Чуть ранее мы подвели итоги предварительному описанию крестьянского сельскохозяйственного труда. И итоги эти были неутешительные: единоличное хозяйство дореволюционного периода и даже НЭПа было исторически обречено. Требовалась аграрная модернизация, которая в случае советской деревни была возможна лишь в форме государственно-кооперативных или крупных фермерских хозяйств. Однако последний вариант не подходил: во-первых, такой переход мог затянуться на десятки лет, во-вторых, в этом случае затруднительно или вовсе невозможно было извлекать из сельского хозяйства ресурсы для индустриализации. А индустриализация была не просто необходима – она была жизненно необходима, если существовало намерение сохранить страну.

Промышленная революция дала западным странам технику, новое оружие, фундаментальные инновации. Такие изменения всегда вызывают в мире в целом волну завоеваний, а тем, у кого таких технологий нет, требуется как можно скорее их заполучить. Вся атмосфера была насыщена ожиданиями войны, и в этих условиях принятие решения о форсированной модернизации можно считать единственно верным.

Советской стране требовалась мощная индустрия, заводы, промышленные города. Для этого необходимо было перемещать миллионы сельскохозяйственных работников в города, обеспечивать их хлебом, а значит, увеличивать производство сельскохозяйственной продукции, что при отсталой агротехнике было невозможно. Сельское хозяйство нужно было механизировать.

По плану создание совхозов должно было стать первым шагом к коллективизации и модернизации сельского хозяйства. Очень многое советское руководство будет перенимать из американского опыта, а именно – из опыта американской агротехнической революции, давшей начало масштабному использованию тракторов и зерноуборочных комбайнов.

Однако для столь масштабной механизации требовались вложения, и вложения очень немалые. По плану первой пятилетки, на строительство заводов, производящих машины для сельского хозяйства, выделялось более 234 млн руб. (выходит, порядка 30 % всех вложений в машиностроение)[315]. Намерения были серьёзные, кроме того, по расчетам первичная механизация должна была высвободить 15 млн работников. Однако загвоздка в том, что городу на данный момент столько просто не требовалось.

Поэтому, в соответствии с планом, основная масса высвобождаемой рабочей силы должна была остаться в деревне, и её планировались использовать для интенсификации сельского хозяйства. Например, имели намерение многократно обрабатывать пашню и посевы, создавать большое число животноводческих ферм, возделывать трудоёмкие культуры и многое другое. Даже при таких планах предполагали, что к 1932 году проблема аграрного перенаселения не будет решена, и в деревне сохранится излишек рабочих рук, оцениваемый примерно в 2,6 млн рабочих[316].

Наконец, коллективизация планировалась как мера постепенная и добровольная. Уже заготовительный год 1928/29 показал, что зажиточные крестьяне вовсе отказываются продавать хлеб по низким закупочным ценам, отчего города испытывают его нехватку. И тогда 6 января 1930 года ЦК ВКП(б) публикует постановление «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»[317], в котором было указано, что «сдерживать развитие коллективного движения из-за недостатка тракторов и сложных машин» нельзя. Получается, что советская власть чётко постановила: коллективизацию можно проводить и ускорять её темп уже сейчас, при имеющейся технической базе.

Но делалась важная оговорка следующего содержания: «Вместе с тем ЦК со всей серьёзностью предостерегает парторганизации против какого бы то ни было “декретирования” сверху колхозного движения, могущего создать опасность подмены действительного социалистического соревнования по организации колхозов игрой в коллективизацию»[318]. Однако, несмотря на это, в газетах началась активная кампания за быструю коллективизацию, она же развернулась и в регионах. Ш. Фицпатрик писал: «Коммунисты и комсомольцы толпами хлынули на село, чтобы разделаться с кулаками, коллективизировать деревню, закрыть церкви и вообще втащить отсталое крестьянство за шиворот в XX век»[319]. Под таким нажимом уже к 20 февраля в колхозы вступили 53 % крестьян, а в ряде территорий, например на Урале, больше – 66 %. Вместе с тем такие колхозы на практике зимы 1930 года были в основном устроены по принципу коммун и предполагали обобществление не только земли, но и рабочего скота, птицы и прочего, что ЦК не рекомендовал.

Параллельно с привлечением в колхозы проводилось «раскулачивание». Новая крестьянская война была вполне реальной перспективой – беднейшее крестьянство ненавидело зажиточное, что могло привести к радикальным последствиям. В ЦЧО, где предполагали самое активное сопротивление, было при помощи бедноты и частично середняков «раскулачено» 3,6 % крестьянских хозяйств, а имущество кулаков досталось колхозам. Стоит сказать, что имели место и перегибы: так, иногда раскулачивали и середняков. А сам процесс раскулачивания часто сопровождался закрытием местных церквей и конфискацией церковных ценностей.

Бедняки, особенно молодёжь, воспринимали это с большим энтузиазмом: например, в Горловке на площади сожгли 4000 икон, а вокруг полыхающих костров веселились около 15 тысяч человек[320]. Однако, конечно, для большой части населения разорение церквей стало ударом.

Нежелание передавать колхозам своё имущество, но вместе с тем фактическая невозможность его сохранить в нормальном состоянии приводили к тому, что многие крестьяне стали забивать свой скот. Численность лошадей в стране уменьшилась с 24,2 млн в 1928 г. до 20,9 млн к 1930 г., а численность коров – с 30,7 млн до 26,7 млн[321].

Важно, что в целом беднота советские лозунги поддерживала. Как сообщал советский партийный и государственный деятель И. М. Варейкис, «беднота поддерживала лозунги партии, активно участвовала в колхозном движении и настроена была резко против кулака»[322]. А вот с середняками было закономерно куда сложнее: «Большинство середняков отрицательно смотрят на колхозы под влиянием кулаков, как на барщину». Об этом писали чекисты Рязанской губернии в своих сводках[323].

Волнения нарастали, а их эпицентрами стали Украина, Северный Кавказ и Центрально-Чернозёмная область. ЦК ВКП(б) позднее признавал, что «если бы не были тогда незамедлительно приняты меры… добрая половина наших “низовых” работников была бы перебита крестьянами»[324]. 2 марта 1930 года была опубликована статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов», которая как раз и указывала на перегибы со стороны местных руководителей в отношении «насаждения колхозов силой».

Уже 14 марта ЦК ВКП(б) принимает постановление, запрещающее закрывать церкви в административном порядке[325]. Вместе с этим разрабатывается и «Примерный устав сельскохозяйственной артели», гарантировавший крестьянам возможность иметь одну корову и мелкий скот[326]. Насильственные методы приведения крестьян в колхозы прекратились, и начался массовый исход из них. Так, к 20 июля 1930 года в колхозах ЦЧО осталось только 15 % крестьян, а в уральских колхозах – 25 %[327]. В целом это подтверждает консерватизм крестьян, склонных к ведению хозяйства традиционным образом, в основном не понимающих и не принимающих новых форм и методов, значительно повысивших бы эффективность их труда.

Конечно, последствия первых шагов на пути к коллективизации свидетельствуют и о том, что ЦК, пресса и местные органы сработали несогласованно. Отсутствие опыта и игнорирование на местах изначальной директивы ЦК привели к попытке форсировать вступление крестьян в колхозы. А стихийные действия самих крестьян-бедняков вылились в том числе в погромы церквей. На местах сами коммунисты действовали сообразно своим представлениям о степени обобществления в колхозах, отсюда часто обобществлялось просто всё – до последней курицы.

В любом случае урожай 1930 года был отличным, превысившим даже рекордные показатели урожая 1913 года. А в 1930/31 г. заготовили 228 млн ц зерна – больше кризисного 1928/29 г. в два раза. Это дало возможность направить зерно на экспорт и обеспечить им промышленные центры. Экспорт в 1930/31 г. составил 58,3 млн ц (годом ранее – 13,3 млн ц). Стоит сравнить эти показатели с аналогичными показателями успешного 1913 года: тогда экспорт хлеба равнялся 126,1 млн ц, при этом доля хлеба во всем экспорте составила 45 %, что было куда больше текущих лет – в 1930/31-м экспорт хлеба составил только 22 % от всего экспорта[328].

Это говорит об изменении самой структуры экспорта. При этом сами советские руководители постоянно подчёркивали роль хлеба в экспорте в условиях общего падения цен на экспортные товары. А экспорт, как мы уже не раз замечали, был важен для продолжения коллективизации и индустриализации.

Серьёзные вопросы, ставшие камнем преткновения между властью и крестьянами в начальный период коллективизации, – обобществление их хозяйств и нормы сдачи хлеба. Норма сдачи хлеба летом 1930 года была установлена в ⅓ валового урожая, ещё ¼ взималась за работы, производимые машинно-тракторными станциями (МТС), если колхоз пользовался их услугами. Реальные цифры говорили о следующем: 35 % всего зерна было сдано на Украине, 45 % – на Северном Кавказе. Выдано по трудодням соответственно 24 и 20 %. В ЦЧО на потребление и фураж было выдано 28,4 % валового сбора (хотя до коллективизации на потребление шло 33,6 %, плюс на фураж – 19,3 %). Выходит, что доля потребления зерна в крестьянских хозяйствах уменьшилась.

Однако серьёзные цифры урожая 1930 года помогли справиться с нагрузкой. Душевой доход в колхозах был тогда выше, чем у единоличников, ведь первые имели больше земли, а также куда эффективнее использовали имевшийся у них рабочий скот. После обещаний со стороны власти оставить крестьянам приусадебные участки, корову и мелкий скот, те активнее стали вступать в колхозы. Немалую роль играло обложение зажиточных хозяйств индивидуальным налогом, повышенными хлебопоставками.

Здесь всё же стоит отметить, что не только налоги являлись финансовым бременем, которое было возложено на плечи крестьян. В тот период государство, желая привлечь средства для проведения индустриализации, активно реализовывало политику государственных облигационных займов. В период первой пятилетки такие займы обеспечивали около 10 % всего государственного бюджета СССР. Ясно, что такие займы были добровольными, но их пропаганда шла самым активным образом, и крестьяне вовлекались и покупали государственные облигации. В соответствии с докладом Наркомфина «Денежные доходы, расходы и платежи деревни в 1930/31 г.»[329], по итогам 1931 года оказалось, что колхозники в бюджет платили больше единоличников. В среднем платежи единоличника-середняка составляли 172 руб. 20 коп., а колхозников – 195 руб. 40 коп.

Наконец, большой вклад внесло и появление тракторов, которыми обладали МТС, а значит, и колхозы. Это стало убеждать крестьян, что именно за тракторами будущее, и, как писал позднее Л. М. Каганович, именно после этого они пошли в колхоз.

В этот раз никакого нажима на крестьянство не было, и массовых протестных выступлений с их стороны, как следствие, тоже. На 1 апреля 1931 года в колхозы по стране было объединено 42 % хозяйств, к началу июня – 53 %. На отдельных территориях цифры были ещё выше, например, на Урале – 60 %. К 20 ноября общий процент коллективизации достиг 62 %.

Правда, вступая в колхозы и несмотря на запрет, крестьяне продолжили забивать скот. Число рабочих лошадей снизилось до 19,5 млн голов, а коров – до 24,4 млн голов[330]. Ситуация осложнялась и сложными погодными условиями, восточные районы поразила засуха, произошло снижение урожайности. В центре точных сведений о размере урожайности не было, ведь ранее мы говорили о том, что сборы определялись балансовым методом, а значит, цифры могли быть получены лишь после окончания хозяйственного года, то есть только через год после сбора урожая.

В мае 1932 года ЦУНХУ выдало данные о сборах, которые составили 684 млн ц, что оказалось на 100 млн ц выше первичных и неточных данных от августа 1931 года. Однако при составлении плана хлебозаготовок адекватных данных ещё просто не было, ведь план утверждался на октябрьском пленуме ЦК 1931 года. Его подняли на 245 млн ц по сравнению с 1930-м. Наращивание сбора хлеба было необходимо для форсирования индустриализации.

Однако точные цифры 1931 года показали недостатки организации работы, которые ещё не могли позволить повышать эффективность сельского хозяйства. К таким недостаткам можно отнести, например, небрежный уход за техникой, отсутствие нормального учёта зерна, нарушение агротехники (отказ от паров, уменьшение глубины вспашки и мн. др.).

Запланированные нормы изъятия хлеба на 1931/32 сельскохозяйственный год были дифференцированы от региона к региону: в потребительской полосе они были небольшими, а вот в производящей – довольно серьёзными (для колхозников Северного Кавказа, например, составили 2,67 ц/га, для единоличников – 3,06 ц/га)[331]. Такой уровень хлебозаготовок превосходил аналогичную норму 1930 года в ⅓ валового сбора, что не могло не вызвать противодействие со стороны крестьян. И вновь голодный Север шёл на сытый Юг, чтобы накормить города.

Поволжье, отчитываясь о серьёзных ударах засухи, добилось снижения показателей поставок, а вот на Украине засухи не было, поэтому первый секретарь ЦК КП(б)У Станислав Косиор заявил, что, несмотря на отсутствие достоверных цифр об урожайности, план заготовок вполне реален. Местные коммунисты и колхозники так не считали, однако в разных колхозах ситуация была различной, потому определить, имеет ли место утайка зерна, или же урожайность действительно низкая, было крайне сложно.

План в целом не выполнялся, положение с поставками в города было тяжёлым. В январе 1932 года пленум ЦК постановил, что районы, которые выполнили план, должны выдвигать встречный и продолжать сдачу хлеба[332]. Это решение было во многом губительным, ведь, по заявлению того же Косиора, «в хороших, добросовестных колхозах значительная часть хлеба, предназначенного на личное потребление, была изъята по хлебозаготовкам, а те, кто работал плохо, кто утаивал, отделались выполнением 50–60 % плана»[333].

Весной на Украине начался голод, но Косиор сообщал Сталину, что голодают якобы лишь «отдельные села», что это результаты «перегибов». Реакция Сталина была жёсткой: «Похоже на то, что в некоторых местах УССР советская власть перестала существовать»[334]. Ряд местных руководителей попали под суд, а вопрос об отстранении от должности Косиора встал как никогда остро. Украине была оказана срочная помощь с продовольствием – для этого пришлось закупать зерно за границей, ведь своих запасов в нужном объёме просто не было.

Жёсткие хлебозаготовки вызвали волну уходящих из колхозов крестьян: к осени 1932 года более миллиона хозяйств их покинули. Активизировались кражи в колхозах. Каганович писал Сталину, что Украина стоит перед опасностью «стихийной, неорганизованной уборки и расхищения хлеба с полей»[335].

Ошибки заготовительной кампании 1931 года Сталин признавал всегда. План хлебозаготовок на 1932 год был уменьшен и составил 181 млн ц для колхозников и единоличников. Для Украины он составил 58,3 млн ц (годом ранее – 71,1 млн ц). Это, конечно, привело к снижению темпов индустриализации.

Однако даже такие цифры хлебозаготовок с учётом реальных их показателей были для колхозников слишком высокими. В отдельных районах они вызвали у местных руководителей панику. Как сообщало украинское ГПУ, «доведение планов… вызвало у ряда работников упадочные и панические настроения»[336]. Ряд сельсоветов на Украине отказались принимать планы. Аналогичная ситуация сложилась и на Северном Кавказе, где ещё и ударила засуха, и урожай был хуже прошлого года.

Панические настроения вызвали волну краж, зерно стали прятать в ямах-схронах, многие колхозники перестали выходить на работу. В итоге хлеб остался гнить в поле нескошенным… или гнил неправильно спрятанным в ямах. В результате уже первые сообщения о хлебозаготовках показали, что в июле на Украине сдано в семь раз меньше хлеба, чем годом ранее. Сталин принял решение ещё снизить для Украины план, определив его в 51,7 млн ц[337]. Решение попытались довести до крестьян, но было уже поздно.

Все действия крестьян не улучшали ситуацию, а ухудшали её, прежде всего ударяя по самим хозяйствам. Пока крестьяне проводили «итальянскую забастовку», голодали рабочие и Красная армия, – это была своеобразная война с советской властью, как утверждал сам Сталин. Началась буквально война за хлеб.

Выходит постановление ЦК партии Украины: «Во всех районах немедленно организовать изъятие от отдельных колхозников и единоличников хлеба, разворованного у колхозов и совхозов… особенно имея при этом в виде различного рода рвачей и лодырей, не имеющих трудодней, но имеющих запасы хлеба. При проведении этого мероприятия необходимо опереться на колхозников-передовиков… не допуская применения массовых обысков у колхозников и единоличников»[338]. Работники ОГПУ совместно с энтузиастами коллективизации находили спрятанное зерно и забирали его. Ориентировочно за декабрь и январь на Украине вскрыли 17 тыс. тайных ям, оттуда было извлечено 1719 тыс. пудов хлеба[339]. Но это была лишь малая часть.

В любом случае в 1932/33 г. на Украине удалось заготовить только 36 млн ц зерна – в два раза меньше предыдущего хозяйственного года. На Северном Кавказе заготовили только 64 % от прошлого года, а вот остальные регионы в общем справились с планом. Но даже этого было мало, ведь по стране собрали в итоге на четверть меньше, чем годом ранее. Поставки хлеба в города уменьшились на четверть в первом квартале 1933 года, положение рабочих стало тяжёлым: отдельные рабочие семьи стали нищенствовать, в пищу употребляли падаль, а в отдельных случаях трудящиеся падали от усталости прямо на рабочем месте у станков. Это, в свою очередь, привело к забастовкам и снижению производительности труда. С учётом снижения экспорта хлеба остановилась и индустриализация.

При этом, учитывая снижение хлебозаготовок, советское руководство было уверено, что хлеба в деревне должно остаться больше, чем в прошлом году. Поэтому, когда в середине декабря секретарь Харьковского обкома Терехов сказал Сталину о начинающемся голоде, власть восприняла это сообщение скептически. Позднее антисоветчики вывернут ситуацию до теории о якобы «искусственно созданном голоде» и геноциде отдельных народов на территории Советской России.

На самом деле причин голода, как мы уже отмечали ранее, было невероятное множество. Среди них как погодные и стихийные (засуха, болезни растений, нашествие мышей и пр.), так и объясняемые субъективным фактором – крестьянским (недосев зерна, плохая вспашка и прополка, отсутствие заботы о колхозном имуществе и мн. др.). Нападение мышей, к слову, разумно отнести к следствию субъективного фактора: дело в том, что мыши появляются на полях тогда, когда зерно вовремя не убирается, – то самое проявление «итальянской забастовки». По свидетельствам, нападениям мышей подвергался не только хлеб в поле, но и хлеб, сокрытый в амбарах – ворованный. Если сооружать ямы для хранения зерна по адекватной технологии, то необходимо не просто вырыть углубление в земле, яму также нужно обмазывать глиной, а после – прокаливать её. Кроме того, яма должна быть герметичной.

Однако спешка 1932 года вынудила крестьян прятать похищенное зерно в плохо выкопанных тайниках. Таким образом, оставленное зерно тоже либо погибало (гнило), либо было испорчено грызунами. Открыв весной свои ямы, крестьяне обнаруживали там голодную смерть.

Катастрофа стала очевидна для властей лишь зимой-весной 1933 года. Именно тогда стала происходить массовая мобилизация работников и началась спецоперация по уничтожению грызунов ядохимикатами.

Украинскому руководству пришлось объясняться перед центром, что это не они отняли хлеб у крестьян. Косиор докладывал: «Основная причина голода – плохое хозяйничание и недопустимое отношение к общественному добру (потери, воровство и растрата хлеба)… Ибо в большинстве голодающих районов хлеба по заготовкам было взято ничтожное количество… Почему голодают в Киевской области, где хлебозаготовок… почти не брали. В этих районах был весной большой недосев, а то, что собрали, проели на общественном питании, кто сколько хотел, а также растащили те, кто не работал»[340]. Ответа Москвы мы не знаем, однако точно знаем, что Украине была выделена огромная помощь – 5 млн ц зерна.

Самая крупная волна голода началась в марте – тогда на Украине смертность в четыре раза превысила обычный уровень[341]. Для нормального питания необходимо было выделять не менее 200 кг зерна на душу, однако на Украине средняя выдача на колхозника составляла тогда 170 кг зерна. Лучше была ситуация на Кавказе – 190 кг, на Нижней Волге – 240 кг, в Западной Сибири (там, к слову, вовсе не было аграрной стачки) – 610 кг. В среднем по стране – 240–280 кг[342].

По результатам обследований того времени, можно выявить, что во второй половине 1933 года на Украине потребление составляло примерно 1800 ккал на душу населения в сутки. Это уже выше первой половины года, но всё ещё очень мало. К 1934 году потребление поднимется в бедствующих районах (Украина, Поволжье, ЦЧО) до 2000 ккал на душу населения, что всё ещё ниже даже нормы ВОЗ. Что уж говорить о том, что такие показатели недотягивали до сытых времен НЭПа, когда крестьяне потребляли около 3000 ккал на душу.

А что было с питанием рабочих? Сельскохозяйственный кризис отразился и на городе: в I квартале 1933 года потребление рабочих семей снизилось до 1956 ккал, но при этом всё ещё было выше, чем у сельского населения. При этом важно учесть, что интенсивность труда в городе куда выше, чемв в деревне. В 1934 году потребление семей рабочих возросло, однако не достигло уровня 1925 года.

К весне 1933 года значительных крестьянских выступлений уже не отмечалось, сев был произведён вовремя, а осенняя уборка – в сжатые сроки. Несмотря на засуху в Поволжье и на Украине, урожай собрали в целом хороший – 759 млн ц[343]. Был выполнен и план заготовок зерна из урожая, и после них в деревне осталось много хлеба, который властями не изымался.

Летом 1933 года было принято решение распределять хлеб по трудодням сразу по окончании хлебосдачи, не дожидаясь финансовых расчётов в конце года. Хороший урожай и смирение крестьян с коллективизацией дали свои результаты: к 1936 году было коллективизировано порядка 91 % крестьянских хозяйств. А власть, в свою очередь, пошла на значительные уступки колхозникам.

Например, в январе 1933 года была восстановлена максимальная сдача зерна государству (⅓ среднего валового сбора); задание на поставку выдавалось не позднее 15 марта, а «встречные планы» запретили. Массовые «раскулачивания» за ненадобностью ушли в прошлое, а колхозникам было разрешено иметь подсобные хозяйства размерами от 0,25 до 1 га (от региона к региону цифры разнились). Продукцию, произведённую в приусадебном хозяйстве, разрешалось продавать на рынке по свободным ценам.

Очень важной была также мера по созданию ЦГК – Центральной государственной комиссии по определению урожайности. Из-за неточностей в оценке урожайности ранее и происходило завышение планов, «перегибы» и пр., что не устраивало руководство. Теперь же специальные службы могли заниматься сбором узкопрофильной информации и делать это куда чётче.

Быстрыми шагами шла и механизация, аграрная модернизация сельского хозяйства. Подразумевалось внедрение механизации на конной тяге, а именно молотилок, плугов, жнеек и сноповязалок. Первая пятилетка должна была увеличить производство с/х машин в три раза. В том числе произвести 88 тысяч тракторов (ещё 71 тысячу планировали импортировать). Для этого положили начало строительству Сталинградского завода – он был построен в Чикаго, а затем демонтирован и перевезён на Волгу. Уже весной 1932 года завод вышел на мощность в 50 тысяч тракторов в год[344].

В 1932–1933 годах были введены в эксплуатацию ещё два тракторных завода – по одному в Челябинске и Харькове. Уже к 1935 году производство тракторов достигло 113 тыс. в год, что позволило СССР выйти по этому показателю на 2-е место в мире после США. К 1937 году все заводы стали выпускать более мощные гусеничные тракторы, правда, это (а также частичный перевод заводов на строительство танков) уронило выпуск вдвое. Уникальная способность этих заводов заключалась в том, что в случае войны они могли быть полностью переведены на выпуск танков, что сыграло в период Великой Отечественной войны огромную роль.

В 1940 году сельское хозяйство насчитывало 531 тыс. тракторов: это, по сути, механизировало ключевые операции – вспашку паров (83 % работ происходило тракторным способом), пахоту под яровые (62 %), сев яровых (56 %), уборку зерновых (46 %)[345]. Остальные работы ещё выполнялись машинами на конной тяге.

Следующим преобразованием сельского хозяйства стала «комбайнизация», ведь уборка зерновых была самой трудозатратной операцией, требовала привлечения всех членов крестьянской семьи. Хлеб требовалось убрать за пару недель, что доводило крестьян до изнеможения. А вот прицепной комбайн на тракторной тяге был величайшим достижением американской агротехнической революции: он экономил рабочую силу и уменьшал потери при сборе зерновых.

В 1931 году на заводе в Ростове-на-Дону началось производство комбайнов, и уже в 1936 году их производилось 43 тысячи в год. Из интересных фактов: в 1937 году советский комбайн «Сталинец-1» получил диплом Гран-при на промышленной выставке во Франции.

В 1936 году количество зерноуборочных комбайнов возрастает до 60 тысяч. Правда, внедрение комбайнов шло не без проблем: массовая засорённость полей сорняками вызывала поломки машин, затягивание сроков уборки урожая и потери от осыпания. К тому же комбайны были технически несовершенны, сверху же накладывались проблемы субъективные: нарушение производственной дисциплины и технологическая неграмотность самих крестьян.

В итоге кризис был преодолен, и к 1940 году механические двигатели составляли в сельском хозяйстве примерно 78 % всех мощностей[346], что было поразительным прогрессом советского развития. Прежнее количество рабочего скота больше не требовалось, а значит, стало возможным очень сильно экономить фураж. В конце 1930-х годов советское сельское хозяйство по уровню механизации значительно превосходило другие страны.

Машиностроение требовало металла, поэтому на XVI съезде ВКП(б) Сталин призвал создавать в стране вторую угольно-металлургическую базу, чтобы обеспечить ресурсами развитие тяжпрома. Магнитогорск и Новокузнецк стали важными объектами первой пятилетки. Из-за того, что производство металла внутри страны не поспевало за нуждами в нём (на начало второй пятилетки машиностроение выросло в 4,6 раза, а чёрная металлургия – в 1,8 раза), приходилось покрывать потребность импортом.

Создание колхозов дало и значительный толчок по части агротехники: быстро была решена задача очистки и сортировки семян. Более сложной оказалась задача распространения сортовых посевов, что объяснялось нехваткой средств и плохой организацией семеноводческого дела. В 1937 году СНК СССР принимает постановление «О мерах по улучшению семян зерновых культур». Была создана новая система семеноводства, которая состояла из селекционных станций и районных хозяйств, а также семенных участков колхозов[347]. Уже к 1940 году доля сортовых посевов достигла 84 %.

Проводилась серьёзная работа по улучшению обработки земли, чтобы как можно больше яровых и озимых сеялись по чистым парам. Наряду с этим шёл процесс внедрения многопольных севооборотов. Вообще под «правильным севооборотом», по проектам Наркомзема, понимался травопольный севооборот, который продвигал академик Р. С. Вильямс. Это был севооборот с двухлетним клевером, который перемешивали с другими травами, такая смесь способствовала созданию специфической структуры почвы, лучше удерживавшей влагу. Против такой системы выступали другие авторитетные учёные, которые доказывали, что это негативно влияет на азотный баланс, что лучше использовать чистый клевер, без примесей. Кроме этого, такая система создавала иллюзию, что она сможет стать альтернативой дорогостоящему проекту создания промышленности по производству минеральных удобрений. В итоге введение травопольной системы было медленным, и к 1940 году многолетние травы занимали лишь 7,7 % общей площади посевов.

Все эти меры были особенно важными, ведь после кризиса 1931–1933 годов сократилось количество скота, а значит, и количество навоза. Требовалось решение, и оно будет найдено, ведь к концу 1930-х годов перспективы химизации стали очевидными, появились новые методы получения дешёвых минеральных удобрений. В третьей пятилетке было запланировано производство минеральных удобрений в объеме 24 млн т[348]. К сожалению, из-за предвоенной обстановки эти планы расширить химизацию сельского хозяйства так и останутся планами. Реально она начнется только в 1960-х годах.

В любом случае в части агротехники СССР достиг невероятных успехов. Теперь стоит посмотреть, как же это сказалось на цифрах сельскохозяйственного производства.

К 1940 году посевы зерновых выросли на 8,9 % по сравнению с доколлективизационным периодом (и на 6,4 % по сравнению с 1913 г.). Фактически такое расширение было небольшим, однако возник другой важный вопрос: насколько это и другие последствия коллективизации сказались на росте урожайности?

Вот как выглядел валовый сбор зерновых, средний сбор с 1 га, биологическая урожайность и потери зерна в 1937–1940 годах[349].

Выходит, что в этот период сбор с 1 га был только на 0,2 ц выше, чем в период НЭПа. И это тоже крайне мало, ведь второй пятилетний план предполагал поднять урожайность на 2,4 ц/га. Однако этого не случилось.

Дело тут в комплексе причин. Одна из них – экологические сдвиги, накапливавшиеся, как мы уже говорили, в течение длительного времени и приведшие к экологическому кризису 1930-х годов. Если исключить из периода 1937–1940 засушливые годы, то средний сбор составит уже 9 ц/га, что на 14 % выше, чем во времена НЭПа. При такой ретроспективе видны результаты, которых достигло сельское хозяйство в области зерновых.

Динамика урожайности меняется в зависимости от региона к региону: например, на Урале средняя урожайность по сравнению с периодом НЭПа увеличилась на 8 %, валовые сборы выросли на 38 %. А вот в ЦЧР средняя урожайность была меньше на 4 %, чем во время НЭПа, валовые сборы – на 5 % меньше, чем до коллективизации. Всё это объясняется тем, что район был поражён засухой.

В то время как зерновая отрасль была механизирована и коллективизирована, животноводство осталось сферой приложения индивидуального труда крестьян. В 1941 году в личной собственности находилось 75 % коров, 60 % свиней, 54 % овец и коз[350]. В общем к концу 1930-х годов производство мяса после забоя 1932–1933 годов было восстановлено и превысило уровень НЭПа, чего не скажешь о производстве молока:

Население в указанный период, по подсчетам историков, выросло на 14,9 %, а чистый сбор – на 9,7 %. Выходит, что сборы отставали от роста населения, доля пищевого потребления выросла только на 3,8 %. Это значит, что душевое потребление тоже сократилось – на 9,6 %. Фуража в чистом сборе почти не уменьшилось.

Вывоз хлеба в 1937–1940 годах составлял в среднем 12,2 млн. ц[351], то есть показатель был таким же, как и в период НЭПа.

Что касается денежных доходов колхозников, то их структура выглядела вот таким образом[352]:

Видно, что крестьяне получали самые серьёзные доходы от продажи с/х продукции на колхозном рынке и сдаче мяса и молока государству и кооперации. Эти товары были в основном продукцией приусадебных хозяйств. В отдельных регионах крестьяне компенсировали потери доходом от работы на стороне. По сравнению с рабочими крестьянские семьи не опирались на денежные доходы – у колхозников они были невелики.

Бюджетные обследования 1930-х годов позволяют нам оценить уровень потребления в семьях колхозников и сопоставить их с аналогичными данными ЦСУ 1920-х годов. Исследователи приходят к выводу, что в конце 1930-х годов колхозники в среднем питались хуже, чем в период НЭПа. Это объясняется засухами: в этом отношении период 1924–1927 можно считать в целом благополучным, а вот на 1930-е приходилось несколько засух. Они приводили к дефицитам продовольствия, о чём мы уже не раз говорили выше. Поэтому, например, в феврале 1937 года душевое потребление снизилось до 2373 ккал (минимум, рекомендованный ВОЗ, – 2300–2400 ккал в день на человека)[353]. Выходит, что в 1937 году потребление упало до голодного минимума.

По оценке Нефёдова, потребление продуктов питания крестьянами (в граммах на душу в день) выглядит вот так:

Даже если исключить из оцениваемого периода 1937 год, выходит, что общая калорийность питания крестьян в колхозах снизилась на 12 % (1938–1940 гг. к 1924–1927 гг.). По каким конкретно продуктам, можно увидеть в таблице выше, но в основном это произошло за счёт снижения потребления мяса, молока, коровьего масла, рыбы и пр. Следует сказать, что в 1938–1940 годах по сравнению с 1937 годом положение начало выравниваться, а уровень потребления на душу подтянулся до 2604 ккал. Эта цифра варьировалась от региона к региону.

Использование крестьянами таких товаров, как керосин и мыло, в конце 1930-х годов оставалось примерно на уровне периода НЭПа. Однако появилось и много новых товаров, коих ранее на деревне просто не видели, – радиоприемники, часы, велосипеды и многое другое.

По питанию рабочих ситуация выглядит иначе: его калорийность за аналогичный период (от 1925 к 1938–1939 гг.) подтянулась на 5 %, в основном за счёт хлебных продуктов, а также картофеля. Власть старалась поддерживать особенно высоким потребление в столичных городах – Москве и Ленинграде. Однако в отношении потребления промышленных товаров тенденции были другие. Потребление тканей снизилось с 17,4 м на душу в 1928/29 году до 11,9 м в 1937-м.

Если затрагивать вопрос об уровне жизни рабочих, то важно упомянуть продолжительность рабочего дня. За первую пятилетку СССР осуществил переход с 8-часового на 7-часовой рабочий день (при 5-дневной рабочей неделе). Занятые на вредном производстве шахтёры и рабочие и вовсе имели 6-часовой рабочий день. Принимался широкий комплекс мер по охране труда рабочей молодежи: с 1928 года продолжительность рабочего дня 16–18-летних молодых людей была ограничена 6 часами. Все рабочие и служащие, конечно, имели право на оплачиваемый отпуск в 15 рабочих дней[354].

Рабочие пользовались существенными выплатами за счёт фонда социального страхования. Так, в 1933–1937 годах было создано большое количество санаториев и домов отдыха, в которых отдохнуло 8,4 млн человек. В этом отношении уровень жизни рабочих был значительно выше уровня жизни колхозника.

Денежные и натуральные стимулы очень поддерживали энтузиазм рабочих. Кроме того, портреты ударников печатали в газетах и вывешивали на доски почета. На них призывали равняться, отсюда появились и такие движения, как «изотовцы» (по фамилии ударника Донбасса Никиты Изотова), «кривоносовцы» (по фамилии Ф. П. Кривоноса, придумавшего способ повышения технической скорости паровоза вдвое), а также широко известные «стахановцы».

Кстати, о колхозниках. Теперь в колхозе крестьяне работали намного меньше, чем в собственном хозяйстве раньше. Короче был и рабочий день: прежде единоличник работал с утра до вечера – от восхода до заката солнца. Теперь же колхозник трудился в среднем 10 часов летом и 7 – зимой. По переписи 1926 года сельским трудом занималось 71,7 млн работников, причём 11,8 млн из них были в возрасте от 10 до 15 лет, а ещё 4,8 млн – от 60 лет и старше. Постепенно стариков в поле становилось всё меньше, а детский труд и вовсе был прямо запрещён законом (исключение – после октября 1940 г., когда в предвоенной обстановке подростков 14–15 лет включили в список трудоспособных). Так, механизация сельского хозяйства позволила освободить от тяжёлого труда стариков и несовершеннолетних.

Механизация также привела к тому, что мужчина-колхозник работал в колхозе только 157 дней в году, что привело даже к проблеме избытка рабочей силы. Власти пытались решить её посредством переселения в 1934–1936 годы. Например, из Воронежской области на Украину и в Сибирь было организованно переселено 6 тысяч крестьянских хозяйств.

Крестьяне Центрально-Чернозёмного района шли работать в промышленные города. И хотя формально они не имели паспортов и не могли проживать в городе, в реальности они без труда нанимались на предприятия. А спустя время также без усилий получали паспорт. Тем не менее эти и многие другие меры и тенденции не решили проблему аграрного перенаселения центральных районов – оно сохранялось. По оценке М. А. Выцлана, резерв неиспользуемой рабочей силы в колхозах оценивался примерно в 8–9 млн человек[355]. Это было выше, чем в целом по стране, а вкупе с повторяющимися засухами всё перечисленное приводило к более низкому уровню потребления.

Многие проблемы работы в колхозах были связаны, как утверждают историки, и с индивидуалистической психологией крестьян, которые нередко не желали работать в колхозах. Однако помимо противников было немало и сторонников колхозов: в первую очередь, это была молодёжь. Молодые люди не были серьёзным образом связаны с прежними традициями, они желали себя проявить. Именно поэтому в период коллективизации число членов комсомола выросло с 1,9 до 4,5 млн человек. А среди 2,5 млн трактористов, комбайнеров и шоферов, подготовленных в 1931–1934 годах, около 80 % было именно молодёжи. Большая часть молодёжи также не верила в Бога: в 1934 году среди мужчин до 24 лет религиозные обряды выполнял лишь 1 %, а среди мужчин от 25 до 39 лет – 3,2 %[356]. Именно их самоотверженный труд очень позитивно повлиял на результаты коллективизации, а значит и индустриализации.

Подведём некоторые итоги по разделу, посвящённому коллективизации.

Предколлективизационный период, сведения по которому приводятся в выше обозначенных документах, балансах и статистических данных, и исследуемый историками, оценивается по-разному. Уже вышеупомянутый историк И. В. Кочетков в главе «Состояние и перспективы развития крестьянского зернового производства в 1923–1926 гг.»[357] отмечает, что зерновое хозяйство того периода переживало жесточайший кризис. Стагнировали посевные площади (причём стагнация была на уровне 1920-х гг.), происходили резкие колебания урожайности (даже в самом урожайном 1925 г. не поднимавшиеся выше средних, по довоенным меркам, значений), качественный состав зерновых посевов сохранил тенденцию к сокращению удельного веса кормовых хлебов (грубо говоря, происходило ухудшение качества собираемого зерна). И это всё происходило в период НЭПа, который, определённо поддержав деревню, спровоцировав процесс её «осереднячивания», в какой-то момент перешёл на рельсы стагнации.

Как мы отмечали, в перенаселённой европейской части России все пригодные земли уже были распаханы, потому посевы здесь могли идти лишь на убыль. Относительно освоения других земель, например азиатской целины, – для этого требовались огромные средства, которых просто не было ни у государства, ни у населения.

Вместе с этим в ходе демографического взрыва численность населения превысила довоенный уровень. Вместе с невозможностью увеличить урожайность уменьшение душевого сбора фактически было предопределено.

Часто уровень зернового производства оказывался ниже потребного даже для удовлетворения нужд самих производителей. Неурожаи порождали недостаток продовольствия и голод: например, в 1923 году в ряде районов Юго-Восточного края и Поволжья фиксировался дефицит продуктов питания, а в 1924/25 сельскохозяйственном году страна пережила голод, не уступавший по последствиям голоду 1921-го. Именно эти тенденции во многом объясняют отставание производства кормовых хлебов относительно продовольственных культур, а это, в свою очередь, крайне тормозило восстановление поголовья рабочего скота и рост интенсивности его использования. Кроме того, в условиях опасности голода крестьяне стремились избавиться от скота (в том числе рабочего), что формировало замкнутый круг: нехватка рабочего скота тормозила рост производства зерна, что порождало голод, а голод не давал увеличить количество рабочего скота.

Если говорить коротко, то корни кризиса зернового производства 1920-х годов находились в самом производственном потенциале крестьянских хозяйств. Точнее, в недостаточности этого самого потенциала – его просто не хватало для обеспечения роста объёмов производства сельского хозяйства в текущих условиях. Для качественного скачка сельского хозяйства необходимо было повысить его производительность.

Выход один – повышение производительности крестьянского труда. Или посредством повышения интенсивности использования рабочего скота, или через мощный скачок механизации сельского хозяйства. Первое было фактически невозможно в силу острого недостатка рабочего скота: ещё к моменту перехода от Гражданской войны к миру обеспеченность одного работника рабочим скотом, что логично, была значительно ниже довоенной. Никаких возможностей изыскать дополнительно корма, а тем более повысить их качество не было. В этих условиях крестьяне хлебопроизводящих районов нередко начинали перераспределять производственные ресурсы от земледелия к животноводству, о чём свидетельствуют более высокие темпы его роста по сравнению с районами нечерноземной полосы. Там животноводство традиционно имело свою специализацию.

Недопроизводство зерна в 1920-х годах не может быть объяснено такими факторами, как рыночная конъюнктура и меры прямого государственного вмешательства. Дело в том, что крестьянское хозяйство по своей природе автаркично – таким оно было и в рассматриваемый период. Изучение историками взаимоотношений между государственно-кооперативными заготовителями хлеба, а также крестьянами-производителями показывает, что крестьяне де-факто не были участниками конкурентной борьбы на хлебном рынке 1920-х годов. На сельские базары со своим хлебом попадали лишь представители немногочисленного слоя зажиточных крестьян. Остальные продавали свою продукцию вовсе не по местной рыночной цене, а по цене, которую назначал заезжий заготовитель или владелец ближайшей мельницы. Таким образом, нэповский хлебный рынок был, по существу, посредническим, а значит, и колебания спроса-предложения, решения властей влияли только на поведение торговых посредников, но не затрагивали само производство крестьян.

Выходит, что зерновая проблема не возникла неожиданно в конце 1920-х годов в связи с проведением коллективизации, как утверждают многие антисоветчики, которые в то же время лояльно относятся к «свободному НЭПу». Такая проблема существовала и в первой половине 1920-х, а корень её, как было отмечено, лежал не в снижении товарности крестьянских хозяйств, не в политике властей, не в коллективизации. Он заключался в отсутствии роста и перспектив роста зернового производства, который в тех конкретных исторических условиях на базе мелкокрестьянской экономики был просто невозможен.

Требовалось коренное переустройство деревни. И механизмы такого переустройства начали разрабатываться советской властью уже в ходе НЭПа.

Советская власть за период коллективизации смогла добиться перераспределения ресурсов от деревни к городу, смогла провести индустриализацию и обеспечить продовольствием рабочий класс.

Улучшилась агротехника, происходила механизация сельского хозяйства, однако, несмотря на это, к концу 1930-х годов значительного повышения урожайности добиться не удалось. Как мы отмечали, одной из ключевых причин являлась географическая – чрезмерные распашки предыдущего столетия, приведшие к усыханию почвы и нарушению водного баланса, а далее к страшнейшим засухам. Ещё одной причиной можно определить нежелание многих крестьян работать в колхозах в связи с многовековой привычкой к ведению индивидуального хозяйства. Вкупе с ростом численности населения на 15 % мы наблюдаем и снижение душевого потребления хлеба у крестьян.

Несмотря на то, что модернизация сельского хозяйства не смогла переломить закономерный кризис урожайности сельского хозяйства, ей удалось резко увеличить производительность труда в деревне, высвободить миллионы крестьян для работы на промышленных предприятиях. Эти успехи обеспечили индустриализацию страны, а те позволили отодвинуть начало войны, угроза которой маятником висела над Советской Россией.

Основной статьей ввоза были машины и оборудование. Их удельный вес в импорте за годы первой пятилетки вырос в два раза – с 30,3 % в 1927/28 до 60,1 % в 1931 году[358]. Вместе с импортом металлов и прочего сырья удельный вес повышается аж до 74,9 % в 1931-м. В целом на период первой пятилетки СССР отказался от ввоза практически всего, что не способствовало проведению индустриализации.

Кроме закупки оборудования активно шла практика сотрудничества с западными фирмами – они осуществляли техническую помощь. Помощь заключалась в подготовке строительного или технологического проекта с его описанием и спецификациями оборудования, станков. Заказчику, то есть советским учреждениям, передавались все патенты, секреты и прочее. Кроме того, в Советскую Россию приезжали представители западных компаний для наблюдения за строительством и пуском объекта, а советские инженеры и рабочие осваивали таким образом производственные методы зарубежных фирм. Например, Сталинградский, Челябинский тракторные заводы, Магнитогорский металлургический комбинат, Горьковский автозавод были американского происхождения.