Отец мой старцем самой честной жизни был:
Пример для всех, а нрава безыскусного.
Он, словно новый Авраам, действительно
Был праведен. Не то, что ныне многие.
55 Заблудший прежде, друг Христов впоследствии,[1]
Затем и пастырь, образ силы пастырской.
И мать моя, во всем его достойная,
Не нарушала равновесья брачного.
Из набожных, да набожней родителей.
60 Жена, мужей по чести превзошедшая.
Почтенны оба, словом, были в обществе.
Чем поясню? Чем докажу слова свои?
Я думаю, она сама и будет мне
Здесь лучшим и достойнейшим свидетелем.
65 Она скорей, бывало, скроет явное,
Чем ради славы тайным чем похвалится;
Страх божий — лучший духовник, не правда ли?
Так вот, она рожденье сына чаяла
В семье своей, что и для всех естественно.
70 Просила Бога, чтобы дал желанное,
Пообещав в молитвенном усердии
Вернуть дитя, что будет ей даровано,
И предварила чаяньем свершение.
Молитву не оставил Бог без отклика
75 И дал благое предзнаменование —
Виденье, предвещавшее просимое,
В нем образ мой и имя были явлены.
Потом сбылось ночное откровение,
Родился я — дар божий, коль воистину
80 Достоин я обета материнского,
А если нет, то в этом лишь моя вина.
Вот так вошел я в эту жизнь, как все, увы,
С природой перстной смешанный, которая
Легко мной правит, я же ей — с трудом большим.
85 Но сетовать не стоит, ведь и доброе
Мне как залог в рождении завещано!
А в мир войдя, я сразу чуждым стал ему
Прекрасным отчужденьем, ведь я отдан был
Как агнец иль телец любимый Господу —
90 Возвышенная жертва и разумная.
(Подобно Самуилу, я помедлил бы[2]
Так говорить, коль не обет родителей).
Во всем прекрасном сызмальства воспитанный
(Ведь я имел примеры совершенные),
95 Я скоро стал степенным не по возрасту,
И, словно мрак рассеявшее облако,
Пришло ко мне стремленье к добродетели.
Я рос, с годами поспевал и разум мой,
Общался я с мужами жизни праведной,
100 А книги все о Боге и святых читал.