— Ты застыла? — спрашивает Алонсо.

Он ухмыляется, но в его защитной улыбке есть и что-то другое. Его взгляд прикован к лицу Пенни, он следит за каждой её реакцией. Он хочет, чтобы она онемела.

Глядя на него, трудно не онеметь. Он одет в чёрный пиджак и брюки, рубашка расстёгнута настолько, чтобы были видны несколько простых цепочек. Длинную серёжку сменила маленькая серебряная серьга-кольцо.

Пенни ахает.

— Твои волосы.

Алонсо проводит по ним рукой. Он срезал синие концы и зачесал назад, оставив несколько светлых прядей, падающих на глаза.

— Тебе нравится?

Пенни кивает, но часть её скучает по тому, как было раньше. Алонсо всегда выделялся, но его обычный стиль — это он. Это похоже на костюм.

— Как ты попал сюда? — спрашивает она шёпотом.

— У них есть охрана, патрулирующая лес, но эти придурки не выросли здесь. Я могу найти любую тропинку с закрытыми глазами. К тому же… — Он разводит руками, словно представляя себя. — Разве я не выгляжу так, будто я здесь свой?

Пенни не отвечает. Он буквально врывается на бал Баррионов, и от этого жидкий жар в её животе исчезает. Она оглядывается, чтобы убедиться, что Джулиан скрылся из виду. Затем она хватает Алонсо за запястье и тащит его к деревьям.

— Ого, — говорит Алонсо. — Как ты двигаешься так быстро на каблуках?

— Удивительно, что может сделать страх, — говорит Пенни, снова оглядываясь.

— Успокойся. После сегодняшней ночи вся семья Кори будет целовать мне ноги.

Пенни останавливается, и Алонсо почти врезается в неё.

— Это здорово, но если они поймают тебя здесь, у нас не будет даже шанса попробовать заклинание разрушения.

— Поэтому ты не сказала мне, что будешь здесь?

— Я… я не знаю. — Пенни продолжает колебаться между паникой и чем-то ещё более поглощающим. Она не может смотреть на него слишком долго, чтобы на щеках не выступил румянец. — Можем поговорить в лесу? Мне будет спокойнее, если они не смогут нас видеть.

Алонсо сверлит её взглядом, но не спорит.

— Ладно. Пошли.

Он хватает её за запястье, и они снова идут. Его рука опускается, и медленно его пальцы переплетаются с её.

Пенни приходится напоминать себе дышать.

— Ты прекрасно выглядишь, кстати, — говорит Алонсо, взглянув на неё.

Пенни бормочет что-то невнятное, но официант спасает её от самой себя. Он заступает им дорогу, ярко улыбаясь.

— Шампанское?

— Я не пью, — говорит Алонсо.

Это второй раз, когда Алонсо говорит это. Первый раз был в «Деревенском блюзе», когда они впервые заговорили о Проклятии и магии. Это беспокоило её тогда, и она не могла понять почему.

Теперь она вспоминает.

Когда они достигают линии деревьев, Пенни отпускает его руку, отходя на несколько футов.

— Ты не пьёшь?

— Нет, — говорит он. — Мой отец алкоголик, так что это никогда не казалось мне привлекательным.

— Я думала, ты был пьян, когда писал то сообщение в моём ежегоднике.

Лицо Алонсо краснеет.

— Ах да. Это была моя версия, да?

— Зачем ты солгал об этом?

— Ты правда не знаешь?

Пенни сжимает губы. Потому что да, она знает. Она знает с той ночи в машине, на заправке. Он смотрит на неё точно так же сейчас. Так он смотрел на неё в столовой и в классе. Раньше она думала, что это означало что-то другое, но теперь она видит это таким, какое оно есть.

Видит ли он то же самое, когда она смотрит на него в ответ?

— «Песня безумной девушки о любви», да? — говорит она.

Алонсо замирает.

— Что?

— Это стихотворение, которое ты написал в моём ежегоднике.

— И что? — говорит Алонсо, прищурившись.

— Ты знаешь, что становишься защитным, когда нервничаешь?

— Да, мой терапевт говорил мне это раз или два.

Пенни сглатывает.

— Я заставляю тебя нервничать?

Алонсо двигает челюстью. Затем он подходит ближе, пока их не разделяют дюймы.

Пенни не может перестать впитывать его: тени его лица, то, как его губы слегка приоткрыты, или как его глаза делают ночь вокруг них ярче.

— «Мне следовало любить громовую птицу», — говорит Алонсо. — «По крайней мере, весной они снова возвращаются с рёвом».

Любить. Любить. Слово звенит в голове Пенни, как колокольчик. Но он лишь цитирует стихотворение; она читала его снова и снова прошлой ночью, пытаясь расшифровать слова Сильвии Плат. Чтобы понять, как Алонсо видел в них её.

— Громовых птиц не существует, — говорит Пенни дрожащим голосом.

— Так я чувствовал себя, глядя на тебя, — говорит Алонсо. — Ты всегда казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой.

— Всегда? — переспрашивает Пенни. — Как давно…?

Алонсо наклоняется.

— Ты знаешь, как много я работал, чтобы ты меня заметила? Это было изнурительно. А затем, если ты замечала меня, ты не видела меня. Ты видела то же, что и все остальные. Какого-то придурка, наверное. Это сводило меня с ума. Я думал… я думал, если ты не сможешь увидеть во мне ничего хорошего, значит, надежды нет.

Всё это время Алонсо наблюдал за ней. Он никогда не ненавидел её. Но что-то в его словах заставляет Пенни чувствовать беспокойство.

— Значит, я была для тебя какой-то фантазией? Ты проецировал на меня всё это, даже не зная меня?

Глаза Алонсо становятся острыми.

— Я думаю, я знаю тебя довольно хорошо.

— Нет, не знаешь! Ты не заметил, что мне трудно делать самые простые вещи? Ты знаешь, как много я работала, чтобы просто разговаривать с людьми? Я боюсь всего. Я не такая, как ты, или Кори, или Наоми. Вы все такие… такие яркие. Вы заставляете вещи происходить. Я просто позволяю им происходить.

— Правда? Поэтому мы сегодня здесь? Потому что Кори и я решили попытаться разрушить это Проклятие сами, а ты решила пойти с нами?

— Это другое…

Алонсо хватает её за плечи.

— Очнись, Пенни. Все боятся всё время. Но, в отличие от большинства людей, ты никогда не позволяешь страху удерживать тебя от правильных поступков.

— Я позволяю людям вытирать об меня ноги.

— Ты не позволила мне, — говорит Алонсо. — А я страшный. Спроси кого угодно в Айдлвуде.

Слова вырываются прежде, чем Пенни успевает остановить их.

— Ты не страшный, Алонсо.

Выражение лица Алонсо становится мягким. Открытым.

Так близко к нему, воспоминания об этом лете наводняют разум Пенни — не только о том, как она сидела в больнице с мамой, но и о хорошем. Игра в велополо. Его футболка на ней после того, как её собственная промокла от водки с клюквой. Сидеть в кафе, пока Алонсо вытирает столы, покачивая головой в такт тихой музыке в наушниках.

Вдалеке раздаётся грохот, и крошечные искры света отражаются в листьях над их головами — голубые, золотые, розовые и фиолетовые. Фейерверк. Слышны отдалённые крики гостей на балу. Под деревьями кожа Пенни переливается изнутри и снаружи.

— Пенни, — шепчет Алонсо, и она понимает, что сжимает перед его рубашки. — Можно я…

— Да, — выдыхает Пенни, и затем его рот врезается в её.

Снова грохот над головой. Алонсо прижимает её к дереву, его руки крепко обхватывают её талию. У Пенни подкашиваются колени, и она цепляется за него, пока его губы движутся от её губ к щеке, к шее.

Пенни хочет, чтобы он видел каждую её сторону. Хорошую девочку, трусиху, неудачницу. И она хочет всего его так, как не знала, что возможно хотеть кого-то.

В этот момент никого другого не существует.

— Пенни, — снова выдыхает Алонсо, и она притягивает его губы обратно к своим.