Что на самом деле имеется из источниковой базы изучения темы коллективизации и голода 1932–1933 годов на сегодняшний день? Об этом важно сказать прежде, чем говорить о существе этого явления. Во-первых, это источники, содержащие статистические материалы, публиковавшиеся в «Трудах Центрального статистического управления», «Бюллетене ЦСУ» [Центрального статистического управления. – Примеч. авт.] и республиканских их версиях (например, «Труды Уральского областного статистического управления»); в журналах «Вестник статистики», «Плановое хозяйство» и других; в справочниках «Сельское хозяйство СССР за 1925–1928 гг.», «Социалистическое строительство СССР» и прочих. Также немало данных можно обнаружить в фондах Российского государственного архива экономики, Государственного архива Российской Федерации, РГАСПИ (Российского государственного архива социально-политической истории) и региональных архивах.
Статистические материалы сложны для восприятия и, конечно, неоднозначны: многие исследователи-историки говорят о завышенности этих сведений в результате «поправок на недоучёт» со стороны ЦСУ. Эти поправки стали внедряться в расчёты ЦСУ после бурной дискуссии, случившейся в 1920-е годы между экономистами Госплана и статистами ЦСУ. 6 июля 1921 года состоялось заседание подкомиссии Госплана по учёту и распределению, на котором с докладом выступил член коллегии ЦСУ, заведующий отделом статистики потребления и распределения А. Е. Лосицкий. В рамках выступления он, основываясь на данных ЦСУ, предложил считать «пониженной» нормой потребления хлебной продукции в год на одного человека 12 пудов, а «голодной» нормой – 9,5 пуда[279]. Ему возражал сотрудник Госплана С. Г. Струмилин, который высказался «против методов исчисления» ЦСУ и предложил взять за основу более низкую норму потребления – 7,5 пуда на душу.
Позднее в газете «Экономическая жизнь» появилась статья Струмилина «Продовольственные ресурсы», в которой тот обвинил ЦСУ в недоучёте чистых сборов хлеба, а именно – в недоучёте 615 млн пудов сбора, то есть порядка 23 % итога. Серьёзной базы под этой критикой не было, однако Струмилин обращал внимание на следующее: «Мы можем твёрдо рассчитывать, что если по данным урожайной статистики предстоящий чистый сбор оценивается в 1600–1900 млн пудов хлеба и зернофуража, то в действительности он достигнет не менее 2200–2500 млн пудов»[280]. Таким образом, уже подгоняя ещё не подтвержденные выводы под все последующие исчисления ЦСУ, Струмилин учитывал интересы Госплана и Наркомпрода относительно перспективного товарообмена и продналога.
Наиболее популярной по этому вопросу в 1920-е годы стала позиция, обозначенная Ю. Лариным в статье «Наши урожаи». В ней он сообщал, что крестьяне скрывают реальные сведения о своём хозяйстве, а потому данные ЦСУ закономерно являются преуменьшенными. Следовательно, цифры ЦСУ требуется «поправить», в результате можно сделать вывод, что существует «реальный избыток при неурожае нынешнего года». Такие рассуждения вели к практическим результатам: при условиях избытка есть возможность собрать с населения «те примерно 350 млн пудов продналога, о которых идёт речь»[281].
В 1922–1923 годах Госплан и Конъюнктурный институт Наркомата финансов СССР построили хлебофуражные балансы, содержащие в числе прочего данные о валовом сборе хлебов в стране.
Хлебофуражные балансы – это ключевой документ, который показывает объём производства и распределения зерновой продукции. До 1929 г. такие балансы публиковались в статистических справочниках, однако позднее эти данные будут засекречены. Материалы 1930-х годов стали доступными для изучения историками только около 25 лет назад. Первым историком, опубликовавшим хлебофуражные балансы 1929–1933/34 гг., был австралиец С. Уиткрофт, который работал в рамках международного проекта по изучению истории коллективизации. Однако балансы второй половины 1930-х годов долгое время так и не были в печати, в научных исторических работах. Впервые их показал миру историк С. А. Нефёдов в своей научной статье от 2013 г. «О хлебофуражных балансах 1920–1930 гг.»[282].
Вышло, что валовые сборы были на 31 % выше, чем аналогичные показатели ЦСУ за этот же период: 3096 млн пудов у Конъюнктурного института против 2356 млн пудов у ЦСУ за 1922 г. Данный процент и был объявлен «недоучётом» ЦСУ.
Следует пояснить, что Госплан, по существу, пытался определить степень отклонения статистики валовых сборов ЦСУ от реальности с помощью балансового метода: при его использовании «истинный» объём производства хлеба определялся по объёму его конечного потребления населением и государством. Построенные хлебофуражные балансы как Госплана, так и Конъюнктурного института Наркомата финансов вызывают большие сомнения, ведь в обоих случаях в их основе лежал ещё не доказанный тезис о преуменьшении результатов урожайной статистики ЦСУ, а составители балансов произвольно подменяли статистику ЦСУ собственными вычислениями, основанными на гипотетических предположениях и содержащих грубые расчётные ошибки. Наконец, советская статистика 1920-х годов в общем ещё не была готова к составлению таких правдоподобных балансов, так как не располагала достоверными данными о ряде статей расходов (о питании сельского населения, о размере натуральных запасов в хозяйствах и др.)[283]. Нетрудно понять, что подобный метод оценок крайне нерепрезентативен.
Историк И. В. Кочетков, в 1998 году защитивший диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук «Зерновое производство в СССР в 1923–1926 гг.», указывал: «Исправления в данные о посевных площадях, урожайности и валовых сборах зерновых на протяжении 1920-х годов делались непрерывно. Методы и основания этих исправлений до сих пор не подвергнуты критическому анализу, что не позволяет считать используемый сегодня историками статистический материал достаточно надёжным <…> Поскольку именно урожайная статистика 1920-х годов уже тогда оказалась в эпицентре острых дискуссий, тщательная критика статистических источников составляет самостоятельную задачу…»[284]
Этот же историк на большом массиве источников поясняет, что лишь методика и организация сбора и разработки данных ЦСУ позволяла получать адекватную действительности статистическую информацию. Начиная с 1923 года (ежегодно в мае-июне) ЦСУ проводило своё выборочное обследование крестьянских хозяйств для определения состояния его основных элементов. Численность добровольных корреспондентов ЦСУ достигала 40 тысяч человек, а также имелись и волостные статистики, что позволяло равномерно охватить территорию страны. Крестьянские хозяйства, которые подвергались обследованию, выбирались случайно, а отклонения от данного принципа, согласно исследованию И. В. Кочеткова, стремятся к нулю, согласно закону больших чисел.
Критика данных ЦСУ от других ведомств, как мы уже упоминали, заключалась в якобы занижении размеров посевных площадей и валовых сборов зерновых. Эту критику обосновывали тем, что крестьяне, участвовавшие в опросе, специально преуменьшали размеры своих посевов. Но никому из критиков так и не удалось реально доказать, что укрывательство отдельными участниками обследований было общим правилом, а не исключением из него. Последнее куда более вероятно, ведь в реальности между результатами выборочных обследований и налогообложением связи не было: его ставка не зависела от показаний крестьян. И крестьяне это понимали, о чём свидетельствуют их же жалобы на неправильное определение количества объектов обложения в их хозяйствах при установлении ставок налога. Если бы крестьяне заведомо и массово искажали подаваемые данные, то такие жалобы на их неправильность как раз и стали бы редкостью, что не так.
Другие ведомства также имели свои механизмы и методы сбора статистических исследований, но они, увы, не выглядят надёжно. Например, источником урожайных данных Народного комиссариата финансов (НКФ) служили «поселенные списки»: они ежегодно составлялись на местах для распределения единого с/х налога между отдельными крестьянскими хозяйствами и включали в себя данные о населении, размере посевных площадей (по культурам), обеспеченности скотом и пр. Само руководство НКФ не очень высоко оценивало качество списков, указывая на грубые ошибки их составления. А таких было много, и вызывались они и тем, что результаты объектов учёта должны были соответствовать спускаемым сверху «контрольным цифрам», и тем, что такие цифры, например, посевных площадей определялись ещё до начала полевых работ.
Похожие сложности возникали и у Наркомата земледелия (НКЗ), организационная и методологическая структура статистики которого вообще не особенно ясна. Однако точно известно, что НКЗ имел сеть добровольных корреспондентов численностью 3 тысячи человек, в то время как у ЦСУ, напомним, их было 40 тысяч. Сами работники НКЗ не могли объяснить методику своих статистических исследований, а бывало и так, что местные органы НКЗ выдавали за свои искажённые данные ЦСУ. Абсолютно закономерно, что НКЗ был прямо заинтересован в завышении данных о посевных площадях, ведь его низовые структуры были связаны конкретным планом по их росту в крестьянских хозяйствах.
Отчётные данные многих государственных и кооперативных хлеботорговых организаций того периода содержали ошибки подсчёта: одни и те же партии зерна могли проходить в отчётах несколько раз, а иногда и вовсе осуществлялись прямые приписки.
Выходит, что, кроме данных ЦСУ, у нас нет хоть сколько-нибудь полной картины происходящего в сельском хозяйстве первой половины 1920-х годов в Советской России. Сложная ситуация в экономике и политической сфере, жаркие дискуссии по вопросу статистики в сельском хозяйстве, вероятнее всего, привели к тому, что ЦСУ, обладавшее наиболее полными и наиболее достоверными данными, пошло на политические уступки. Как мы ранее отмечали, сотрудники ЦСУ стали вносить в свои данные «поправки на недоучёт». Сегодня они вызывают большие сомнения, а многие исследователи, как, например, уже упомянутый историк И. В. Кочетков, говорят о необходимости исследовать цифры ЦСУ в первозданном виде, выкинув из них «поправки».
Следует сказать, что прочие исследователи говорят о том, что «поправки на недоучёт» действительно были необходимы и в целом соответствовали реальной картине. Особенно это касается второй половины 1920-х годов, когда статистические исследования и анализ полученных данных стали выходить на куда более серьёзные обороты. Так, историк С. А. Нефёдов в своей монографии «Аграрные и демографические итоги сталинской коллективизации» указывает, что, начиная с 1925 года стали проводиться контрольные обмеры посевных площадей, приобретавшие постепенно всё большие масштабы. В 1927 году было обмерено около 1,08 % всех посевов, и при этом оказалось, что зафиксированный таким образом недоучёт на 1–3 % превосходит недоучёт, установленный при бюджетных обследованиях[285]. В итоге в 1928 году Экспертный совет по оценке хлебофуражной продукции и хлебофуражного баланса СССР при ЦСУ пересчитал посевные площади 1925–1926 годов, внеся поправки.
Систематическая работа ЦСУ по построению хлебофуражных балансов для подтверждения собственных данных, полученных в результате бюджетных обследований (весенних и осенних) крестьянских хозяйств, стала вестись в период 1925/26–1928/29 с/х годов. Балансы были нескольких видов.
• «Предположительные» («перспективные») имели прогнозный характер. Такой баланс строился в начале хозяйственного года на основании данных о валовом сборе, полученном без учёта материалов бюджетных обследований. Эти данные были предварительными, и перспективный баланс уточнялся в течение года при получении новых данных. Данные о расходах (нормы питания, расход на фураж) брались за предыдущий год, если баланс не сходился, то они корректировались.
Баланс брался за основу для составления государственного плана на следующий год. В результате постепенного получения материалов бюджетных обследований о действительных нормах питания, расходах на фураж, о посеве и урожае, а также их обработки, составлялся «предварительный отчётный баланс».
• «Предварительный отчётный баланс» появлялся ещё до окончания полной обработки получаемых в течение года данных, до стыковки расхода и прихода. Понятно, что для понимания того, что происходит в сельском хозяйстве здесь и сейчас, а также для корректировки текущих планов он был необходим.
• «Контрольный баланс» (он же – окончательный) был готов, как правило, только спустя два года после сбора урожая. В 1920-е годы в этом балансе за наиболее надёжные параметры брались нормы потребления населения, кормления скота и урожайности, а валовая продукция и посевы рассчитывались как их производные. Понятно, что полученные таким образом данные о валовом сборе часто отличались от предварительных (и иногда достаточно серьёзно).
Оценивая балансы, необходимо помнить, что предварительные данные того периода публиковались и в статистических справочниках. К сожалению, нередко это происходило без уточнения, что данные неполные / неточные. Это создавало и создаёт по сей день сложности для историков и экономистов, изучающих вопрос. Для того чтобы разобраться, какие цифры можно считать окончательными, необходимо сличать их с другими: например, в «Статистическом справочнике СССР за 1928 г.» опубликованы хлебофуражные балансы за 1925/26–1928/29 годы[286].
Аналогичные балансы имеются и в фондах Российского государственного архива экономики (РГАЭ)[287], и особенность заключается в том, что, сравнивая их, можно заметить, что данные РГАЭ за 1925/26–1926/27 годы уточнены. В качестве уточнений выступили дополнительные материалы по учёту сбора на землях, приписанных к городам. Таким образом, балансы РГАЭ дают более точные балансы, которые отличаются от опубликованных и обладают большими подробностями.
Источниковедческий анализ по теме коллективизации крайне сложен не только в силу ненадёжности ряда источников, необходимости их серьёзной проверки, но и в связи с ангажированностью темы. Исследователь, как ни старайся он быть объективным, всё же подвержен колебаниям повестки как в обществе и государстве, так и в научной среде. Хотя, конечно, при идеальной картине мира его задача – оценивать только совокупность фактов, а не домыслов, абстрагируясь от влияния идеологий.