К делам моим вернемся. Что ж, прибыв туда,
Я сразу встретил злоключений множество.
Сперва за то, что многобожье якобы
655 Я ввел, весь город ополчился на меня.
Не стоит удивляться, ведь вели их так,
Что им казалось чуждым слово истины:
Как три становится одним и заново
Тремя, при этом оба — Бог единственный.
660 К тому же пастырь местный был гоним тогда,[28]
Но ведь у нас гонимых чтят особенно,
И он как щит их жалость стал использовать.
А людям тем, гордыни преисполненным,
Позор в любой уступке страшный виделся;
665 Камнями был я угощен (оставлю их,
Одно скажу: неверно цель вы выбрали,
Убийство чуть не совершив напрасное),
Пред властью же высокомерной я предстал,
Как будто — я убийца иль злодей какой,
670 А там другой заботы нет, как людям льстить.
Я Богу верен, ничего преступного
Не делал, даже помышленья не было,
И сам Христос в защитном слове мне помог —
Защитник тех, кто за Его слова стоит.
675 Пророка от свирепых львов избавивший[29],
Росою спасший от огня трех отроков[30]
И храм во чреве кита уготовавший[31],
Меня на том не посрамил судилище.
Затем среди сторонников смущение:
680 Все то же. С кем ты? С Павлом, с Аполлосом ли[32]?
Но не они же, воплотившись, пролили
За нас, за всех спасительную кровь свою;
Так их иль Божьим именем назваться нам?!
Но распря эта в церкви нескончаема,
685 Как будто больше и стремиться не к чему!
Как крепость сохранится или армия,
Как наш союз благословенный выстоит,
Коль разделенье единенья крепче в них?
И не было напасти большей в пору ту.
690 Не научившись внятно разговаривать,
Пелен еще не миновав младенческих,
Едва шагая, о дитя прекрасное,
Ты попрано и на глазах родителей
Истерзано, и моего бесплодия[33]
695 Теперь так алчет это волчье логово.
Возможно ль мужу внешне столь ничтожному,
Столь бедному, согбенному и слабому,
Постом, слезами, злобой человеческой
И страхом пред грядущим изможденному,
700 Наружности невзрачной, с головы до ног
Покрытому дорожной пылью страннику
Возобладать над мудрыми и сильными?
Нет, без сомненья! Вот они и думали:
«Мы льстим, ты — нет, мы чествуем земную власть,
705 Ты — благочестье, любим мы изыск во всем,
А у тебя вся роскошь — соль, но этим ты
Соль спеси нашей обличил и глупости?
Мы времени и прихотей людских рабы,
Нос по ветру держать давно привычные;
710 Ученье наше, как хамелеон, цвета свои
Меняет непрестанно, ты ж, почтеннейший,
Упрям как наковальня, — ну не дерзость ли?!
Ты, веруя в единственность учения,
Невыносимо тесным сделал путь его,
715 Слова твои туманны и сложны для нас.
Зачем красноречивым языком своим
Одних влечешь, других же, ложно мыслящих,
Ты поражаешь с безупречной точностью?
Зачем быть разным для друзей и недругов,
720 Для тех магнитом, а для этих — жалом злым?»
Что ж, коль не грех все это (а здесь нет греха!),
То что же вы, спрошу я, негодуете?
А если грех, то — коль вы так считаете —
Судите справедливо, слуги божии!
725 Пусть я виновен, но народ не трогайте,
Его вина единственно — в любви ко мне
И в том, что внял неложным наставлениям.