезобразить лицо преступника, а в «Происшествии на вилле „Три конька“» Холмс не предугадал ни финального ограбления, ни уничтожения рукописи.
К этим тактическим ошибкам придется прибавить и множество ошибочных умозаключений. В конце «Пестрой ленты» Холмс признает, что его первое представление об этом деле было «совершенно ошибочным», а в заключении «Львиной гривы», где он находит виновника лишь благодаря прочитанной книге, констатирует, что «был слишком медлителен и вел себя, как дилетант». В «Человеке с рассеченной губой» он ошибочно объявляет жене о гибели мужа. В рассказе «Чертежи Брюса-Партинггона» в мышеловке оказывается вовсе не тот, кого поджидал Холмс. В «Исчезновении леди Френсис Карфэкс» он вскрывает гроб, но в нем оказывается вовсе не та дама, которую он ищет, и сыщик говорит о «временном затмении, которое может поразить даже самый трезвый ум». В «Пропавшем регбисте» он попадает пальцем в небо, а в рассказе «Желтое лицо» ошибается во всем, с самого начала и до конца, так что даже предлагает напоминать ему об этом деле как о примере неудачного расследования[8].
Мысль о том, что даже Шерлоку Холмсу случается совершать ошибки[9], приводит нас к выводу, что не существует идеального метода, чтобы отличать ложь от истины, следовательно, истина оказывается чем-то ненадежным и неочевидным. Если человек, чья правота не вызывает сомнений, способен ошибаться, значит, даже в тех случаях, когда, по его мнению. он уже исправил ошибки в своих рассуждениях, он вполне мог заблуждаться снова, и тогда все результаты его расследований представляются сомнительными.
Ошибки Холмса уже сами по себе внушают некоторую неуверенность в его методе, к тому же имеются дела, которые вообще остались нераскрытыми — частично или даже полностью. Заданные в них загадки неразрешимы в том смысле, что они не имеют однозначного решения, а ведут к многочисленным допустимым гипотезам. Например, в конце «Семейного ритуала» Холмс признает, что один важный вопрос в этом деле никогда не будет прояснен. То же происходит и в финале «Подрядчика из Норвуда», где наши детективы оказываются не в состоянии истолковать важную улику, в «Пляшущих человечках», где остаются сомнения по поводу того, кто, собственно, стрелял, или в «Шести Наполеонах», где непонятно, как именно к преступнику попала жемчужина.
В других случаях неопределенность остается не в отдельных вопросах, касающихся схемы преступления, а в отношении всей схемы: Холмс предлагает правдоподобную версию, но возможны и другие гипотезы. Так, в «Подрядчике из Норвуда» детектив сам свидетельствует, что можно придумать множество версий, объясняющих известные ему факты. В «Черном Питере» он тоже рассматривает различные гипотезы, с удовольствием играет с ними и только потом выбирает наиболее подходящую[10].
На самом деле нет ничего удивительного в такой неопределенности версий преступления. Ведь, по сути, три составных элемента холмсовского метода дают возможность получить куда более многочисленный набор убедительных выводов, чем это делает наш сыщик.
Первая составляющая метода — способ сбора улик. Перечень улик, привлекаемых Холмсом к делу, сильно зависит от причин их отбора — нельзя сказать, что это объективный процесс, на котором потом может надежно основываться дедукция. Чтобы некий знак был признан уликой, его нужно сначала отобрать из бесконечного множества знаков, потенциально важных. И объявление каких-то из них важными — не бесспорная истина, а результат процесса отбора и называния.
Это отчетливо видно на примере главной улики, о которой доктор Мортимер рассказывает Холмсу во время их первой встречи, — следов огромной собаки, на проигнорированных полицейскими:
Признаюсь, что при этих словах мороз пробежал у меня по коже. Судя по тому, как дрожал голос у доктора, он сам был глубоко взволнован своим рассказом. Холмс подался всем телом вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, колючие искорки — верный признак проснувшегося интереса.
— Вы сами их видели?
— Точно так же, как вижу вас.
— И ничего об этом не сказали!
— А зачем?
— Неужели, кроме вас, их никто не видел?
— Они были шагах в тридцати от тела, и на них, вероятно, просто не обратили внимания. Я бы сам ничего не заметил, если б не вспомнил легенду.
Получается, что полицейские видели следы, но не обратили на них внимания. То есть знак, который для одного человека является уликой, не обязательно будет уликой и для других. Улика становится уликой только в свете гипотезы, логического построения, возникшего в мозгу человека, который принимает решение о том, отнести ли данную деталь к уликам или нет.
Из того, что каждая улика — результат отбора, следует, что многие элементы литературной реальности, которые могли бы тоже стать уликами, в выбранной гипотезе остаются за бортом и не получают этого гордого звания. Можно также вообразить, что полицейские не заметили и прочих интересных знаков, пригодных в качестве улик и вообще не упомянутых в тексте, потому что о них не рассказывает доктор Мортимер. Впрочем, даже оставаясь в пределах известного нам круга знаков, можно показать, что текст изобилует интересными подробностями, не включенными в перечень улик, хотя их внимательное рассмотрение может существенно изменить всю картину.
Между тем улика — это результат не только отбора, но и толкования, а значит, может заключать в себе несколько возможных смыслов. Вторая составляющая метода Холмса грешит смешением научных законов и элементов статистики. Умозаключения Холмса, чаше всего основанные на статистически более вероятных исходах, не учитывают, что реальность не обязана каждый раз предъявлять нам наиболее вероятные результаты, и следовательно, когда мы исходим просто из вероятностных соображений, вывод может оказаться неправильным, если сработал закон исключений.
Получается, говорить о дедукции, как это делает Холмс, не совсем правомерно — например, в случае, когда доктор Мортимер делает предположение относительно связи количества сигарного пепла у калитки и тем, сколько времени Чарльз Баскервиль простоял на этом месте.
В зазор между научной закономерностью и наиболее вероятным исходом событий попадают все особые случаи, которые, скорее всего, ускользнут от внимания статистики (если провести серию экспериментов, они могут и не реализоваться), но ни в коем случае не исключены с точки зрения логики, поэтому в каждой реальной ситуации они все же могут иметь место.
Скажем, подозреваемый не может преодолеть закон земного притяжения, и глупо, если для доказательства своего алиби он станет утверждать, что поднялся в воздух и улетел с места преступления. Вывод же, который делают Мортимер и Холмс насчет пепла, не настолько очевиден. Действительно, во многих случаях большая кучка пепла означает, что курильщик стоял на месте, но она может также означать, что он просто долго не стряхивал пепел. Кроме того, если человек в холодную погоду долго стоял на одном месте, это может объясняться назначенной встречей, но вероятны и другие причины: например, если сэр Чарльз о чем-то задумался или заметил нечто любопытное.
Как правило, именно фактор человеческой индивидуальности и особенно область бессознательного попадают в этот зазор между научной достоверностью и статистической вероятностью факта — такие вещи не поддаются методу Холмса, который блестяще и не без изящества срабатывает на абстрактных построениях, но не обязательно поможет разрешить частные и запутанные ситуации, с которыми сталкивается полиция.
Третье слабое место в методе Холмса — то, что он, строя гипотезу, не учитывает роль психологии. Этот псевдонаучный подход пренебрегает психологическим фактором у действующих лиц преступления. Также он не учитывает психологии сыщика, хотя она-то всё и решает.
Именно психологический фактор играет определяющую роль в построении гипотезы, которая зависит, в том числе, от отбора сыщиком знаков, принимаемых за улики, не говоря уже об их последующей интерпретации. А ведь Холмс с самого начала расследования уже наметил гипотезу, которая практически совпадает с версией доктора Мортимера.
В основе гипотезы — фигура подозреваемого и побудительный мотив. Подозреваемый — убийца с собакой, человек, который, чтобы реализовать задуманное, использует некое животное и старинное предание. Можно заметить, что такое построение исключает другие версии: например, несчастный случай (объяснение, на котором остановилась полиция) или версию убийства, совершенного иным способом. Гипотеза Холмса на самом раннем этапе «втягивает» в поле зрения целую серию улик (вроде собачьих следов), которые при других версиях не обязательно рассматривались бы как улики.
Кроме того, очевидно, что Холмс с самого начала при отборе и интерпретации улик отдает предпочтение единственному мотиву — финансовому. Конечно, этим мотивом нельзя пренебречь, поскольку жертва обладала внушительным состоянием, но это не единственная причина, по которой люди совершают убийства, и недостаток такого подхода в том, что другие объяснения трагедии, случившейся с хозяином Баскервиль-холла, просто исключаются из рассмотрения.
Итак, характер гипотезы обусловлен тем, что она выстроена в уме Холмса, пусть даже некоторые ее детали взяты из рассуждений других участников расследования. А воображение Холмса — как бы упорно он ни отрицал, что верит в легенду о собаке, несущей проклятие роду Баскервилей, — остается тем не менее в рамках фантастического, навязанного легендой представления о реальности, просто вместо собаки в гипотезе фигурирует убийца с собакой.
Получается, что за версией Холмса не просто стоит фактор воображения, но к тому же образы в его воображении активизировались только благодаря группе неких частных фантазмов, обусловленных полом и социальной ролью детектива, и на этих фантазмах, собственно, и строится (а значит, ими и деформируется!) его восприятие мира.
Метод Холмса совсем не является замкнутой системой и не исключает существования альтернативных решений[11] — как на уровне отбора улик, так и на уровне выстраивания общей гипотезы. Как ни парадоксально, именно это богатство выбора заставляет сомневаться в правоте сыщика.
Эта возможная ошибочность версии оказывается платой за хитроумие Шерлока Холмса. Если действовать в духе его любви к сложным и неожиданным решениям, всегда отыщутся новые улики и на их основе выстроится новая гипотеза — еще более хитроумная, чем версия нашего сыщика.
Уже в самом начале «Собаки Баскервилей» мы сталкиваемся с ошибочной интерпретацией фактов Холмсом. Неизбежно возникает вопрос: а что, если эти огрехи привели к более серьезным ошибкам во всей версии и убийца, воспользовавшись узеньким зазором между ситуациями, допустимыми с точки зрения логики и наиболее статистически вероятными, ускользнул от следствия и живет-поживает в покое и безнаказанности?