Однако поначалу я легко сносил
Несчастья те, что, словно гром и молния,
730 В ту пору разразились над главой моей.
Пока еще жестоко ранен не был я
И все, что посылалось, мог выдерживать,
Надежда прибавляла мне терпения:
Казалось мне, что скоро все закончится
735 И происшедшим дело ограничится.
Но нет, в дальнейшем беды лишь усилились,
О как мне описать их?! Где слова найти?!
О всяких зол источник, демон зависти,
Сколь безобразны были те дела твои!
740 Не кровь меня сломила и не тучи вшей,
Не жабы, мухи песьи иль скота падеж,
Не град, не язвы и не тьма кромешная,
Не первородных гибель — казнь последняя,
Что сообща с волнами Моря Красного,
745 Народ ожесточенный потопившими,
Египту в наказанье было послано[34].
Так что ж тогда? — Египетская ветреность.
И вечным памятником тем страданиям
Пусть будет сказанное мною далее.
750 Так вот, тогда женоподобный муж один
Жил в городе — египетское пугало,
Щенок, собака, попрошайка уличный,
Бездарное и злобное чудовище:
Себе он завивал и красил волосы,
755 Преображая сам себя (недаром же
Вторым творцом искусство называется).
Обычно это только жены делают
(И это их натуре соответствует),
Теперь и мы, для вида философского.
760 Пускай же мудрый муж отныне красится!
Не вечно ж этим хитроумным женщинам
Быть первыми в соблазне и смазливости!
Особенно теперь, когда Максим средь нас,
Ведь кудри нам открыли прежде скрытое:
765 Что удивляет в нынешних философах,
Так это то, что внешне (да и внутренне)
Они — двуполы самым жалким образом,
Жезлом — мудрец, а завитками — женщина.
Вот и Максим, как некто очень значимый,
770 Свою ученость выпятив, по городу
Ходил и похвалялся, и с кудрей его,
Как из пращи, летели мысли умные.
Как говорят, не мало он путей дурных
Прошел, пока не утвердился в обществе.
775 Нет времени все это мне исследовать
(Хотя в архивах у градоправителей
Остались надлежащие свидетельства).
Довольствоваться малым — не его удел.
Имея нюх исправный, глаз наметанный
780 (Не назовешь ведь бестолковым план его),
Он с кафедры замыслил низложить меня —
Меня, кто видел в чести патриаршества
Лишь средство паству наставлять на верный путь.
Он был лукав настолько, что свой замысел
785 Решил с моей же и исполнить помощью!
Софист он был и мастер каверз истинный,
А я далек от козней мира этого;
Мне дорого уменье мудрость выразить,
В другом заметить это, коль дано ему,
790 И суть узреть в Писаниях Божественных.
Хочу одно здесь сделать замечание:
Желал бы я, чтоб в силе были сходными
И изощренный в злобе, и неопытный.
Страдали б много меньше друг от друга мы,
795 Коль нравом были меж собою схожими.
А так, невинность — вечно жертва злобности.
Какое искажение в творении!
Как часто жизнью связаны неравные!
Как доброму заметить, что злодей хитрит,
800 Вьет сети, непрестанно тайно пакостит,
Причем скрывая превосходно все это?
Порочный — наблюдателен, для дел своих
Всегда сумеет нужный случай высмотреть,
А склонный по природе к добродетели
805 Нерасположен вовсе к подозрению,
И так добро все время побеждается.
Каким он все же ловким был в делах своих!
Вот уж Протей Египетский воистину![35]
Он стал сходиться с теми, кто был полностью
810 Со мной единомыслен. Он делил тогда
И кров со мной, и веру и намеренья.
Да, без сомненья, был он сильной личностью,
Собакой, на врагов моих ярившейся,
А мне всегда по видимости преданной.
815 К тому ж тогда он подхватить успел уже
Болезнь священства — тяжкое последствие
Греха Адама — зависть прирожденную.
О, как живуча злоба первородная!
Сперва лихого нрава двух приспешников
820 Себе нашел он, видимо, надеясь так
Себя обезопасить, коль не выйдет что,
И лишь тогда разверзлось чрево аспида.
(Один был ангел, ставший гнусным демоном,
Второй — священник, варвар по наружности
825 И втрое больше варвар по характеру).
Он не был мною ущемлен ни в почестях,
Ни в предстоянье у престола божьего
И все же злость неслыханную выказал.
Христос, Господь мой, око беспристрастное,
830 Услышь мой плач, коль можно здесь молить Тебя!
Как описать все это?! Небо ясное
Внезапно стало черным, и предательство
Покрыло нас подобно тьме египетской.
Сначала появились соглядатаи,
835 Но не Халев и Иисус, что посланы
Когда то были в землю Ханаанскую[36],
А всякое отребье разноперое,
Амон, Анубис, Германубис, Стип, Родон
И прочие египетские идолы,
840 В собачьем иль мартышечьем обличии,
Ничтожный сброд, презренные наемники,
Готовые без всякого труда продать
За небольшую сумму всех богов своих.
Затем и те, кто направлял их прибыли —
845 Вожди, своих воителей достойные,
Иль пастыри, коль можно так о псах сказать.
Но хоть готов я речью разразиться здесь,
Мехам тугим подобно, полным воздуха,
Горнило раскаляющим, иль тем мехам,
850 В которых забродила брага винная[37], —
Смолчу, из уваженья к предстоятелю,[38]
Что их послал настолько необдуманно!
Да и людей тех обвинять не стоит мне:
Невежество их сбило и мошенники,
855 У нас жестокой завистью вскормленные.
Кто мудр, пускай задачу разрешит мою,
Мне самому, похоже, здесь не справиться,
Ведь Петр, глава тех присланных священников,
Сначала грамотами утвердил меня,
860 Причем, минуя всякую двусмысленность
(Те письма могут это подтвердить легко),
Почтил меня и знаками служения;
Неужто в лань вдруг превратилась девушка?[39]
Неясно. Что ж, когда-нибудь откроется.
865 Притворнее, чем это действо, было ли
На сцене жизни что-либо поставлено?
И в глупости ей тоже нет соперников.
Один сказал, что женщины владеют всем,
Другой вину власть отдал, третий — истине[40],
870 А я скажу, что золото всего сильней!
Все прочее им тут же затмевается.
Не стоит удивляться, что всегда у нас
Мирское над духовным верх шутя берет.
Вы спросите, где этот пес взял золото?
875 Так вот, один священник прибыл к нам тогда,
Из Фасса. Он на средства церкви тамошней
Здесь проконнесский мрамор закупить хотел.[41]
Максим беднягу обольстил, связав его
Несметными пустыми обещаньями —
880 Порочное с порочным быстро сходится, —
И в деньгах выуженных приобрел себе
Надежного и верного помощника.
И что же, те, кто близок был в ту пору мне,
Вдруг отвернулись, поразмыслив видимо,
885 Что дружба с бедным — дело бесполезное,
И мигом в них бесчестье перевесило.
И вот в ночи (в то время я больной лежал)
Они пришли, как волки в стадо овчее,
С толпой морских наемников, которые
890 Александрийцев будоражат с легкостью,[42]
Так вот, нагрянув с ними, дело ясное,
Они хотели тайно, не уведомив
Ни клир, ни паству, ни меня — их пастыря,
Собаку эту возвести на кафедру,
895 Сказав, что это было им приказано.
Вот так, Александрия, воздала ты мне,
Так пусть другой тебя отныне чествует!
Когда настало утро, клир, что рядом жил,
Стал волноваться, новость охватила всех,
900 Народ мгновенно повалил на улицу.
Кого в толпе той шумной только не было!
Свои, чужие, верные, отпавшие —
Все возмущались этим беззаконием:
За все труды — и так вознаградить меня!
905 Тогда из храма спешно убрались они,
Скорбя, что цель их не была достигнута,
Но, чтоб бесплодным не оставить зло свое,
Они то действо все-таки закончили,
И в жалком обиталище хормейстера,
910 В присутствии каких-то темных личностей,
Почтенными наперсниками Господа
Был пес рукоположен в патриаршество,
Не связанный, не приведенный силою
(Поскольку был и без того на все готов).
915 Итак, кудрей свершилось посечение,
Сведя на нет работу многолетнюю.
Но лишь одно все это принесло ему —
Его волос открылась тайна древняя,
Волос, в которых сила заключается:
920 Был некогда, как говорит нам Библия,
Самсон так предан женщиной, что волосы
Ему, как ветер колоски, обрезала,
Весьма, тем самым, угодив врагам его[43].
Так вот, и этот пастырь, псами избранный,
925 За пса и почитаться стал у пастырей.
И стал он бегать, всеми позаброшенный,
По рынкам, кости подбирая. Где уж там
Овец пасти иль кудри разукрашивать.
И что решил ты? Снова их отращивать?
930 Иль так и будешь, на смех всем, разгуливать?
И то — позор, и это. Да, похоже, здесь
Рассудит все удавка лишь Иудина[44].
А что с отстриженными делать? Может быть,
В театр отдать их или выслать женщинам?
935 Каким вот только? Может, тем коринфянкам,
С которыми богоугодным подвигам
Ты столь искусно предавался некогда?
Да, был ты псом с возвышенными чувствами.
Лишь от удара в городе оправились,
940 Что вызван был делами теми подлыми,
Зубами все заскрежетали, жизнь его
Клеймя с таким усердьем, что их ум тогда
С сердцами в лад весь трепетал от ярости.
Свое добавить нечто каждый нужным счел
945 К изображенью негодяя этого.
Как в теле, коль тяжелая болезнь пришла,
И малые недуги все проявятся,
Что были скрыты до поры, до времени,
Так и с Максимом было, все грехи его
950 Последним злодеяньем обнаружились.
Но здесь уста я затворю. Наверное,
Кто говорит, тот знает их доподлинно,
А я смолчу из уваженья к прошлому.
«Ведь он еще недавно другом был тебе,
955 И ты его достойным похвалы считал», —
Так скажет всякий, знавший те события,
И хочет в простодушье обвинить меня,
Мол, жаловал я самых гнусных псов тогда.
Что ж, соглашусь, наивность та безнравственна,
960 Я, как Адам, был обольщен вкушением.
Уж больно был прекрасен плод отравленный![45]
Личина веры обманула, он ее,
Ох, как умело на себя натягивал.
Ничем так верующий не пленяется,
965 Как набожностью ближнего, и подлинной,
И ложной, к сожаленью. Блажь почтенная!
Мы путаем желанное с действительным.
А что мне было делать, о мудрейшие,
Неужто вы иначе поступили бы,
970 Всю слабость видя церкви божьей в пору ту?
Был рад тогда я и соломе в житнице.
Одно бывает в годы изобильные,
Другое при стесненных обстоятельствах.
И то уж благом было, что, живя при мне,
975 Он чтил Христа, а, скажем, не Диониса.
Поверил я, что с прежних мест он изгнан был
За веру, а не за дела позорные;
Вот так подлец героем показался мне.
Постыдный грех, к тому же я не раз уже
980 Впадал в него, но все же, судьи строгие,
Прошу вас о прощенье, ныне знаю я,
Что почитал прекрасным безобразное.
Скажу еще смелее: свой несдержанный
Язык на отсеченье я готов отдать,
985 Кто хочет — режь, не медли! Но, похоже, он
Уж усечен. Ведь он давно безмолвствует
И вряд ли скоро снова говорить начнет,
Я думаю, за глупость и наказанный,
Чтоб научился добрым не со всеми быть.
990 Однако хватит, лишь одно скажу еще:
Лукавство точно несовместно с разумом.
Коль благородным доброта не сделала,
Не будет толку никакими средствами.
И если просто похвалить уж грех большой,
995 Каков же сам хвалимый? Хуже некуда.
Коль это верно, большего не спрашивай,
А нет, так можешь и ни в чем не верить мне.
Что может быть неоспоримей этого?
Но изгнан пес, и самым жалким образом,
1000 Точнее так, как негодяй заслуживал,
Но, так как император в Фессалониках
Готовил в это время гибель варварам,
Смотри, что стал мерзавец наш проделывать:
Собрав тот самый буйный сброд египетский,
1005 Что прежде столь бесчестно постригал его,
Он с этою толпою отвратительной
Явился в стан военный, понадеявшись
Указом царским кафедру прибрать себе,
Но, так как относились без враждебности
1010 Тогда ко мне и в целом здраво, думаю,
Он вновь был изгнан, как собака злобная,
И, изрыгая страшные проклятия,
В Александрию, наконец, отправился,
Что надлежало сделать уж давно ему.
1015 Там он к Петру является, известному
Своим уменьем вещи несовместные
Подписывать без всякого зазрения;
Загнал он в угол старика, потребовав
Престола, на который прежде зарился,
1020 Иначе, мол, он не оставит нынешний;[46]
В конце концов, правитель, опасавшийся,
И не без оснований, что от этого
Произойдут волненья, вновь изгнал его.
Сейчас утих он вроде, но мне кажется,
1025 Что туча эта, согнанная ветром злым,
Набухшая от яда, может запросто
И неожиданно для всех разверзнуться.
Вовек не успокоится злонравие,
Хоть и на время связанным окажется.
1030 Что ж, таковы сегодняшние киники,
На прежних псиным лаем лишь похожие:
А чем еще вы Диогену родственны,
Что вам Платон и все перипатетики?!
Плевать на них, а заодно на стоиков!
1035 Доныне был Сократ мудрейшим, ныне же
Пора исправить Пифию, пускай теперь
Максим наш самым мудрым почитается![47]
Страдал ли кто из смертных так, как я страдал?!
Причем с годами скорби лишь усилились.
1040 Я много бед изведал, был спасен от них,
И вот я страх благодарю, ведь он меня
Наставил взор мой направлять на высшее,
Минуя, не колеблясь, преходящее.
Но тот позор не удалось мне вынести,
1045 И я решил воспользоваться поводом
Уехать прочь оттуда. Вор пострижен был,
Меня друзья поддерживали бдительно,
Как верные и преданные стражники,
Храня мой дух и дома, и на улице.
1050 А люди, видя эти козни, думали,
Что разделеньем вера низлагается.
И вот тогда, не в силах это вытерпеть,
Я поступил, не отрицаю, будто бы
Не мужем был я, а наивным юношей.
1055 Уж больно неуклюже стал я курс менять,
Чуть половчей, и тихо все свершилось бы.
А так, заботой пастырскою движимый,
Невольно об отъезде я обмолвился...
Вот те слова; «Храните свято Троицу,
1060 Что я, отец, детьми богатый верными,
Оставил вам, и помните труды мои».
Лишь произнес я это, кто-то, видимо,
Из самых пылких закричал пронзительно;
И тут же превратилось все собрание
1065 В рой пчел гудящих, дымом растревоженных;
Все: женщины, мужчины, старцы, юноши,
Простой народ и люди благородные,
Солдаты и вельможные начальники —
Негодовали страшно на врагов моих,
1070 Горя ко мне любовью беззаветною.
Но если и законных назначений я
Не принимал, бывало, трудно было бы
Принять мне нечто не вполне законное.
Но те никак не унимались, клятвами
1075 И просьбами пытаясь убедить меня
Хотя б остаться просто, чтобы стадо их
Сберечь от расхищения. О, мог ли я
На все это взирая, слезы сдерживать?!
О храм святой, Анастасия славная!
1080 Восставившая веру погребенную!
Подобно древнему ковчегу Ноеву,
В себе ты сохранила семя нового,
Невиданного мира православного.
К тебе тогда несметная толпа стеклась,
1085 Миг приближался роковой: кто верх возьмет?
Я или обожание народное?
И я стоял как в неком помрачении
Среди толпы, не зная, как их крик унять,
Возможно ль это было? Но и просьбам тем
1090 Я внять не мог, поскольку страх удерживал.
Все потом обливались, причитания
Надрывными уж стали, тщетно женщины
Угомонить детей пытались плачущих,
А между тем день приближался к вечеру,
1095 Но каждый знал, что не уйдет, покуда я
Не уступлю их просьбам, даже если бы
Стал храм для всех единой усыпальницей.
И тут один, как видно, скорбью движимый
(О слух мой! Лучше б в этот миг был отнят ты!),
1100 Вскричал: «С собой увозишь ты и Троицу!»
Поняв, что дело может плохо кончиться,
Я клятву дал, а впрочем, нет, со времени,
Как был омыт я водами крестильными,
Ни разу и не клялся, и поэтому
1105 Я лишь сказал, что не оставлю города,
Пока не соберутся тут епископы,
Как ожидалось. Этим я надеялся
От попечений, чуждых мне, избавиться.
Так и решили: каждый думал выиграть,
1110 По крайней мере, льстил себя надеждою, —
Они сочли, что мною завладеть смогли,
А я — что мне недолго оставаться там