Переходя более детально к теме, стоит сказать, что Россия была страной многоликой, и влияние в ней географического фактора обусловило то, что крестьянство в разных частях империи имело разный менталитет. Суровый климат центральной части России приучил крестьян к общинной жизни, а в период крепостного права такая традиция всячески поддерживалась помещиками. Крестьяне, будучи не в состоянии прокормить себя на своих наделах, мечтали отнять у помещиков землю (провести так называемый «чёрный передел»), а не имея возможности это сделать, уходили в города. Города росли, промышленность развивалась, однако вовсе не теми темпами, чтобы прокормить всех безземельных и безработных.

Города центральной части России получали хлеб преимущественно с юга страны (пока в центре голод был обычным явлением, хлеб Причерноморья, например, в колоссальных масштабах шёл на экспорт), а традиции южного крестьянства отличались от традиций крестьян других территорий. Крестьяне на Северном Кавказе или Украине в основном распоряжались своими землями свободно и были вольны в хозяйственной деятельности.

На деньги от экспорта в Россию, в том числе на юг, завозили товары из Европы, и только небольшая часть экспортных доходов шла на развитие промышленности. После начала Первой мировой войны, которая обрушила экспортные связи, русская промышленность оказалась не в состоянии выдавать достаточное количество потребительских товаров. Деньги обесценивались стремительными темпами, в промышленных центрах стала ощущаться нехватка хлеба, начались голодные бунты, один из которых стал причиной Февральской революции 1917 года.

Однако Февраль ничего не дал крестьянам – решение земельного вопроса, самого злободневного и больного, утонуло в спорах социал-демократов и либералов о сути необходимой реформы. Октябрьская революция выразила чаяния крестьян, а советская власть немедленно заявила о переходе всей земли трудовому народу. В начале 1918 года в жизнь был проведён закон о социализации земли, что подтверждает (вопреки антисоветским агиткам) факт выполнения большевиками обещания дать землю крестьянам.

Парадокс заключался в том, что значительно приобрели от аграрной реформы крестьяне потребляющих губерний, которые до этого не были обеспечены землей (на юге земельная прибавка была незначительной). Но даже в новых условиях крестьянство потребляющих губерний не могло обеспечивать себя хлебом полностью.

Необходимость накормить голодающие города привела к пролонгации политики продразвёрстки, которая впервые была осуществлена ещё при царе (тут следует вновь вспомнить антисоветскую ложь о том, как злобные большевики «впервые» ввели продразвёрстку). В ответ на это крестьяне юга восстали: повстанцы грабили города, устраивали еврейские погромы[288]. Кстати, генерал Деникин любопытно охарактеризовал всю суть тогдашней Гражданской войны следующим образом: «Голодный север шёл походом на сытый юг, а юг отстаивал… своё благополучие»[289].

Сложность крестьянского вопроса на юге, а также общая неготовность сельского хозяйства России к социалистическим преобразованиям были причиной такого высказывания В. И. Ленина: «Надо опираться на единоличного крестьянина, он таков и в ближайшее время иным не будет, и мечтать о переходе к социализму и коллективизации не приходится»[290].

Однако несмотря на стремление большевиков к крупному коллективному хозяйству в деревне – всё же крестьянство получило то, ради чего сражалось, – помещичьи земли были поделены между ними. Что касается потребления, то между историками по сей день нет однозначной позиции, увеличилось ли оно или нет. Как мы отмечали ранее, ключевым документом, демонстрирующим размеры производства и потребления, являются хлебофуражные балансы различных ведомств.

Взглянем на балансы, находящиеся сегодня в фондах РГАЭ[291], а также сводные сравнительные таблицы, представленные в работе историка Нефёдова:

Стоит отметить, что в сравнительной таблице данные относятся к разным территориям, так как для довоенного периода это 53 губернии европейской части России, а для 1920-х годов – вся территория СССР. В любом случае ясно, что после 1922 года производство зерновых на душу населения сократилось, что объяснимо: в перенаселённой европейской части России все пригодные земли уже были распаханы, потому посевы здесь могли идти лишь на убыль. Относительно освоения других земель, например азиатской целины, – для этого требовались огромные средства, которых просто не было ни у государства, ни у населения.

Вместе с этим в ходе демографического взрыва численность населения превысила довоенный уровень. Вместе с невозможностью увеличить урожайность уменьшение душевого сбора фактически было предопределено.

Для сравнения мы можем взять такую величину, как остаток на потребление (других сравнимых показателей в дореволюционный период мы не найдём). Остаток на потребление – это общие расходы на потребление в пищу, а также зерно, идущее на фураж, самогон, потери и накопление. Так, в 1925/26–1928/29 годах остаток на потребление был больше на 20 %, чем в 1909–1913-м, а по сравнению с 1908–1911-м – на 40 %. Почему остаток на потребление так существенно вырос?

Главная причина – переход земли из помещичьей собственности в руки крестьян, исчезновение земельной ренты, а также практически полная остановка экспорта зерновых (ранее экспорт оценивался в 20–25 % чистого сбора). Однако дело не только в этом: сказались и итоги агротехнической модернизации, вот только не в области возделывания зерновых, а в части выращивания картофеля. Таким образом, вывод очевиден: после окончания кризиса потребление крестьянами хлеба увеличилось.

Однако, исходя из данных приведённой выше таблицы, заметно, что с животноводством ситуация складывалась хуже. В период революционных потрясений число лошадей сильно уменьшилось, и в результате к 1927 году оно было ещё на ¼ меньше, чем в 1916-м. Это объяснялось многими причинами: лошадь в условиях голодных времён было трудно содержать (постоянное содержание лошади фактически было нерентабельным), владельцы двух и более лошадей зачислялись в кулаки и вынуждены были платить повышенные налоги.

По обследованию от весны 1925 года, 51,8 % хозяйств обрабатывались с помощью своего рабочего скота, 26,9 % – наёмным скотом, а 15,1 % – «супрягой» (вскладчину с другими крестьянами). Прочие хозяйства использовали смешанные способы обработки.

Положение в молочном животноводстве было совершенно иным, ведь содержание коровы обходилось дешевле и выгоднее. Цены на молоко и мясо сильно выросли по сравнению с закупочными ценами на зерно со стороны государства. Поэтому поголовье коров было восстановлено к 1927 году и даже выросло на 12 % по сравнению с 1916-м.

В результате основные крестьянские заработки (именно в денежном выражении) складывались из продажи продукции животноводства, а также подработок вне своего хозяйства. Средняя зарплата за месяц у взрослого мужчины-сельхозработника составляла 22 руб., а у промышленных рабочих в городах – 62 руб.[292]. Отсюда понятно, что в 1920-е годы многие стали так называемыми «отходняками», то есть постоянно жили и трудились в городах, при этом посылая деньги в деревню[293]. Закономерно существенной была и разница между доходами рабочих семей и крестьянских: в среднем рабочие семьи имели доход в 2,5–3 раза больше. В значительной степени этот факт объясняется и политикой советской власти, для которой пролетариат был опорой и которому требовалось обеспечить высокие заработки в первую очередь.

При этом и потребление у тех и других видов семей (рабочих и крестьянских) также разнилось[294].

Из таблицы видно, что горожане потребляли в два раза больше мяса, чем деревенские; сильно больше молока и яиц, однако меньше хлеба. С учётом расходов на квартплату и налоги выходит, что реальная заработная плата советского рабочего в Москве того периода примерно соответствовала, например, реальной заработной плате рабочего в Берлине.

Возвращаясь к деревне, стоит сказать, что от региона к региону ситуация имела свою специфику. Например, на Урале картофель, в отличие от центральных районов, не получил такого распространения. Зато более высоким было душевое потребление зерна на фураж (251 кг вместо 157 в Черноземье), что обусловливалось большей численностью скота. Кроме того, данные бюджетных обследований говорят о том, что доходы крестьянских хозяйств на Урале были ориентировочно на 30 % выше, чем в центре[295].

Значительная часть сельскохозяйственных проблем была связана с аграрным перенаселением. Известный экономист В. Воронцов ещё в дореволюционную эпоху справедливо замечал следующее: «Если для примера допустить, что 5 млн взрослых мужчин, которые, согласно нашему расчёту, не нужны ни для какого занятия, получат возможность устроиться на земле (а это предложение недалеко от истины), то площадь, для обработки которой достаточно 12 млн мужчин, распределится между 17 млн, и рабочий участок каждого сократится на 30 %»[296]. Из этого умозаключения Воронцова выходит, что в России уже того периода было 5 млн «лишних» мужчин трудоспособного возраста.

Проблема аграрного перенаселения серьёзно беспокоила и советскую власть. Подсчеты НИИ землеустройства и переселения предусматривали вот такие нормы производительности труда: 5 и 4 га. При этом получались результаты, приведённые ниже[297]:

Необходимо учитывать, что аграрное перенаселение носило выраженный сезонный характер. По подсчетам С. Г. Струмилина, зимой без работы оставалась ¼ всей рабочей силы сельского хозяйства, но в период уборки урожая избыток сменялся дефицитом. Мужчины, ушедшие на заработки в город, к жатве старались вернуться на село, что мешало им стать постоянными работниками в городе.

Излишки рабочей силы приводили к хронической недозагруженности работников, привязанных к своему земельному наделу, и, по расчетам Л. Е. Минца, выходило, что рабочие дни на селе составляли таким образом лишь 55 % дней в году, а благодаря обилию самогона в деревне праздники сопровождались буквально массовыми запоями. Также опираясь на бюджетные исследования, Минц подсчитал, что в 1925/26 году в СССР не использовалось почти 16 % потенциального труда (то есть труд 8,3 млн работников). Несмотря на такое положение, в массе своей крестьяне всё же были обеспечены пропитанием, и большинство из них в подработках не нуждалось.

Создаваемой промышленности жизненно необходимы были рабочие, а особенно – квалифицированные рабочие. Сезонными подработками решить проблему было невозможно, поэтому требовалось устранить дефицит рабочей силы в деревне. Как это можно сделать? В первую очередь, конечно, посредством внедрения уборочных машин, которые были дороги для мелких крестьянских хозяйств. Отсюда ясно, что внедрение машин буквально требовало не только помощи государства, но и больших государственных вложений, а также серьёзной кооперации крестьянских хозяйств.

В центральных районах страны проблемы по части агротехники были тесно связаны с аграрным перенаселением: рост населения вызывал почти полную распашку подходящих земель ещё до революции. Позднее, к 1930 году, например, распаханность Центрально-Чернозёмного района составляла 75,3 %. Такой высокий процент распашки приводил в числе прочего к сокращению лугов, сенокосов и выгонов, в результате – недостаток сена и упадок животноводства.

Состояние агротехники у крестьян до революции и после, в период НЭПа, практически не изменилось. Используемая ими система трёхполья предполагала, что поле, находящееся под паром, удобряется навозом. Логично, что для этого необходимо держать много скота, а значит, иметь в наличии большие площади пастбищ. Причём в идеале, по подсчетам агрономов, площадь пастбищ должна быть в три раза больше площади полей[298]. Такое соотношение можно было отыскать разве что в северных заволжских областях нашей страны.

Земледелие в нечерноземной полосе требовало большого количества удобрений и многократной вспашки. В черноземной полосе, например, крестьяне полагались на естественное плодородие, однако и эти земли постепенно начинали истощаться.

При трёхполье озимые требовалось сеять по парам, однако в период НЭПа парами было обеспечено лишь 64 % озимых посевов. Поле, предназначенное под пар, в идеале нужно было пахать после уборки урожая, потом весной и потом осенью, перед посевом озимых. Но при нехватке пастбищ крестьянам приходилось весной и в начале лета пасти на парах скот, а значит, все сроки сдвигались. Такое запоздание уменьшало урожай озимых, по разным оценкам, на 17–20 %[299]. По данным 1927 года в РСФСР такие «ранние пары» занимали около 25 %, а по отдельным территориям ещё хуже – например, в Тамбовской губернии площадь «ранних паров» была не менее 30 % в этом же году.

Ещё одной проблемой, обусловленной аграрным перенаселением, стала проблема обеспечения мелкого крестьянского хозяйства тягловой силой. Н. Д. Кондратьев писал, что одна лошадь могла обработать 6 га посева, однако в мелких хозяйствах нагрузка на неё была менее 2,7 га[300]. В то же время стоимость содержания лошади оценивалась примерно в 200–220 руб. в 1920-х годах, а стоимость её работ в хозяйствах с посевом до 4 га не превосходила 80 руб. (таких хозяйств, к слову, было порядка двух третей). Иными словами, держать лошадь таким крестьянским домам было просто нерентабельно.

В результате бедняки и некоторые середняки сокращали рацион скота, особенно зимой, что приводило к его деградации – воспроизведению малорослых и слабосильных лошадей. Пока в Америке средний вес лошади был 40 пудов, в Англии – 55 пудов, то в России – 18 пудов. Такие маловесные и слабые российские лошади плуг тащить просто не могли, в том числе поэтому до революции и долгое время после преобладающим пахотным орудием была соха. Она пахала не более чем на 12 см, в то время как плуг – на 25 см, да ещё и уничтожал сорняки за счёт выкорчёвывания пласта земли.

НЭП позволила заменить соху на железный плуг: его производство выросло в 1928/29 годах в 2,5 раза по сравнению с 1913 годом, достигнув 1,68 млн штук[301]. К 1928 году на каждые 100 хозяйств приходилось 40 плугов. В целом по стране конными плугами производилось около 89 % пахоты, а остальное пахали сохами. Сев производился вручную на 75 % и на 25 % конными сеялками.

Серьёзные потери урожайности можно связать также и с распространением болезней растений: одной из самых серьёзных считали «мокрую головню» – она поражала пшеницу в ряде губерний. И в отдельных случаях могла уничтожить до 30 % урожая. Для избавления от «головни» необходимо было протравливать семена перед посевом, что крестьяне делали крайне редко.

Проблемы урожайности были связаны также и со сбором: уборочные машины были большой редкостью, рожь обычно убирали серпом, а овёс косили. Около 56 % зерновых убирали конными жнейками и 44 % – косами и серпами. Косьба позволяла убрать яровые быстрее, однако большими были потери зерна – 16 % потерь против 4 % при уборке серпом. Ещё 5 % зерна терялось при его транспортировке на тока, и ещё 12 % – при обмолоте, который в основном производился вручную. Обмолот при помощи молотилок снижал потери до 8 %, но молотилок было исчезающе мало – одна на 46 хозяйств[302].

В итоге выходит, что суммарные потери при уборке урожая оцениваются в 15–23 %. Стоит понимать, что и это не итоговые цифры потерь (например, тут не учтены потери от осыпания зерна из-за длительной уборки).

В общую копилку сельскохозяйственных сложностей безусловно стоит ещё отнести чересполосицу, которая достигала в деревне крайней степени. Надел порой мог составлять и 40 полос, раскиданных по разным местам, а ширина полосы иногда доходила лишь до полутора аршин (1,07 м). По опросу 1922 года, 62 % крестьян были недовольны чересполосицей.

Осенью 1925 года ВЦИК и СНК РСФСР издали постановление «О мерах восстановления Центрально-Чернозёмных губерний в хозяйственном и культурном отношении». Постановление указывало на общий упадок Черноземья ещё до войны, который «в настоящее время выражается в большом количестве избыточного населения, увеличении безлошадности, сокращении посевных площадей и общей культурной и хозяйственной отсталости местного населения»[303]. Также это постановление узаконило вложение в сельское хозяйство Воронежской, Курской, Орловской и Тамбовской губерний 50 млн руб. в течение трёх лет, проведение землеустройства на 40 % (от всей площади землепользования), создание 3000 новых поселков, подготовку для их обеспечения водой 4000 колодцев и 1200 прудов, орошение 332 000 гектаров земель[304].

Это было важное постановление, как и последующие решения советского руководства по переустройству советской деревни, потому что консервативность крестьянских хозяйств и закоренелость проблем были таковы, что без решительного вмешательства государства преодолеть их было просто невозможно. Между тем времени оставалось не так много, ведь на советскую страну надвигался ещё и экологический кризис.

Экологический кризис был, по существу, предрешён отношением к сельскому хозяйству со стороны русской деревни ещё до революции, в том числе огромную роль сыграла бесконтрольная распашка земли. Историк В. В. Канищев и его ученики в своих работах писали о чудовищном масштабе нарастания экологического кризиса в Центрально-Чернозёмном районе[305]. Уже за период 1860–1900 годов были распаханы все удобные для сельского хозяйства земли, почва истощилась, производство зерновых культур стагнировало. Саратовский губернатор А. П. Энгельгардт так писал о состоянии экологии в центральных губерниях: «Частые неурожаи захватывают одновременно громадную посевную площадь. Леса вырублены. Сады гибнут. Реки обмелели, водные источники иссякли. Поля покрыты оврагами. Безлесье и многоовражье лишают плодородную землю влаги, понижая уровень почвенных вод, и не дают ей необходимой силы для того, чтобы противостоять зною и иссушающим ветрам. Засухи губят растительность полей и лугов; население беднеет, уходя с пустыми руками с трудовой нивы…[306]. Именно засуха породила «царь-голод» в 1889–1892 годах, излишняя смертность в период которого составила 1,75 млн человек[307].

Экологические трудности были связаны также и с широким распространением оврагов: например, в 1866 году овраги в Данковском уезде Рязанской губернии составляли 9 % всей площади, а к 1902 году уже 20 %[308]. Однако, если на степном юге экологические проблемы были вызваны именно отношением землевладельцев к природной среде, то в центральной части России они стали следствием аграрного перенаселения. Бесконтрольная распашка вызвала катастрофическое сокращение растительного и животного мира (одновременно повысив разнообразие насекомых-вредителей), искусственно изменялся рельеф местности, понижался уровень грунтовых вод, исчезали целые водоёмы. Засухи стали первым сигналом о начале экологического кризиса, и появились эти засухи задолго до прихода к власти большевиков – ещё в 1889–1892 годах. Далее засухи лишь усугубились: они ударили по стране в 1911, 1914, 1917, 1920–1921 годах. Последняя засуха вызвала страшнейший голод и гибель миллионов людей в Поволжье.

Интенсивность засух можно наблюдать на следующем графике[309].

Ширилась не только интенсивность засухи, увеличивался регион её распространения. Несмотря на то, что за 1925–1930 годы серьёзных засух не было, распашки продолжались, поэтому новое обострение экологического кризиса было предрешено. Это и случилось в 1930-е годы: тогда засухи нанесли удар в 1931, 1934, 1936, 1938 и 1939 годах, что закономерно отразилось и на уровне потребления. К слову, это очень важно учитывать, оценивая последствия коллективизации. Зачастую антисоветчики указывают на отсутствие серьёзного роста в уровне потребления населения, выставляя это как пагубность коллективизации, но при этом абсолютно забывают о сопутствующих факторах.

По сравнению с началом XX века в 1925–1928 годах роста душевого сбора зерна не было, но душевое потребление при этом выросло на 20 % за счёт сокращения экспорта. Один из руководителей ЦСУ, В. С. Немчинов, определил товарную часть хлеба для довоенного времени в 1300 млн пудов из 500 млн пудов валовой продукции. По его же данным, подобное соотношение для 1926/27 г. составило 630 млн. пудов из 4749 млн пудов.

Эти данные во многом послужили основой для программы коллективизации, а именно на них ссылался И. В. Сталин при её обосновании. После революции производящие районы (кроме Сибири) резко уменьшили вывоз хлеба: например, Центрально-Чернозёмный район в 9 раз, а Поволжье в 6,5 раз. К слову, такая высокая товарность до революции объяснялась тем, что крестьянам необходимо было продавать зерно для оплаты налогов, аренды и банковской рассрочки за земли.

Более подробные данные по ввозу и вывозу зерновых (в млн ц) можно увидеть в таблице[310]:

Теперь крестьяне нарастили его потребление, и встал закономерный вопрос: а как обеспечить снабжение растущих промышленных городов? После революции совокупная рента крестьян уменьшилась, однако даже при этом они умудрялись уклоняться от налогов, занижая размеры собственных посевов. В 1925/26 г. объёмы прямых налогов составили 467 млн руб.[311] Для оплаты такой суммы со стороны крестьян требовалось поставлять на рынок 73 млн ц хлеба (или других товаров) при средней цене в 6 руб. 40 коп. за 1 центнер[312]. Однако в этот же период 19 млн ц хлеба шло на экспорт, а на снабжение городов и армии оставалось не более 54 млн ц, чего было явно недостаточно.

Сокращение экспорта в новых условиях било по возможности закупок промышленного оборудования, а именно хлеб (как основной экспортный товар) рассматривался советским руководством в роли инструмента обеспечения индустриализации. По скромным подсчетам, необходимо было ежегодно вывозить 200–300 млн. пудов (или 33–49 млн ц) для получения нужных объемов валюты[313]. Советская власть приняла решение о снижении закупочных цен в период 1926/27 г., а на следующие год поставлена цель – удержать цены на таком уровне.

Но в 1927 году, как мы уже отмечали, урожай был хуже предыдущего года, частные цены, как следствие, выросли, став на 60 % выше государственных, а значит, и крестьяне буквально отказались продавать зерно государству по низким ценам. Многие кулаки перекупали хлеб у бедных крестьян, чтобы продать дороже на рынке или государству, но тогда, когда оно поднимет закупочные цены.

За довольно высокие рыночные цены крестьяне стали продавать и другие товары (например, продукцию животноводства). В итоге, как писал заместитель финансов М. И. Фрумкин, «при слабом налоге крестьяне получили полную возможность не только покрывать все свои платежи, но также осуществлять покупку промтоваров, имеющихся в весьма умеренном размере, не прибегая к продаже хлеба». Кроме того, на руках у крестьян имелось серьёзное количество свободных денег (по разным оценкам, около 1 млрд руб.).

Для снабжения городов, армии, а также районов производства технических культур государству нужно было иметь 82 млн центнеров хлеба, к январю же было закуплено лишь 50 млн ц. Начались перебои с поставками, у магазинов в городах выстроились огромные очереди, участились волнения в обществе. В таких условиях власти прибегли к радикальным мерам – введению в действие статьи 107 УК РСФСР, которая предусматривала лишение свободы на срок до трёх лет лиц, виновных в злостном повышении цен на товары путём «скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок». В итоге с помощью таких решений властям удалось выполнить план хлебозаготовок и обеспечить снабжение городов.

Реакция крестьян была ожидаемой – сокращение посевов. В итоге к 1928 году посевы сократились на 9,2 % на Северном Кавказе и на Украине на 7,7 %. В реальности сокращение, конечно, было ещё более серьёзным, что сулило очередные проблемы хлебозаготовок.

К осени 1929 года закупочные цены государства были повышены, но заготовки вновь шли плохо. По всей потребительской полосе нашей страны пришлось ввести нормированное снабжение, и потому весной 1929 года возобновилось применение чрезвычайных мер, включая статью 107 УК. Тем не менее закуплено было только 108 млн центнеров зерна – меньше, чем годом ранее, что ухудшило снабжение городов и вызвало волнения рабочих[314].

Уже следующая заготовительная кампания (1929/30 г.) началась с отказов крестьян продавать хлеб и с конфискаций зерна у кулаков. Тогда же вышла знаменитая статья И. В. Сталина «Год Великого перелома», в которой провозглашалась задача «ликвидация кулачества как класса». Осень 1929 года характеризовалась забоями со стороны кулаков скота, бегством их из деревень и распродажей имущества.

Так, система низких закупочных цен вызвала ожесточённое сопротивление крестьян, и, чтобы не дать городам и армии буквально погибать от голода, пришлось создать иную систему изъятия хлеба. Такая система на отдельных территориях уже существовала, и это были колхозы.