Очнулась Веда в полной, кромешной темноте. Было до дрожи холодно, настолько, что дыхание сделалось рваным и поверхностным, а кожа мгновенно покрылась мурашками, словно тысячи крошечных ледяных иголок впивались в неё одновременно. Она лежала на голой земле в одном лишь нижнем белье. Мелкие острые камни вдавливались в бока и спину, а сырость, поднимавшаяся от почвы, будто высасывала из неё последние крохи тепла, оставляя взамен лишь ноющую ломоту в суставах.

Она попыталась приподняться на локтях, но вышло скверно: тело почему-то сделалось тяжёлым, неповоротливым и весило, казалось, целую тонну. Висок разрывался от пульсирующей боли, и эта боль нахально отдавала в глаз, дёргала в зубах, растекалась по всей правой стороне лица. Мир перед глазами мелко подрагивал, плыл, двоился, а к горлу то и дело подкатывала горячая волна тошноты. Голова кружилась так сильно, что её раз за разом бросало из стороны в сторону, и удержать равновесие стоило неимоверных усилий.

Она начала осматриваться, насколько позволяло её нынешнее плачевное состояние, и вдруг заметила: всего в паре метров от неё, за толстым стволом дерева, кто-то лежал в камуфляжных штанах и тяжёлых ботинках. Точнее сказать — лежал и мелко подрагивал, будто в конвульсиях. А из-за этого же дерева доносился жуткий, ни с чем не сравнимый хруст ломаемых костей, отвратительное чавканье и низкое, сытое урчание. Веда с содроганием, от которого свело внутренности, осознала: от изнасилования её спас… заражённый. И если бы не леденящий, парализующий ужас, она, возможно, даже почувствовала бы нечто вроде благодарности к этой твари. Ведь монстр, кем бы он ни был, оказался сильнее, быстрее и несравнимо свирепее человека с оружием. Плечистый, коренастый, вооружённый парень, ещё недавно строивший планы на её счёт, теперь превратился лишь в мясо в челюстях голодной плотоядной бестии.

— Всегда найдётся рыба покрупнее… — Почему-то промелькнуло у неё в голове.

Рядом с собой Веда заметила его пояс. Видимо, идиот так увлёкся предвкушением, что снял тактический ремень со штанов, пребывая в глупой уверенности, будто всё находится под его полным контролем. На ремне висели ножны, а в них покоился увесистый, массивный нож с широким лезвием. Медленно, стараясь не издать ни единого звука, Веда потянулась к ремню. Пальцы дрожали. Да всё тело била крупная дрожь. Казалось, даже сама мысль дрожала внутри черепной коробки, но страх не позволял окончательно раскиснуть и упрямо превращался в действие.

При этом каждое, даже самое осторожное движение отзывалось новой ослепительной вспышкой боли в голове. В ушах стоял непрекращающийся звон, будто внутри безжалостно бил молот по наковальне. Лицо покрылось испариной, холодный пот стекал по спине между лопаток, и вместе с тем тело совершенно отказывалось слушаться, словно его накачали свинцом. Но несмотря на дурноту и разрывающую череп боль, она всё же дотянулась до ремня и подтянула его к себе.

Одежды рядом с собой Веда не обнаружила, сколько ни шарила взглядом по земле. Только одинокие скомканные носки валялись чуть поодаль. Носки-то нахрена с неё снял? Эстет хренов. Она даже не стала их натягивать: мёрзнуть в одном исподнем, но при этом в носках, выглядело как-то совсем уж нелепо. Да и лишней суеты наводить сейчас не хотелось, каждый шорох мог привлечь внимание твари. Медленно, перебирая руками по холодной земле, она начала пятиться назад, стараясь не потревожить трапезу за деревом и не спровоцировать монстра на новую охоту. Надо было развернуться и хотя бы попытаться встать на ноги. Она сделала попытку, но потерпела полное фиаско: голова кружилась нещадно, верх и низ то и дело менялись местами, и перед глазами всё плыло разноцветными кругами. Однако ей всё же удалось подняться хотя бы на колени и удержаться в этом положении, но до прямохождения было ещё далеко.

Веда страдала классическим, неизлечимым случаем топографического кретинизма. Для неё направление «туда» означало ровно столько же, сколько и «сюда», и определить, в какой стороне остался лагерь, было задачей из разряда «миссия невыполнима». Поэтому она выбрала путь методом научного тыка, а именно — туда, где не чавкают. Звучало вполне разумно и, что важнее, повышало шансы дожить до рассвета.

Шаг. Ещё один. Медленно. Осторожно. Боже, как же звенит в ухе! Пульсация отдавалась в каждом робком движении, и казалось, что вместо мозга у неё дрожит густое розовое желе. Почему розовое? Ну не знаю… Блондинке же любят розовое? И как же невыносимо, до самых костей холодно! Она сжимала зубы до скрипа, чтобы не стучать ими и не выдать себя. Аккуратно. Очень аккуратно. Каждый шаг был маленькой пыткой: сухие ветки царапали голые щиколотки, оставляя тонкие кровоточащие полосы, мелкие острые камешки впивались в нежную кожу коленок.

Но всё же ей удалось отдалиться от места жуткой трапезы метров на двадцать, что уже само по себе было немалым достижением в её состоянии. Может, теперь стоит рискнуть и подняться на ноги? Она осторожненько, держась за шершавые стволы деревьев, встала, покачиваясь вправо-влево и отчаянно борясь с головокружением.

Что ж, и это у неё получилось! Веда поверила в себя, напрягла затёкшие мышцы и втопила… то есть попыталась двинуться вперёд бодрым, уверенным шагом. Однако вестибулярный аппарат, недавно переживший близкое знакомство с оружейным прикладом, быстро и безжалостно вернул её обратно на колени. Но и колени, похоже, решили показать ей средний палец, потому что в следующий миг земля с радостью обняла Веду всем своим каменным нутром. Плашмя, словно мешок с мукой, она грохнулась прямо на острый выступ, впечатываясь коленной чашечкой с такой силой, что перед глазами заплясали искры. Дурацкое колено отозвалось тупой, нарастающей болью, которая тут же растеклась по всей ноге. Веда зажмурилась до цветных кругов, прикусила язык и каким-то чудом не застонала в голос. В голове, совершенно неуместно, всплыл философский вопрос: что больнее — приложиться коленом о валун или мизинцем о тумбочку? Ответ она знала точно: одинаково хреново.

Затаив дыхание, она прислушалась. Вроде бы за ней никто не погнался, и позади всё ещё доносилось влажное, увлечённое чавканье. Стало быть, ужин у твари продолжается, а она пока не значится в меню. Это даже, чёрт возьми, слегка обнадёживало. Теперь требовалось снова подняться, а затем постараться как можно бодрее убраться отсюда куда подальше.

Спустя три мучительные попытки тело наконец согласилось принять вертикальное положение, и Веда начала продираться сквозь лес, инстинктивно выбирая то направление, где угроза ощущалась слабее всего. Вот только фигов лес совершенно ей не помогал: колючие кусты хватали за голые бёдра, оставляя на коже тонкие царапины, а ветви безжалостно хлестали по лицу, норовя попасть по больному виску. Воздух был влажным и одновременно коварно холодным, отчего этот холод пронизывал до самых костей, забираясь под кожу ледяными пальцами. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто она вдыхала не воздух, а колотый лёд. Её трясло непрерывно, крупной дрожью: и от холода, и от боли, и от не отпускающего ни на секунду страха.

Иногда она останавливалась, чтобы вслушаться в звуки леса и понять, не преследует ли её кто-нибудь. Иногда ей казалось, что за каждым деревом кто-то таится, выжидает, скалится в темноте. Она оборачивалась, и сердце колотилось так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и вырваться наружу. Но за спиной были только густая, непроглядная темнота и неясные шорохи, которые могли оказаться чем угодно от ветра до крадущейся твари.

Она шла, пробиралась, практически кралась, около километра. А километр, хочу я вам сказать, при таком смачном сотрясении мозга — это самый настоящий подвиг. Иногда ей удавалось идти быстрым, почти спортивным шагом, иногда она падала на четвереньки, когда ноги наотрез отказывались слушаться и подкашивались в самый неподходящий момент. Мозг от чудовищного напряжения сжимался в пульсирующий болью кулак. Мир перед глазами плыл, двоился, распадался на цветные осколки. Но она упрямо продолжала идти, потому что отчётливо понимала: если остановится хотя бы на минуту, то очень скоро станет чьим-то десертом.

Наконец сквозь поредевшие деревья показался слабый, дрожащий отблеск костра. Она даже сумела разглядеть смутные силуэты палаток. Сердце радостно подпрыгнуло: неужели она каким-то чудом сумела выйти к лагерю? Веда ускорила шаг, насколько позволяло её разбитое состояние, почти побежала, спотыкаясь о корни и не чувствуя боли в израненных ступнях. Но радость оказалась преждевременной. Это был не её лагерь. Да и вообще, слово «лагерь» звучало слишком громко для того, что она увидела. Всего две палатки, какие-то скромненькие, кособокие, будто их ставили левой пяткой в дикой спешке. Такое ощущение, что это просто точка короткого отдыха для кого-то, кто не планировал здесь задерживаться.

Ну как для кого-то… Спиной к кустам, в которых Веда сидела на корточках, отчаянно пытаясь слиться с природой и стать невидимкой, на толстом поваленном стволе расположился высокий и широкоплечий парень. Перед ним, в небольшом углублении, выложенном камнями, тлел крошечный костерок. Пламя едва светилось, почти не давая тепла, и было очевидно, что огонь специально утопили в этом каменном колодце, чтобы не привлекать лишнего внимания со стороны леса.

Парень что-то негромко мурлыкал себе под нос, какой-то неуловимый, смутно знакомый мотив, и неспешно затачивал ножом обыкновенную ветку, явно от скуки и безделья. Его руки и широкая спина слегка подрагивали в такт движениям. Даже со спины, даже в этом скудном свете было видно: фигура у него что надо. Камуфляж цвета флоры сидел на нём так ладно, будто его шили на заказ по индивидуальным меркам.

Веда просидела в своей засаде минуты три, а может, и все пять. Тепло костра, пусть и слабое, тянуло к себе, как спасательный круг утопающего. Она даже начала живо представлять, как приятно было бы подползти поближе, протянуть свои уже откровенно синюшные, потерявшие чувствительность руки и ноги к огню, впитать хоть капельку живительного жара… Но здравый смысл, к счастью, ещё не до конца покинул её пробитую голову. Выйти к незнакомому мужику в одном лишь нижнем белье и попроситься погреться? Спасибо, но нет. Она уже наелась подобной хернёй до отвала, причём буквально час назад. Её пытались оприходовать, а труп того самого говнюка теперь благополучно переваривал в своём желудке сердобольный заражённый, которому она, по иронии судьбы, была обязана жизнью.

Но и мёрзнуть дальше было решительно невозможно. Она чувствовала, как холод медленно, но неумолимо затягивает её в вязкую, смертельную дрёму. Ещё немного и она просто свалится на землю и больше никогда не встанет, замёрзнув насмерть в этом проклятом лесу. Поэтому, покрепче перехватив увесистый нож в дрожащей руке и посмотрев на его широкое лезвие, в её светлой голове вдруг отчётливо заговорила Фиона. Голос подруги прозвучал так ясно, будто квази стояла прямо за спиной: «Отмудохай пацана!»

— Отчаянные времена требуют отчаянных Вер! — прошептала она самой себе и решилась.

Она поднялась из своего укрытия и сделала шаг вперёд. Как ей показалось аккуратно, бесшумно, словно лесная нимфа. Угу, щас. Парень моментально замер. Нож в его руке остановился на полпути, а все движения прекратились разом.

— Чёрт! Заметил! — пронеслось в её гудящей голове, и, не успев даже толком испугаться, она рванула вперёд.

Подпрыгнула и едва не рухнула плашмя: ноги держали из последних сил, вероломно подкашиваясь от холода и чудовищного напряжения. Но каким-то чудом удержалась. Одним отчаянным, почти акробатическим движением она вцепилась парню в голову, притянула его к себе за волосы и приставила широкое лезвие к самому горлу. Рука дрожала, зубы выбивали чечётку, но нож коснулся кожи точно и весьма ощутимо.

— Н-н-не д-д-двигайссся, — прохрипела она, стараясь говорить чётко и грозно, однако зубы выстукивали морзянку, превращая простую фразу в настоящее испытание для обоих.

Парень преспокойно поднял руки вверх. В правой у него был старый перочинный нож, словно прошедший не одну войну и повидавший всякое. В левой виднелась деревянная фигурка, вырезанная наполовину и отдалённо напоминающая шахматную. Может, ладья, а может, ферзь. Веда в шахматах разбиралась примерно так же, как в устройстве автоматов, и сейчас была, мягко говоря, не в том настроении, чтобы изучать чужое хобби.

Рядом, у самой лесины, на которой он сидел, стоял прислонённый к стволу АК-74. На поясе незнакомца висел тактический ремень с двумя ножами в кожаных ножнах. И фляга. О да, фляга! Господи, как же она отчаянно мечтала сейчас хотя бы глотнуть из этой фляги! Живец, живчик, живецкий — спасительная жидкость, способная вернуть её продрогшее тело к жизни. Но расслабляться было рано. Она стояла босиком на ледяной земле, в одном лишь нижнем белье, вся перемазанная грязью, с посиневшими от холода пальцами, и прижимала нож к горлу незнакомого, вооружённого до зубов мужчины. Сердце в груди колотилось так бешено, будто отбивало сигнал тревоги на всю округу. Кажется, парень это заметил.

— Не двигаюсь, — произнёс он слишком уж спокойно, с едва уловимой кокетливой интонацией, от которой у Веды внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Ссснимай китель, жжживо! — выдохнула она, несмотря на собственные зубы, выбивающие звонкую дробь, и на то, что она буквально висела у него на спине, вибрируя всем телом.

— Уже? — удивлённо переспросил парень, и Веда почувствовала, как уголки его губ поползли в совершенно неуместной улыбке. — Может, сначала я приглашу тебя на свидание? Букет цветов подарю? Ты какие любишь?

— Мммедленно снимай китель, пппотом флягу… с живцом, — выговорила она, отчаянно борясь с заиканием и проклиная свой предательский организм.

— Ну, хорошо, — с благозвучной, издевательской вежливостью отозвался он. Парень небрежно отбросил перочинный нож на метр от себя, затем осторожно, без резких движений, расстегнул китель и снял его, аккуратно сложив слева на поваленном стволе. Под формой обнаружилась майка в той же расцветке «Флора» и тяжёлый бронежилет. Затем он так же неторопливо отстегнул флягу и положил её сверху на свёрнутую ткань.

— Что мне ещё сделать для тебя? — спросил он всё с той же лёгкой, ничем не обоснованной улыбкой.

Веде это всё категорически не нравилось. Что это он такой спокойный? Почему улыбается, будто у него не нож у горла, а приятная беседа за бокалом вина? Вроде бы холодная сталь у кадыка — не повод для флирта. Так, стоп! Блондинку вдруг прошибло электрическим током по всему телу, от макушки до самых пяток. Тут ведь две палатки, а он один… Где второй?! Может, он спит внутри одной из них? Ничерта же не видно, пологи плотно задёрнуты! А может, его кореш где-то совсем рядом, в лесу, и уже держит её на прицеле? Может, именно поэтому он так непозволительно спокоен?

В подтверждение её сумбурных и панических мыслей Веда с ужасом ощутила чей-то тяжёлый, давящий взгляд справа. Она не услышала ни звука, ни увидела ни малейшего движения. Просто её обострённое чутьё вдруг взвыло сиреной. Веда резко повернула голову и обомлела, едва не выронив нож. Всего в трёх метрах от неё, почти полностью сливаясь с деревьями и густыми тенями, стоял… кто-то. Нет, не кто-то. Это был самый настоящий монстр. Огромный, как шкаф, или даже как два шкафа, составленных вместе. Брат Фионы! Точно! Один помёт! Кваз! Здоровенный верзила в камуфляже, от одного вида которого кровь стыла в жилах. Он смотрел. Он всё это время молча наблюдал за ней как хищник. Веда встретилась с ним взглядом, и ей этого хватило, чтобы похолодеть ещё сильнее, если такое вообще было возможно.

— Блин, Эльба! Всё веселье испортил! — с деланной досадой, но всё с той же неисчезающей улыбкой на губах произнёс парень. — Я тут, между прочим, с девушкой знакомлюсь.

— Ну прости, — раздался из-за деревьев низкий, утробный, совершенно нечеловеческий голос.

Этого оказалось достаточно. Веда метнулась к брошенному кителю и заветной фляжке, вцепилась в них обеими руками и рванула прочь, в спасительную темноту леса. Бежала она, если уж быть до конца честной, как черепаха. Медленно, неуклюже, спотыкаясь о каждый корень и едва не падая через шаг. Но в её нынешнем состоянии это вообще было самым настоящим чудом, что она вообще могла уже так быстро передвигаться.

Ей было страшно, что её сейчас догонят. Страшно, что она споткнётся и уже никогда не сможет подняться. Страшно, что из-за ближайших деревьев на неё вдруг выскочит зловонный, быстрый и до безумия голодный заражённый, привлечённый её шумом и запахом свежей крови. И поэтому она продолжала бежать, прижимая к груди флягу с драгоценным живцом и тёплый, словно только что снятый с батареи, китель.

Не преодолела она и двух сотен метров, как дыхание начало рваться на части, превращаясь в надсадные, болезненные хрипы, и Веда, окончательно обессилев, юркнула за толстый ствол старой сосны. Застыла, прислушиваясь до звона в ушах. Пульс грохотал где-то в горле, дыхание сбивалось и ломало ритм, мешая сосредоточиться и уловить посторонние звуки. Но вроде бы за спиной стояла тишина, и никто не ломился через кусты следом.

Она быстро, путаясь в рукавах и не попадая дрожащими пальцами в петли, натянула на себя китель. Он оказался огромным, висел на ней бесформенным мешком, а рукава свисали далеко за кисти, но… Боже, как же он грел! Как мать, укутывающая в детстве пуховым одеялом в морозный зимний вечер. Веда откинула крышку фляги и сделала пять глубоких, жадных глотков, чувствуя, как упоительная жидкость течёт по горлу. Живец разлился по телу волной спасительного тепла, и внутри вдруг сделалось горячо и почти уютно, будто она сидела у камина, а не дрожала в ледяном лесу. Но в этот самый момент послышался голос:

— Милая, я иду тебя искааать! — пропел он с весельем, будто речь шла о безобидной игре в прятки, а не о ночной погоне за полуголой девушкой.

— Сука-а-а… — выдохнула она с такой вселенской тоской, словно её только что прокляли последними словами, и рванула дальше.

Позади что-то глухо, утробно заклокотало. Должно быть, это был кваз. Их речь издалека напоминает рычание заражённого. Он что-то бросил парню, какое-то короткое слово или жест, но Веда уже не разобрала. Просто бежала, не думая о направлении. Босые ступни вязли в мягкой лесной подстилке, а в позвоночник вдруг вонзилась ледяная спица узнавания: она чувствовала взгляд. Кто-то видел её. Кто-то шёл по её следу.

— Петлять! Надо петлять! — вспыхнуло в больной голове. Она резко свернула вправо, ломясь через кусты. Ветки хлестали по лицу, по глазам, и в этой кромешной тьме она почти ничего не видела перед собой. Большим пальцем босой ноги со всего маху влетела в торчащий из земли корень, и острая, пронзительная боль прострелила ступню до самой щиколотки.

— Чёрт! Сука-а-а! — простонала она, ковыляя вперёд и стараясь не упасть.

Затем снова резкий поворот вправо. Поваленное дерево! Отлично! Она кое-как перевалилась через толстый ствол и забилась под него, вжимаясь в холодную, пахнущую прелью землю, словно мышь в нору. Сердце грохотало, как кузнечный молот по наковальне, но она старалась не дышать, зажимая рот ладонью. Слева послышались лёгкие, невесомые шаги. Он искал её. Он бежал, однако настолько тихо, что его передвижение выдавали лишь редкие шорохи. Вот это, блин, навык! По сравнению с ним Веда ощущала себя разъярённым бегемотом, вломившимся в посудную лавку: только ветки с оглушительным треском ломались на её пути, выдавая каждое движение.

Она его не видела. Но знала наверняка: он пробежал мимо. Полежала ещё немного, считая удары собственного сердца. Три минуты. Может, четыре. Понимала отчётливо: где-то рядом бродит и кваз. А у кваза слух, обоняние и ночное зрение как у матёрой охотничьей гончей. Если парень мог пройти мимо, не заметив её, сжавшуюся под стволом, то кваз не пропустит. Оставаться здесь было смерти подобно. Она поднялась, оглядываясь по сторонам и пытаясь хоть что-то разобрать в окружающем мраке. Темнота стояла такая, что хоть глаз выколи. Но двигаться надо было, и двигаться прямо сейчас.

Она снова побежала, на этот раз взяв левее, пытаясь запутать след и сбить преследователей с толку. Удалось пробежать почти три сотни метров — для её нынешнего состояния это был личный рекорд. И вдруг впереди забрезжил просвет. Лунный свет серебристыми полосами лёг на землю, выхватывая из тьмы очертания деревьев. Там явно дорога, или просека! Она затормозила в самый последний момент, едва не улетев вниз. Под ней, насколько хватало глаз, раскинулась чёрная зеркальная гладь озера, в котором отражались редкие, холодные звёзды. Уходить нужно было ещё левее, но она не успела. В затылок, словно выстрел в упор, врезался тяжёлый, давящий взгляд. Веда обернулась.

Спокойный как удав, высокий мужчина вышел из-за деревьев вразвалочку, небрежно засунув руки в карманы. На лице появилась ухмылка, от которой у Веды зачесались кулаки, чтобы мигом сбить её.

Она попятилась к обрыву, и с каждым шагом пятки всё отчётливее ощущали пустоту за спиной. Веда понимала: это провал. Тупик. Как в дешёвом ужастике, где героиню загоняют на край пропасти.

На вид мужчине было не больше тридцати, хотя чёрт его разберёт с этими иммунными, потому как могло оказаться и все пятьдесят. Прямые ресницы, чуть пушистые, какие-то откровенно девчачьи, честное слово, при этом совершенно не портили его грубоватую, хищную физиономию и даже добавляли ей неожиданного обаяния. Брови слегка лохматые, будто он их отродясь не расчёсывал, а может, так и было задумано, чтобы создать эдакую небрежную мужественность, от которой у некоторых впечатлительных барышень начинают подкашиваться ноги. Но главное, что выбивало из колеи и заставляло Веду нервно сжимать рукоять ножа всё сильнее, это его глаза. Мёд. Проклятые медовые глаза, в которых плясали золотистые искры даже в этом скудном, едва пробивающемся сквозь кроны лунном свете. Смотрит и будто всё про тебя уже понял, прочитал как открытую книгу, а ты стоишь перед ним, словно полная дура. Точнее заикающаяся и трясущаяся дура.

А что видел он? Маленькую блондинку, слегка в теле, но сейчас казавшуюся ещё миниатюрнее из-за того, что она вся съёжилась и вжалась в себя, словно загнанный в угол зверёк. Она стояла босая, и ноги её представляли собой сплошное месиво из свежих ссадин и глубоких царапин, а разбитая вдребезги коленка сочилась тёмной кровью, которая тонкой струйкой стекала по голени. Лицо девушки побледнело до откровенной синевы, и всю её трясло крупной, непрекращающейся дрожью, отчего она напоминала лист, который треплет осенний ветер на голом суку. На ней болтался его китель, огромный, мешковатый и совершенно нелепый на такой маленькой фигурке, однако в этом зрелище было что-то до боли трогательное, щемящее сердце. На висок натёк тяжёлый багрово-фиолетовый синяк с тёмной каёмкой, который уже расползался к глазу и обещал к утру превратиться в роскошный фингал. Правая сторона лица заметно опухла, а глаз начал заплывать и превращаться в узкую щёлочку, сквозь которую, однако, всё ещё пробивался отчаянный блеск. В руках у неё блестел нож, и она держала его перед собой, выставив далеко вперёд, вот только пальцы вибрировали, выдавая её истинное состояние с головой. Глаза же полыхали самым настоящим бешенством, лютой злостью и отчаянной готовностью драться до самого конца. Цвет этих глаз было сложно различить в ночном полумраке, но даже сквозь синяки и ссадины в этой избитой, замёрзшей и загнанной девчонке было что-то прекрасное. Что-то такое, что заставляло смотреть на неё не отрываясь и напрочь забыть о том, что она только что пыталась перерезать ему горло.

— Я тебя не трону, — сказал он таким тоном, что Веда почему-то, вопреки всему, ему поверила. — Я вижу, с тобой случилось что-то ужасное. Тебе и так досталось сполна. Обещаю, я не обижу тебя.

Она просто смотрела на него во все глаза, всё так же выставляя перед собой нож. Отступать было некуда, пяткой она уже чувствовала холодную пустоту обрыва, и малейший шаг назад отправил бы её прямиком в ледяную воду.

— Э-э-эх, — тяжело, сочувственно выдохнул парень. — Понимаю, если бы я увидел такого урода, как мой друг, в ночи, то тоже бежал бы так, что подошвы горели. Но если бы мы хотели навредить тебе, сделали бы это ещё там, в лагере, — он небрежно кивнул через плечо. — В твоём состоянии у тебя не было бы ни единого шанса. Когда ты взяла меня за горло, я мог легко перехватить нож и… ну, ты понимаешь… — Он улыбнулся, и улыбка эта вышла скорее ободряющей, чем пугающей. — Пойдём, у меня есть запасная одежда: тёплые штаны, носки, кофта. Всё это тебе, конечно, будет велико, но зато тепло. Накормлю тебя, а заодно расскажешь, кто ты и откуда. Возможно, мы сможем вернуть тебя в твой стаб. Ты явно не свежачок.

И как он только догадался? Ах да, она же украла у него флягу с живцом! Вдруг из-за его спины, словно огромная тень, материализовалась знакомая махина, квазище собственной персоной!

У Веды моментально округлились глаза, и в них плескался такой откровенный, животный ужас, что его не заметил бы разве что слепой.

— Мать твою, квази-мордища! Вот опять ты, кайфолом! Не пугай девушку, скройся к чертям!

Кваз покачал головой, развернулся и бесшумно растворился в темноте. Да как? Как они вообще так умудряются ходить, не издавая ни единого звука?

— Ну что, красавица? — вновь обратился к ней парень.

— Н-н-н-нет, с-спасибо, — прохрипела Веда. — Мне и так не п-плохо.

Парень сделал два шага навстречу, почёсывая переносицу и всё так же улыбаясь.

— Отойди, — прошипела она, выставляя нож ещё дальше вперёд.

— Всё нормально, — он поднял раскрытые ладони, показывая, что не представляет никакой опасности.

Вдруг Веду резко повело назад, мир перед глазами закружился в бешеном хороводе, а ноги подкосились, став непослушными. Последнее, что она успела увидеть, прежде чем сознание окончательно покинуло её, это широко распахнутые медовые глаза парня, который сорвался с места и бросился к ней. Потом было лишь краткое ощущение свободного полёта и всепоглощающая, глухая темнота.

***

Очнулась она в тепле, и это было первое, что дошло до её затуманенного сознания. Вокруг было светло, сухо и до странности уютно, даже жарко, словно она лежала не посреди дикого леса, а в чьей-то заботливо натопленной избе. Воздух наполнял густой, аппетитный запах жареной рыбы, от которого желудок немедленно и требовательно заурчал. Но что-то определённо было не так, и это смутное беспокойство заставило её окончательно стряхнуть остатки сна.

Она вдруг с леденящей ясностью осознала, что лежит совершенно голая. Абсолютно. На ней не было ни единой нитки, ни белья, ни клочка ткани, ни даже жалкой тряпицы, которой можно было бы прикрыться. Паника подступила мгновенно, и сердце бухнулось о рёбра. В ужасе она принялась озираться по сторонам и тут же заметила неподалёку невысокий куст, на ветках которого сушились развешанные вещи: её собственное нижнее бельё, знакомый китель, майка цвета флоры, носки и чужие мужские трусы, висевшие отдельно.

— Вот же козлина ушастая! — мысленно выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает волна праведного гнева. — Мерзавец! Облезлый клоп!

Осторожно приподнявшись, она обнаружила, что всё её тело было аккуратно укрыто толстым слоем мягкого, тёплого мха. Рядом уютно потрескивал небольшой костерок, и прямо над ним, сидя к ней спиной, парень неторопливо жарил рыбу, нанизанную на тонкие прутики.

— О, доброе утро, разбойница! — произнёс он, даже не обернувшись.

Как, чёрт побери, он умудрился понять, что она проснулась? Неужели она кряхтела настолько громко и злобно, что он услышал даже сквозь треск костра и плеск воды у берега?

— Ты говнарь редкостный! — рявкнула Веда во весь голос и, недолго думая, метнула в его сторону первую пригоршню мха, которая с мягким шлепком впечаталась ему в голую спину.

— Нет, меня зовут Уж, — с невозмутимым видом отозвался он и наконец обернулся, глядя на неё с откровенно хитрой улыбкой. — А тебя как величать?

— Какого хереса я голая! — парировала она и запустила в него вторую моховую бомбу, которая, впрочем, развалилась в воздухе, даже не долетев до цели.

— Очень приятно познакомиться, Какого хереса я голая, — с преувеличенно серьёзным видом кивнул он. — Шикарное имечко, редкое. У тебя случайно предки не эстонцы?

— Да ты совсем, что ли, охамел, говнюшонок ты этакий! — завопила Веда, пунцовая от гнева и унижения одновременно.

Парень почесал затылок с таким видом, будто размышлял над сложной философской задачей, а затем тяжело вздохнул и вдруг помахал кому-то рукой в сторону леса. Веда машинально перевела взгляд в том направлении, но увидела лишь какое-то мутное отражение, словно свет преломился в воздухе или ей просто почудилось. Они находились на небольшом островке посреди какого-то незнакомого водоёма, окружённого тёмной стеной деревьев.

— Да, я тебя раздел, — спокойно подтвердил он, не отводя от неё взгляда. — И нет, ни капли не жалею. Более того, это было самое прекрасное зрелище, которое мне довелось наблюдать в Улье за последнее время.

Новая пригоршня мха вперемешку с отборными ругательствами полетела в его сторону, но он с лёгкостью увернулся, даже не сбившись с дыхания.

— На будущее, милая, запомни одну простую вещь, — продолжил он всё с той же наглой невозмутимостью. — Мокрая одежда вытягивает тепло из тела быстрее, чем ты успеешь сказать «мама». А в твоём состоянии это была верная и очень скорая смерть. Чтобы ты не окочурилась у меня на руках, пришлось снять с тебя абсолютно всё, до последней нитки. И более того, я лежал рядом и грел тебя собственным телом. Да, тоже совершенно голышом, если тебе вдруг интересны подробности.

Он нахально подмигнул ей и улыбнулся ещё шире.

— Ты уху ел?! — голос Веды сорвался на пронзительный визг, в котором смешались и возмущение, и стыд, и что-то ещё, в чём она сама себе не хотела признаваться.

— Неа, но ща будем! — с довольным видом ответил он, поднимаясь на ноги и отряхивая руки от налипших чешуек.

Он сорвал два огромных лопуха, ловко разложил на них исходящую паром рыбу и протянул ей одну из этих импровизированных эко-тарелок.

— Приятного аппетита. Только смотри не обожгись, она горячая, — предупредил он.

И вот тогда Веда наконец разглядела его глаза вблизи. Ей и правда не показалось, они медовые, невероятно тёплые, с пляшущими в глубине золотистыми искрами, от которых почему-то перехватывало дыхание. Вот это да, глазища-то какие… Никогда в жизни она таких не видела.

Она нехотя приняла из его рук угощение, чувствуя, как аромат свежей рыбы наполняет ноздри и заставляет рот наполняться голодной слюной. Парень уселся рядом и принялся с аппетитом жевать свою порцию и издавая негромкие одобрительные звуки.

— Омномном. А ты чего не ешь? — удивлённо поинтересовался он, бросив на неё короткий взгляд.

— Мне неловко. Я голая, — прошептала она в ответ, чувствуя, как краска заливает лицо до самых корней волос и спускается ниже, к шее.

— Да ладно тебе, чего я там не видел-то? — искренне удивился он и даже плечами пожал, будто речь шла о какой-то сущей ерунде.

— Ну ты и козёл, — процедила Веда сквозь зубы и влепила ему такую звонкую пощёчину, что эхо разнеслось по всему лесу, вспугнув ближайших птиц и, вполне возможно, вызвав небольшое локальное землетрясение.

Он откашлялся, болезненно поморщился и потёр пылающую щёку, на которой уже распускался розовый след от её ладони. Затем неторопливо переложил половину поджаренной рыбы в свой лопух, облизал пальцы и только после этого повернулся к Веде, глядя ей прямо в глаза.

— Больше так не делай, — произнёс он ровным, даже слегка холодным голосом. — Не пойми меня превратно. Я, конечно, не против экспериментов и даже, наоборот, люблю острые ощущения, так что пожёстче вовсе не проблема. Но, милая, тут важна взаимность. Если ударишь ещё раз, считай, что мы с тобой отныне спарринг-партнёры. И в данном конкретном случае слово «спарринг» происходит совсем не от глагола «спариваться», ты уловила суть?

Голос его звучал сурово, однако в самой глубине этих медовых глаз по-прежнему плясала игривая насмешка, будто он проверял её реакцию на прочность. И Веда вдруг отчётливо поняла, что шутки шутками, но предупреждение это самое что ни на есть настоящее.

— Пошёл в жопу… — буркнула она обиженно, не отводя от него взгляда и упрямо вздёрнув подбородок.

— Ну вот, от горшка три вершка, а гонору как у десятерых, — усмехнулся он в ответ. — Ешь давай, Доминатрикс.

С этими словами он с хрустом отправил в рот очередной жирный кусок и принялся жевать с самым беззаботным видом.

— Кто? — переспросила Веда, округлив глаза и едва не поперхнувшись воздухом.

— Кушай, кушай, не отвлекайся.

Она всё же взяла свою долю и осторожно попробовала. Боги, как же это было вкусно! Да, рыбе отчаянно не хватало соли, но она была горячей, ароматной, нежной и просто таяла на языке.

— Вкуфно, — проговорила Веда с набитым ртом, едва не прослезившись от неожиданного гастрономического счастья.

— Ого! Ну хоть что-то приятное я сегодня от тебя услышал, — хмыкнул он одобрительно. — Прогресс налицо: сегодня ты хвалишь мою стряпню, а завтра, глядишь, уже и второго рожаем.

Он снова бросил быстрый взгляд туда, где в прошлый раз кого-то заметил, и Веда моментально поперхнулась, закашлявшись и едва не выронив драгоценную рыбину.

— Осторожнее, — мягко произнёс он, не оборачиваясь. — Жуй как следует, не торопись. Рыба теперь твоя, никуда она уже не денется.

Доев свою порцию, парень неторопливо поднялся, прошёл к кромке воды и тщательно вымыл руки в прохладной озёрной глади, по которой плясали солнечные блики. Затем он приблизился к кусту с развешанной одеждой, взял в руки свой китель и задумчиво провёл ладонью по ткани, проверяя, хорошо ли она просохла. Взгляд его скользнул чуть ниже, и рука, будто бы невзначай, потянулась к её нижнему белью. Он начал снимать сухие вещи с веток и одну за другой протягивал их Веде.

— Ваши лодочки, мадам, — с нескрываемым весельем в голосе и хитрющим прищуром произнёс он, подавая ей лифчик.

Веда вспыхнула ярче закатного неба, и щёки её запылали так, будто она только что выскочила из жарко натопленной бани прямиком в сугроб, а потом обратно.

— Одевайся. Через пять минут нас заберут, — ничуть не смущаясь он засунул свои чёрные трусы прямо в карман штанов. Затем неторопливо натянул майку, подхватил бронежилет и отошёл к самому краю островка, где принялся глядеть на противоположный берег и размахивать кому-то рукой.

Веда лихорадочно натягивала бельё, чувствуя себя при этом героиней какого-то нелепого и пошловатого романчика. Потом торопливо надела китель, всё время косясь в сторону этого шарамыги и следя за тем, чтобы он ненароком не украл взглядом ещё чего-нибудь лишнего, что ему видеть совершенно не полагалось.

И действительно, спустя ровно пять минут у берега показалась резиновая надувная лодка с подвесным мотором. За рулём сидел парень лет двадцати пяти, коротко стриженный и одетый в яркий спасательный жилет. Внутри лодки лежала объёмная аптечка, несколько термопледов, фляга с живчиком — по всей видимости, и длинная верёвка, свёрнутая аккуратными кольцами.

— Привет, Уж! — произнёс он, с нескрываемым интересом разглядывая девушку, стоявшую на берегу в одном лишь кителе.

— Привет, Корда, — кивнул Уж и тут же широко улыбнулся, заметив его взгляд. — А это, спрашиваешь, кто такая? Да ты не стесняйся, смотри. Это бандитка. Представь себе, ограбила меня сегодня ночью. Зверски напала и раздела до трусов, приставив нож к горлу.

Глаза Корды округлились от искреннего изумления, и он перевёл взгляд с Ужа на Веду и обратно.

— Это ложь! — твёрдо заявила Веда, поджимая губы и чувствуя, как к щекам приливает краска.

Корда скользнул взглядом по кителю Ужа, который теперь болтался на ней бесформенным мешком, и молча кивнул, отворачиваясь и пряча в уголках рта едва заметную улыбку. Ага ложь, как же. Как и любая порядочная баба раздела бедного мужика до трусов, а теперь делает вид, мол не было такого.

Уж первым запрыгнул в лодку и сразу протянул руки к Веде, приглашая её последовать за ним и забраться внутрь. Однако она не двигалась с места, замерев в нерешительной позе. Она боялась воды. Боялась с самого детства, с того самого дня, когда едва не утонула в деревенском пруду у бабушкиного огорода. Ну и недавнее цунами тоже не совсем положительно на неё повлияло.

— Не бойся, — мягко проговорил он, заметив, как в её глазах смешались тревога, бессилие и детский испуг. — Я тебя не уроню. Возьми мою руку и просто шагни.

Выбора у неё, по большому счёту, не оставалось. Она сделала неуверенный шаг вперёд, и её босые ноги тут же соскользнули по влажной, местами глинистой почве, так что она едва не растянулась прямо у кромки воды. Но Уж успел среагировать мгновенно: схватил её крепко, но при этом удивительно аккуратно, и его пальцы надёжно сомкнулись на её запястье, не давая упасть.

— Вот так, молодец, — прошептал он одобрительно, подхватывая её под локти и не отпуская ни на секунду, помогая ей шаг за шагом забраться в покачивающуюся лодку.

Корда отчалил от островка, и лодка, взревев мотором, заскользила по воде. Уж перекинулся парой коротких фраз с рулевым, но Веда уже не вслушивалась в их разговор. Она вжалась в жёсткую лавку с такой силой, что, казалось, ещё немного, и на пластике останутся вмятины не только от её пальцев, но и от ягодиц. Она сидела напряжённо, оцепенев, мёртвой хваткой вцепившись в холодный край борта.

Вода тяжело и неохотно расступалась перед носом резинового судёнышка, расходясь в стороны пенистыми усами. Мотор ревел, как разъярённый зверь, и каждую секунду тряска от вибрации отдавала в копчик, позвоночник и дальше в череп, вызывая неприятную, ноющую ломоту во всём теле, и особенно в голове. Холодные брызги то и дело залетали в лицо, ветер хлестал по щекам, волосы развевались в полном беспорядке, а ладони Веды оставались намертво приклеенными к лавке. С каждой новой волной лодку подбрасывало то вверх, то куда-то вбок, и от этого под ложечкой неприятно щекотало, словно на карусели, только без малейшего намёка на веселье.

— Лишь бы не улететь на хрен с неё! — мямлила про себя Веда, зажмурив глаза так сильно, что перед ними заплясали цветные круги.

Уж повернулся к ней и ухмыльнулся с таким видом, будто получал искреннее удовольствие от её напряжения и неподдельного испуга. Мотор гремел, заглушая всё на свете: и шум воды, и голоса, и даже собственные мысли. Тогда он наклонился к ней почти вплотную, так что его плечо начало тереться о её руку, и прошептал прямо в ухо, щекоча кожу горячим дыханием:

— Ну так как тебя зовут?

Она среагировала инстинктивно, даже не успев подумать:

— ВЕЕДААА! — гаркнула она прямо ему в ухо, перекрывая грохот мотора.

Он резко дёрнулся, сморщился и потёр пострадавшее ухо, но при этом продолжал улыбаться, ничуть не обидевшись.

— Можешь так не кричать, у меня, вообще-то, хороший слух, — сказал он, притворно поморщившись. — Веда… Веда… — Он будто попробовал её имя на вкус, проговаривая его медленно и с каким-то удовольствием, смакуя каждый звук. — От слова «ведать», верно?

Она кивнула, удивлённая его догадкой и тем, как легко он сложил два и два.

— Значит, знахарь, — прищурился он, изучая её с новым, более пристальным интересом.

— Да, — подтвердила Веда, теперь уже с лёгким подозрением глядя на него в ответ. Как он понял? Только по одному лишь имени? Или здесь крылось что-то ещё, чего она пока не улавливала?

Она старалась не смотреть на него слишком пристально, опасаясь, что её дар может случайно просканировать его и выдать что-то такое, чего ей знать вовсе не хотелось. Этот парень смущал её, и не столько словами, сколько самим своим существованием. Его взгляд был слишком прямым и открытым, движения слишком уверенными и плавными, а эта вечная улыбка на лице откровенно раздражала. Чего он вообще всё время улыбается, спрашивается? Глазища ещё эти… Вот улыбчивый пучеглаз, честное слово.

А потом, когда до берега оставалось всего ничего, он вдруг коснулся её запястья. Не случайно, не каким-то невзначай скользнувшим движением, а наоборот, точно и намеренно, будто специально что-то «включил». Кожа под его пальцами запульсировала и защекотала, по венам пробежал лёгкий электрический разряд, и место прикосновения вдруг начало пульсировать, словно после укола или укуса.

— Ты что, метку на меня поставил?! — вскинулась она, изумлённо и возмущённо глядя на него во все глаза.

Он посмотрел ей прямо в лицо с той самой, уже фирменной ухмылкой:

— Ну да. А если ты вдруг решишь от меня сбежать? Как же я тебя потом найду?

Он ловко спрыгнул на берег, обернулся и вновь протянул к ней руки, всё с тем же игривым выражением на лице, хотя взгляд при этом оставался внимательным и сосредоточенным. Веда в этот раз не стала медлить и нагонять на себя лишнего страха. Она внутренне отругала себя за то, что до сих пор дрожит при виде воды, и решительно потянулась к нему. Её ноги чуть не соскользнули по мокрому борту, но Уж тут же подхватил её под бёдра, ловко и с лёгким рывком выдернув из лодки. Она почти упала ему на грудь, и он, не теряя момента, усмехнулся:

— Ну вот, уже сама летишь в мои объятия!

Она поморщилась и отпихнула его от себя, но кажется, это его тоже не обидело. Затем она огляделась вокруг, переводя дыхание и пытаясь прийти в себя. Берег оживлённо шумел и гудел: мужчины и девушки в разношёрстных камуфляжах, в тёмной одежде ходили туда-сюда, перетаскивая тяжёлые ящики и объёмные сумки. Ветер прохладно шуршал в листьях, срывал с веток капли ночной росы, которые мерцали в утреннем свете и тихо падали на примятую траву, оставляя на ней влажные дорожки.

Кто-то из обитателей лагеря был целиком погружён в свои дела, перетаскивая ящики и перекрикиваясь с товарищами, а кто-то бросал короткие взгляды на Веду и Ужа, но ничего пошлого или враждебного в этих взглядах не читалось. Лишь праздное, мимолётное любопытство, какое обычно вызывают новые лица в устоявшемся коллективе. В этих людях не прятались монстры, и Веда со своим обострённым чутьём отчётливо понимала, что перед ней самые обычные выживальщики, занятые повседневной рутиной и не помышляющие о том, чтобы причинить ей вред.

— Уж! — раздался вдруг знакомый голос, легко прорезая общий шум и суету. — Я уж было подумал, что всё, пропал ты без вести. Погиб смертью храбрых, спасая прекрасную даму!

Кваз с широкой улыбкой шагнул из тени деревьев и лёгкой, почти бесшумной походкой приблизился к другу, с чувством хлопнув того по плечу тяжёлой ладонью.

— Не надейся так быстро избавиться от меня, чертила ты! — с ехидцей отозвался Уж, потирая ушибленное место. Затем, бросив короткий взгляд на Веду, он небрежно представил: — Знакомься, это Веда. Веда, а это Эльбрус, гроза сосисок в тесте и всех местных дамочек в радиусе десяти километров.

— Не демонизируй меня, — с иронией покачал головой кваз, и его внимательный взгляд задержался на девушке чуть дольше, чем того требовала простая вежливость.

На лице Веды в этот момент застыло такое выражение, словно ей только что подсунули коробку дорогих трюфелей, щедро перемешанных с содержимым выгребной ямы, то есть нечто среднее между сдержанным отвращением и полным недоумением.

— Эмм, ну ладно, Уж, у нас вообще-то много дел на сегодня, — быстро сменил тему Эльбрус, поворачиваясь к другу и явно стараясь увести разговор в другое русло.

— Веда, так пялиться на людей неприлично, — вдруг посерьёзнел Уж.

— Сколько жемчужин ты принял для обращения? — спросила она, не отводя пристального взгляда от кваза и даже не думая смущаться. — Шесть штук подряд, в течение десяти дней, верно?

— Да, именно так всё и было, — спокойно ответил он, хотя в его глазах мелькнуло напряжение, которое он не сумел до конца скрыть.

— Она знахарь, — кивнул Уж, словно подтверждая то, что и так уже стало очевидно для всех присутствующих.

— Хммм, — задумчиво промычал Эльбрус, и его взгляд сделался более цепким и изучающим.

Своим даром Веда отчётливо видела, что творилось сейчас в голове этого огромного кваза. Префронтальная кора, то есть область, где рождаются мысли, строятся планы и принимаются взвешенные решения, пока ещё держалась, и нейроны в ней вспыхивали холодным, чистым голубым светом, а импульсы бежали по отлаженным путям ровно и чётко, как прежде. Но проблески оранжевого, едва распускающегося мицелия уже начали проникать в саму структуру тканей, оплетая нервные волокна тончайшими полупрозрачными нитями. Гриб медленно и весьма уверенно перепрошивал мозг, не разрушая его до основания, планомерно меняя изнутри.

В глубине лимбической системы, в гипоталамусе и миндалевидном теле, паразит уже разросся в густую светящуюся сеть, искажая привычную работу этих древних структур. Теперь импульсы и сигналы то и дело сбоили, а эмоции вместе с базовыми инстинктами становились всё более нестабильными и непредсказуемыми. Гипоталамус мог в любой момент спровоцировать внезапный приступ звериного аппетита, миндалевидное тело выплеснуть наружу излишнюю, ничем не обоснованную агрессию, а в стволе мозга гриб уже вовсю строил свои собственные «рептильные» мосты управления, подменяя человеческие реакции на животные.

В голове Эльбруса теперь уживались два мира, два начала, находящихся в постоянном противоборстве. Один мир принадлежал человеку со всеми его воспоминаниями, принципами и привязанностями. Другой принадлежал паразиту, который захватывал управление, подчиняя тело своим нуждам. Между ними пролегало самое настоящее поле боя, зона непрекращающегося конфликта, где ни одна из сторон пока не могла одержать окончательную победу. Иногда случались срывы, и мозг на короткое время терял контроль, уступая бразды правления грибу. Это происходило редко, но всё же происходило, и с каждым разом возвращаться обратно становилось всё труднее. Сам же Эльбрус пока ещё не потерял себя полностью, однако и прежним, каким он был до обращения, уже не являлся.

— У тебя бывают срывы? — тихо спросила Веда, понимая, что людей вокруг много и не стоит им слышать подобные вопросы. — Ты не хочешь… сырого мяса?

Уж и Эльбрус переглянулись между собой, словно ошеломлённые, и на короткое мгновение застыли в шуме ветра и шелесте листьев, не зная, что ответить на столь прямой вопрос.

— Слушай, он, конечно, урод ещё тот, — протянул Уж, нарушая затянувшуюся паузу, — но он просто кваз, а не какой-нибудь безмозглый топтун, который жрёт всё, что шевелится.

Он попытался мягко, почти деликатно отвести Веду в сторону, взяв её за локоть, но она решительно отстранилась и высвободила руку.

— Дело вовсе не в этом, — твёрдо сказала она, не отводя взгляда от Эльбруса. — Ты принял слишком много жемчуга и, судя по всему, продолжаешь принимать его до сих пор.

— Строго по наставлению знахаря, — сухо ответил кваз, и его тон не оставлял пространства для дальнейших споров.

— Ты обращаешься, медленно, но верно, — продолжила Веда, не обращая внимания на его холодность. — У тебя уже появляются тревожные признаки распространения гриба. Тебе нужно хорошо и подолгу спать, принимать седативные настойки, а также съесть белую жемчужину. Откажись от красных и чёрных хотя бы на ближайшие полгода, дай своему организму передышку. Следи за собой самым тщательным образом. И ни в коем случае не вздумай борщить с живчиком и горохом, потому что это смертельно опасно как для тебя самого, так и для всех, кто окажется рядом в момент срыва.

Она развернулась и молча ушла, оставив за спиной двух растерянных мужиков, а также шуршание ветра в кронах и тихий шёпот падающей с листьев росы.

Самое противное заключалось вовсе не в их будто бы осуждающих и циничных взглядах, которые она ощущала спиной. Она уже знала этого кваза, причём знала его совершенно с другой, куда более пугающей стороны. Она видела его в одном из своих снов: он стоял перед ней абсолютно голый на каком-то нелепом ковре, их тела были переплетены в жарком объятии, а дыхание сбивалось в едином, тяжёлом ритме. От одного этого воспоминания у неё по коже пробежали крупные мурашки, но вовсе не от волнения или предвкушения, а от самого настоящего отвращения. Нет. С ним она не будет никогда. Он ей противен до дрожи. Если уж выбирать между Эльбрусом и Ужом, она без колебаний выберет Ужа, хотя гадов ползучих в принципе на дух не переваривает с самого детства.

— Эй, Дара! — громко окликнул Уж, указывая пальцем в сторону Веды. — Займись.

Дара, симпатичная шатенка с тёплой, располагающей улыбкой и яркими зелёными глазами, понимающе кивнула в ответ и легко зашагала вслед за блондинкой.

— Привет! — поздоровалась она, поравнявшись с Ведой и подстраиваясь под её шаг.

— Привет… — Веда остановилась и посмотрела на неё, слегка настороженно, но без враждебности.

— Пошли, подлатаем тебя по-быстрому и заодно переоденем во что-нибудь более подходящее, — мягко улыбнулась Дара. — А то ты уже ноги себе вдрызг разбила, тяжело ведь без нормальных ботинок по лесу шастать.

— Ой да, это ты точно подметила, — кивнула знахарка.

Дара провела её в большую палатку, которая представляла собой типичный шатёр полевого медика, сшитый из плотного зелёного брезента и скреплённый по швам металлическими кольцами. Весь этот нехитрый шатёр был натянут на лёгкий, но прочный каркас из алюминиевых трубок. Снаружи, у самого входа, на ветру колыхался белый крест, уже изрядно выцветший от солнца и проливных дождей. Внутри же, несмотря на суровость места и походные условия, властвовала аккуратность: на раскладном столике были ровными рядами разложены бинты, флаконы с антисептиками, упаковки стерильных салфеток, а в углу примостился кипятильник и термос с горячим чаем, от которого поднимался тонкий пар.

— Садись сюда, — кивнула Дара, выставляя перед Ведой складной стул с брезентовым сиденьем.

Веда послушно устроилась, слегка расслабив затёкшие плечи и впервые за долгое время позволив себе выдохнуть. Дара достала из аптечки пузырёк с антисептиком, упаковку марлевых салфеток и небольшую склянку со спиртовой настойкой, от которой резко пахнуло травами.

— Кто тебя так приложил? — осторожно поинтересовалась она, указывая взглядом на багровый синяк, расползшийся по левому виску Веды.

— Один мудила, — коротко ответила та, отводя глаза в сторону и явно не желая вдаваться в подробности.

— Не Уж ли это часом? — прищурилась Дара с лёгкой усмешкой, но в глубине её зелёных глаз промелькнула острая искорка любопытства.

— О, нет, нет, что ты, — Веда замялась и наморщила лоб, подбирая слова. — Он… в общем, не он это, короче говоря.

Дара улыбнулась понимающе, будто прочитала её мысли и без слов приняла ответ.

— Ну ладно, не хочешь рассказывать, и не надо, — сказала она, уже аккуратно смачивая салфетку антисептиком. — Сейчас мы всё быстренько поправим.

Девушка взяла в руки ватный тампон и принялась тщательно, но при этом удивительно бережно обрабатывать разбитый висок. Прикладывая салфетку к ране, она слегка массировала кожу вокруг, чтобы снять отёк и разогнать кровообращение, и при этом старалась не причинять лишней боли. Веда прикрыла глаза, ощущая одновременно лёгкую щекотку и приятное тепло от прикосновений. В воздухе витал тонкий, успокаивающий запах йода вперемешку с ароматом какого-то травяного дезинфектора.

Затем Дара перешла к колену, которое Веда умудрилась разбить накануне во время своих ночных приключений. Она очистила ранку от налипшей грязи и ворсинок мха, после чего аккуратно обработала повреждённые ткани, нанося антисептический крем и закрепляя сверху чистую повязку. Пальцы Дары едва касались кожи, и Веда почти не чувствовала боли, лишь лёгкое, едва уловимое давление. У этой девушки определённо были золотые руки, иначе и быть не могло.

— Вот так гораздо лучше! — улыбнулась Дара, выкидывая использованные салфетки и убирая флаконы обратно в аптечку.

Веда посмотрела на неё и, не удержавшись, улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— В том пластиковом ящике, — Дара кивнула в угол палатки, — лежат вещи, причём совершенно новые и даже в фабричных упаковках. Покопайся там как следует и выбери себе что-нибудь по размеру. А я пока своими делами займусь, не буду тебе мешать. Ты не стесняйся, подглядывать за тобой никто не станет, — добавила она и игриво подмигнула.

— Эээ, хорошо, — удивлённо протянула Веда, всё ещё не привыкшая к такой искренней заботе. — Спасибо тебе…

Она присела на одно колено, потому что на вторую, многострадальную и ещё ноющую после падения, опуститься пока не могла, и принялась перебирать содержимое длинного пластикового сундука. Сначала было трудно понять, чем именно она шебуршит, ведь все вещи лежали в плотных целлофановых пакетах с аккуратными наклейками, на которых значились размеры. Она начала всматриваться внимательнее и вскоре разобралась.

— Ага, значит, женская майка, размер L, вроде должна подойти и не будет жать в груди. Спортивные штаны, размер XL — на мою задницу самое то.

Дальше нашлись длинные носки, и всё это, разумеется, было выдержано в практичном цвете хаки.

Потом её взгляд упал на второй ящик, стоявший чуть поодаль. В нём ровными рядами лежало несколько пар дешёвых тряпичных кроссовок чёрного цвета. Веда порылась в обувных залежах и с искренним облегчением обнаружила, что заветный тридцать шестой размер здесь всё-таки имеется.

Пока она стояла в не самой изящной позе над ящиком с обувью, Уж совершенно бесшумно проскользнул внутрь палатки. Он скрестил руки на груди и молча кивнул Даре, чтобы та вышла. Шатенка ехидно улыбнулась, прекрасно понимая, что этим двоим нужно остаться наедине, и без лишних слов покинула шатёр.

Веда наконец поднялась, хотела было обратиться к Даре с каким-то вопросом, как вдруг наткнулась взглядом на озадаченного Ужа.

— Ой… А ты тут давно стоишь? — нахмурила брови она.

Уж закусил нижнюю губу, его руки удобно устроились в карманах камуфляжных штанов, и он медленно двинулся вдоль палатки в её сторону.

— Веда, — произнёс он задумчиво и как-то слишком серьёзно.

— Что? Говори уже, не тяни, — напряглась она, инстинктивно отступая на полшага назад.

— Тот разговор, который у нас с тобой состоялся на берегу… Забудь его, ладно? Никому и ни слова, — его голос сделался жёстким и лишённым привычного кокетства или лёгкого флирта. В глубине его глаз теперь прятался вовсе не безобидный уж, а самая настоящая гадюка, готовая к броску.

Веда тут же поняла, что, конечно же, сглупила. В первый же близкий контакт с Эльбой она уже нащупала его слабость и неосмотрительно указала на неё вслух, а это было ошибкой. Следовало молчать и держать свои наблюдения при себе. Вот ведь реально тупая блондинка.

— Я всегда боялась змей, — прошептала она, словно забывшись.

— М? — внимательно переспросил Уж, наклоняя голову и будто не расслышав.

— А ты вовсе не Уж, — Веда сделала очередной шаг от него и утвердительно кивнула, подтверждая собственные мысли. — Ужи безобидны, их укусы практически безболезненны и не несут угрозы. Они не стремятся напугать или поразить свою жертву, а скорее убегают от опасности, прячась под прелыми листиками и мелкими камушками. Ты же совсем другой. За что тебе вообще дали такое имя? Оно тебе совершенно не подходит. Ты скорее тайпан: как только чувствуешь угрозу, твоя реакция становится мгновенной, резкой и беспощадной. Ты хладнокровный до мозга костей и почти никогда не позволяешь себе проявлять слабость, потому что прекрасно знаешь: любое проявление уязвимости может быть немедленно использовано против тебя. Общаться с тобой означает всегда оставаться настороже, ведь за твоим внешне спокойным взглядом может скрываться самая настоящая буря с коварными намерениями! Я никогда не любила змей! — закончила Веда с лёгким, едва заметным отвращением в голосе.

— Ты закончила составлять мой психологический портрет? — поинтересовался Уж, усаживаясь прямо на край столика и неспешно оглядывая палатку, прежде чем вновь внимательно посмотреть ей в глаза.

— Я прекрасно понимаю, к чему ты клонишь, — ответила она, всё увеличивая и увеличивая дистанцию. — Не надо мне угрожать. Я никому не скажу о том, что твой дружок в течение пары лет, а может быть, и того раньше, окончательно потеряет рассудок и превратится в кровожадную тварь. Всё это будет исключительно на вашей совести, и мне до вас, по большому счёту, нет никакого дела.

Уж улыбнулся одними уголками губ, и улыбка эта вышла холодной.

— Вот и умничка, девочка!

— Выйди, мне нужно переодеться, — бросила Веда, чувствуя, что он ей сейчас абсолютно противен и даже находиться с ним в одном помещении неприятно.

— Ой, да ладно тебе, — рассмеялся Уж, и смех его прозвучал на удивление искренне. — Опять же повторюсь: что я там у тебя не видел?

Веда выпучила глаза и на мгновение потеряла дар речи от такой наглости.

— Ах ты ж! — только и смогла выдохнуть она, поджимая губы и замахиваясь чёрной кроссовкой.

— Ладно, так и быть, уговорила, — подмигнул он. — Переодевайся, коброчка.

Уж вальяжной походкой вышел из палатки, и полог за ним мягко опустился.

Сразу же снаружи послышался игривый голос Дары:

— Ой, что-то вы быстро управились!

— По-быстрому отстрелялся в этот раз, — донёсся абсолютно безэмоциональный голос Ужа.

— Вот козлина! — процедила Веда сквозь зубы, покачивая головой.

А ведь он понравился ей на какую-то секунду, когда протягивал руку в лодке и смотрел своими медовыми глазами. Мда, как же легко человек обманывается в других, принимая желаемое за действительное. Веда сейчас испытывала лёгкое, но весьма ощутимое разочарование, смешанное с досадой на саму себя. К сожалению, она имела дурацкую склонность быстро влюбляться. Благо он сразу показал свои клыки и опустил её на землю.

Переодевшись в новую, пахнущую фабричной свежестью одежду, она откинула полог палатки и вышла наружу. Воздух уже начал ощутимо прогреваться, обещая жаркий день.

— О! Так-то гораздо лучше, — прищурилась Дара и одобрительно подмигнула. — Как самочувствие, боец?

— Нормально, — отозвалась Веда с нарочито небрежной интонацией, но в её голосе что-то едва уловимо дрогнуло. После ухода Ужа лицо её сделалось тревожным и задумчивым.

— Давай сюда китель, я его пока уберу, — Дара протянула руки, но с тем же дружелюбным укором во взгляде.

Веда мгновенно прижала ткань к груди, защищая её.

— Нет. Он мне ещё понадобится. У вас тут ни кофт нормальных, ни рубах тёплых нет, — бросила она с наигранной строгостью, пытаясь спрятать за этой бравадой лёгкое замешательство.

— А, ну окей, — пожала плечами Дара и, ласково хлопнув её по плечу, скрылась обратно в палатке, оставив Веду наедине с её мыслями.

Блондинка двинулась вглубь лагеря, разглядывая окружающую суету. Всё вокруг шевелилось, шумело и собиралось в дорогу: кто-то сворачивал палатки и укладывал их в чехлы, кто-то набивал рюкзаки провизией, а кто-то нервно спорил, куда именно лучше пристроить ящики с боеприпасами. Лагерь готовился к скорому выходу.

А что же будет с ней самой? Ей придётся ехать вместе с этими людьми, или она вольна отчалить в любую сторону, куда глаза глядят? И, чёрт побери, зачем он вообще поставил на неё свою непонятную метку? Она машинально взглянула на левое запястье. Как-то крайне неприятно от осознания чужого вмешательства.

— Эй, Веда, подойди сюда, — голос Ужа резко резанул воздух, и она вздрогнула от неожиданности.

Звучал он глухо и твёрдо, без привычной насмешки или игривых интонаций. Она подняла взгляд и увидела его стоящим рядом с каким-то большим рыжим мужиком, за спиной которого толпилась небольшая группа людей. Новички. Это сразу бросалось в глаза: в гражданской одежде, свежие, растерянные, ещё не обкатанные суровыми реалиями Улья, они жались друг к другу и испуганно озирались по сторонам.

— Да? — Веда подошла ближе и скрестила руки на груди, поверх которых по-прежнему висел его китель.

Уж скользнул взглядом по этому кителю, чуть заметно улыбнулся, но комментировать не стал.

— Куртку не отдам! — предупредила она сразу, перехватывая его взгляд.

— Хорошо-хорошо! Уговорила! Твой заслуженный трофей! Это Рыжпект. Он отвезёт тебя и остальных в стаб. Не отходи от группы, слушай его приказы и чётко выполняй все команды. Это очень важно, Веда.

— В какой именно стаб? — спросила она, когда он уже развернулся и начал отходить.

— В мой. Форт Воля. Думаю, тебе там понравится, — бросил он через плечо и вскоре скрылся за ближайшей палаткой.

Веда обернулась к Рыжпекту, но почти сразу споткнулась взглядом о до боли знакомое лицо, которое заставило её сердце пропустить удар. Это же он! Тот самый водила, у которого они с Фионой вчера так нагло и беспардонно скоммуниздили тачку! О-о-о! Он тоже смотрел на неё, и не просто смотрел, а откровенно пожирал глазами, словно хищник, наконец настигший свою добычу. В его взгляде читалось самое настоящее торжество, будто он только что отрыл древний клад, о котором мечтал долгие годы. Зрачки его горели нездоровым огнём, а губы растянулись в мерзкую ухмылку, от которой у Веды мгновенно свело живот. Он смаковал этот момент, наслаждаясь каждой секундой её растерянности. Этот взгляд оказался навязчивым, он словно змея гипнотизировал свою жертву, не давая отвести глаза в сторону. В нём пульсировала одержимость, болезненная и тёмная, как гниющая рана. Казалось, он мысленно повторял одну и ту же фразу: «Попалась, пташка, теперь ты никуда от меня не денешься».

По Вединой спине пробежала не просто дрожь, а целый табун мурашек, которые, казалось, визжали от первобытного ужаса. Она инстинктивно начала пятиться, делая шаг за шагом, и тело отступало само, повинуясь древнему инстинкту самосохранения. Шаг, ещё один, третий, а потом и четвёртый. Он тоже двинулся с места и в точности повторял её движения, словно волк, идущий по следу раненой лани.

— Значит так, слушаем все внимательно, перекличка! — начал Рыжпект, бодро оглядывая собравшуюся толпу новичков. — Называю имя, и вы мне громко и чётко отвечаете «Я». Всем всё понятно?

Толпа одобрительно и нестройно загудела в ответ.

А Веда всё пятилась, не в силах остановиться. Она не мигая смотрела в глаза маньяку, и он отвечал ей тем же, не отпуская её взгляд ни на долю секунды. Он будто говорил ей этим взглядом, без единого слова: «Ты уже моя, и никуда тебе не деться».

Она стояла среди людей, но при этом чувствовала себя совершенно одинокой, и это было страшное, выворачивающее душу ощущение, от которого хотелось забиться в самый тёмный угол и не высовываться. Никто не придёт на помощь, никто даже не заметит, что с ней сейчас происходит нечто ужасное. Что же ей оставалось делать в такой ситуации? Закричать во всё горло, объявив во всеуслышание, что он маньячелла и убийца? Обвинить его открыто, прямо здесь и сейчас, а если ей вдруг не поверят, что тогда?

— Айболит, — прочитал очередное имя Рыжпект, даже не подозревая, какой дьявол скрывается за этим безобидным прозвищем.

— Я, — сладко и тягуче отозвался маньяк, и его губы расплылись в ещё более отвратительной улыбке.

— Веда.

— Й… йя, — с трудом прохрипела она, не в силах взять себя в руки и всё так же пятясь назад.

— Ты чего отходишь от группы?! А ну подошла ближе! От меня и от остальных чтоб ни на шаг! — строго рявкнул Рыжпект, заметив её манёвры.

Веда судорожно сглотнула вязкую слюну и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Веда… Ведааа… — едва слышно прошептал Айболит, смакуя её имя, словно дорогое вино. Ну просто замечательно, теперь он ещё и знает, как её звать…

— А… э… извините, я не поеду! — вдруг резко выпалила она, разворачиваясь и решительно устремляясь прочь. Сердце в груди колотилось так отчаянно, что, казалось, ещё немного, и оно проломит рёбра.

— Эээ, стоять! — строго бросил ей в спину Рыжпект, но она не слушала.

Её глаза лихорадочно бегали по лицам людей в лагере, выискивая одно-единственное, которое сейчас могло ей помочь. Ей нужно найти Ужа, и как можно скорее. Ему надо сказать, он должен знать. Это действительно важно, жизненно важно. Вот же он! Стоит неподалёку рядом с Эльбрусом, улыбается и что-то оживлённо обсуждает с другом, время от времени посмеиваясь. О чём-то шутят, идиоты. Эльба первым замечает её паническое, перекошенное от ужаса лицо и хмурится, а затем что-то коротко говорит Ужу. Тот поворачивается, и его улыбка медленно сползает, когда он встречается с её расширенными от страха глазами.

Веда идёт к нему, как во сне, и шаги её сделались деревянными и неестественными. Он делает шаг ей навстречу, и взгляд его становится напряжённым и сосредоточенным. И в этот самый момент, по разбитой лесной тропе, гремя, пердя и пыхтя, выкатывает старый добрый Иж Юпитер, оставляя за собой облако сизого дыма.

— ВЕДААА! — ревёт знакомый гортанный голос, вырывая её из зыбучих песков ужаса и возвращая в реальность. Фиона! Родимая! Фионочка! Нашла-таки!

— Запрыгивай, жопа ты кучерявая! — орёт квази во всю мощь своих лёгких, перекрывая шум мотора.

Веда на мгновение бросает быстрый взгляд на Ужа и видит, как тот приподнимает бровь с недоумённым, но явно заинтересованным видом.

Она рванула к мотоциклу со всех ног и попыталась запрыгнуть на ходу, но Юпитер как назло дёрнулся вперёд, и Веда с размаху шлёпнулась задом прямо на утоптанную землю, подняв столб мелкой пыли. Со стороны это, наверное, выглядело так эпично, что впору аплодировать.

Уж сочувственно закрыл лицо широкой ладонью, но из-под неё всё равно виднелась неловкая улыба. Эльбрус и вовсе отвернулся, и его плечи заходили ходуном от едва сдерживаемого хохота. Все вокруг застыли в лёгком ступоре, не понимая, что вообще сейчас произошло.

Примерно через пять метров Фиона наконец осознала, что умудрилась профукать свою нерасторопную пассажирку, и резко развернула мотоцикл, втопив обратно.

— Да ёп твою бабушку за ногу! Кабанчиком запрыгивай, Веда, кабанчиком! — прорычала она, сверкая глазами.

— Секунду! — крикнула блондинка в ответ и со всех ног метнулась обратно к Ужу.

— Уж! — Она схватила его за запястье и почувствовала, какая тёплая и сильная у него рука, а пульс быстрый, почти такой же, как у неё самой.

— Что? — усмехнулся он, глядя на неё сверху вниз. — Уже бросаешь меня, даже не попрощавшись?

— Там в группе новичков, с которыми я должна была ехать, находится маньяк. Его зовут Айболит, и он самый настоящий убийца! Его нельзя пускать в стаб, понимаешь? — Веда с трудом сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

— Хмм, — Уж прищурился и пристально посмотрел ей в глаза, а затем его пальцы мягко легли ей под локоть. — Я тебя услышал и понял.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Жёванный крот! Веда! Некогда мне тут ждать, пока ты с мужиками обжиматься будешь! Ко мне быстро, я сказала! — рычит от нетерпения Фиона во всю глотку. Она, блин, думает, что штурмует пристанище врага, а мелкая тупица снова выделывает какие-то вензеля!

— Уж… спасибо тебе за китель… и за то, что… — её губы задрожали. Нельзя. Он совершенно не в её вкусе. Вот просто категорически нет. Медовые глаза, наглая ухмылка, вечные подколы — всё это не для неё. И всё же… — Наверное, я тебя больше никогда не увижу, — тихо произнесла Веда, глядя куда-то в район его груди.

Он лишь неопределённо пожал плечами, будто не зная, что на это ответить. И в этот самый момент она резко встала на носочки и потянулась к нему всем телом. Сначала её губы неловко ткнулись в его щёку, сбились, соскользнули и вдруг наткнулись на его губы. Он уже не улыбался, а просто смотрел. Смотрел, как она медленно, неуклюже, но совершенно намеренно прижимается к его рту в своём первом, отчаянном поцелуе. Поцеловала. И ни один из них не закрыл глаза. Оба смотрели друг на друга в упор, не мигая, не отстраняясь, и продолжали целоваться на глазах у всей охреневшей от такого зрелища толпы.

— Фиона? Это ты, что ли?! — влез в происходящее Рыжпект, выходя на поляну и удивлённо хлопая рыжими ресницами.

— Рыж?.. — поморщилась Фиона, узнав старого знакомого. — Бля, да я за сутки уже второго бывшего мужа встречаю… Ну что за непруха такая! Ведааа, хорош целоваться!

Веда наконец отпустила запястье Ужа, и он одновременно с ней разжал пальцы на её локте. Он больше не улыбался, и лицо его сделалось непривычно серьёзным, лишённым всяких ужимок и дурацких подколов.

Она метнулась к Юпитеру и в этот раз сумела запрыгнуть с первой попытки. Обняла Фиону за широкую талию, крепко прижалась к её спине, и они с рёвом унеслись прочь.

Веда оглянулась напоследок и увидела, что Уж всё ещё смотрит ей вслед. Он отсалютовал двумя пальцами от виска и горько, как-то по-особенному печально улыбнулся.

А потом её взгляд скользнул чуть в сторону, и она поравнялась с Айболитом. Тот стоял, сжав кулаки, и его губы превратились в тонкую нить. В глазах у него полыхала самая настоящая, неприкрытая ярость вперемешку со жгучей досадой. Жертва уходила у него прямо из-под носа, и он ничего не мог с этим поделать.