22 июня 1941 года перед советским руководством встала задача сплочения народа страны, мобилизация для защиты Отечества. В. М. Молотов в первый день войны подчеркнул: «Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских предателей Германии». В этом обращении явственно чувствуются интернациональные ноты позиции советского правительства.

Требовалось усиливать патриотическую линию пропаганды, и это заметно в речи Сталина, обращённой к советскому народу 3 июля 1941 года. Она была начата словами: «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!» В одном ряду были партийные, гражданские и церковные приветствия, что подчёркивает факт значимости мобилизации на тот период всех ресурсов, всех аспектов человеческой жизни, которые могли бы помочь в этом принципиально важном деле.

Также в июле 1941 года ЦК ВКП(б) поставил задачу разъяснять населению, что «гитлеризм стремится истребить и поработить наш народ, уничтожить наше государство, нашу культуру»[198]. Одним из ключевых постулатов пропаганды того периода стало сравнение начала ВОВ с Отечественной войной 1812 года, с противостоянием захватчикам дружины А. Невского и Красной армии в 1918 году.

С учётом оккупации территорий к декабрю 1941 года за линией фронта осталось 5631 тыс. военнообязанных[199]. Основной удар на фронте и в тылу принял на себя в это время русский народ, поэтому упор на его самосознание стал само собой разумеющимся. В материалах тех лет подчёркивалась «неразрывная связь русской истории и советского настоящего»[200]. Многие элементы военного дела тех лет намекали на возрождение традиций старой Русской армии: например, создание Ставки Главного командования и введение поста Верховного Главнокомандующего летом 1941 года, а также гвардейских званий в мае 1942 года.

В июле 1941 года Институтом истории Академии наук СССР были подготовлены брошюры, повествующие о борьбе с иноземными захватчиками в истории страны, а также о культуре русского народа. Кроме того, за период 1941–1942 были выпущены книги: «Героическое прошлое русского народа в художественной литературе», «Исторические традиции русского военного героизма», «Мужественный облик наших великих предков» и многие другие. Сталинские литературные премии были присуждены А. Н. Толстому (роман «Пётр Первый»), В. Г. Янчевецкому (роман «Чингисхан»), С. Н. Сергееву-Ценскому (роман «Севастопольская страда»).

В своих выступлениях 6–7 ноября 1941 года Сталин обращал внимание на национально-патриотический характер войны: «И эти люди [гитлеровцы], лишённые совести и чести, люди с моралью животных, имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!» По воспоминаниям коменданта Москвы К. Р. Синилова, «после парада настроение совершенно изменилось», «появилась уверенность», «произошёл перелом в разговорах, настроениях»[201].

Вместе с этим работа по укреплению боевой дружбы народов продолжалась: указывалось, что во время войны «советский патриотизм всё ярче и ярче раскрывает» свои черты в виде «глубокой, неистребимой ненависти к врагам родины»[202]. В 1942 году были проведены митинги белорусского народа, литовской молодежи, молдавской интеллигенции, представителей народов Закавказья и Северного Кавказа, украинского и якутского народов и др. С трибун звучали призывы «вместе с великим братским русским народом» и другими народами страны «разгромить подлого врага»[203].

Параллельно в печати усиливались антигерманские мотивы, а образ врага был перенесён с «германских империалистов» на «немцев» – «захватчиков», «грабителей», «извергов»[204]. Выступление на параде 7 ноября 1941 года Сталин закончил словами: «Смерть немецким оккупантам!» Народы стран, воевавших на германской стороне, рассматривались как «второстепенные оккупанты», в их число входили финны, румыны, венгры, итальянцы и прочие[205].

Чтобы не допустить скатывания в шовинизм, советское руководство в своей пропаганде усиленно балансировало: в частности, 23 февраля 1942 года Сталин обращал внимание, что у Красной армии «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу, так как гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское – остаётся».

Почти сразу после начала войны руководством страны было принято решение о восстановлении в составе Красной армии национальных воинских частей. Это было необходимо, ведь в составе призывников было немало людей, которые либо слабо владели русским языком, либо не владели им вовсе. Такое положение усложняло обучение военному делу. Кроме того, в рамках идеологической работы это помогало показать вклад отдельных народов в борьбу с фашистами. Посему появились 201-я Латвийская дивизия, 8-й Эстонский стрелковый корпус, 16-я Литовская стрелковая дивизия и другие. Всего за годы ВОВ было создано национальных частей: 2 стрелковых корпуса, 21 стрелковая дивизия и 20 кавалерийских дивизий, 15 отдельных стрелковых бригад, 2 стрелковых полка и 1 авиаполк, 2 отдельных стрелковых батальона, 1 кавдивизион, 1 авиаэскадрилья. Общее число военнослужащих, занятых в таких частях, – 770 тыс. человек[206]. По мере обучения русскому языку некоторые национальные части расформировывались.

Была ещё одна причина расформирований: отмена призыва в армию представителей ряда народов. С самого начала войны был ограничен призыв немцев Поволжья, а с 19 сентября такое предписание коснулось ряда народов Закавказского фронта (аджарцев, курдов, сванов, мохевцев, хевсуров), которых руководство подозревало в симпатиях к Турции. В конце марта 1942 года Народный комиссариат обороны издал приказ об увольнении в запас чеченцев и ингушей, а 26 июля было указано не призывать титульные народы Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана. Всё указанное было связано с сомнениями советского руководства в их верности Советской России[207].

Тем не менее, несмотря на ограничения в призыве, многие представители этих народов отличились на фронте. Так, звание Героя Советского Союза получили 10 чеченцев и ингушей, 9 немцев и 1 балкарец.

В общем национальная политика периода ВОВ показала свою эффективность: она уместно усилила «русский национальный фактор», вместе с этим укрепляя установку на «дружбу народов» и концепцию «советского патриотизма».

Были, однако, и исключительные случаи, касающиеся представителей отдельных народов. Например, часто говорят о судьбе северокавказских горцев.

Северо-Кавказский регион всегда был взрывоопасным: экономические, политические и социальные перемены 1920–1930 годов нарушили его традиционный патриархально-родовой уклад, вызвали брожение среди горцев. Великая Отечественная война легла тяжким бременем на плечи как всего советского народа, так и населения Кавказа. По мере приближения линии фронта тяжесть увеличивалась, а труднейшая задача обеспечения армии, оборонявшей Северный Кавказ, решалась в том числе за счёт местного населения.

Так, после начала битвы за Кавказ было принято постановление Военного совета Закавказского фронта, которое требовало «усилить использование местных продовольственных и фуражных ресурсов и особенно муки, жиров, круп, мяса, зернофуража» Дагестанской, Северо-Осетинской, Кабардино-Балкарской, Чечено-Ингушской республик, Орджоникидзевского и Краснодарского краев. Кроме того, как утверждал представитель Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Битиев, проблема усугублялась иногда и ситуацией, когда группы военных изымали у колхозников скот, хлеб и материальное имущество, а на строительство полевых сооружений разбирались новые дома. Битиев сообщал, что «все эти факты вызывают большое недовольство населения…»[208]

В отношении лиц, допускавших экспроприации без санкции военных советов армий и флотов, применялись жёсткие репрессивные меры[209]. К сожалению, нередко проблемы становились общеизвестными лишь после того, как тот или иной местный лидер снимался Москвой со своего поста. Например, проведённая в сентябре 1942 года сотрудниками НКВД и лично Л. П. Берией в Дагестане проверка показала крупные недостатки и злоупотребления в управлении горными районами республики.

В результате было издано постановление ГКО по Дагестану № 2309 за подписью Сталина, в соответствии с которым с должности был снят первый секретарь Дагестанского обкома Н. И. Линкун[210]. И лишь после его снятия с должности недавние коллеги Линкуна заговорили вслух о бедствиях республики.

Подобная ситуация складывалась и во многих других регионах Северного Кавказа. Так, заместитель наркома внутренних дел СССР И. Серов докладывал в Москву в 1942 году: «В течение длительного времени местные органы власти не завозили в горные районы товары широкого потребления (керосин, спички, мыло, соль и т. д.), в результате небывало возросли цены на эти товары. Это всё в известной степени настраивало местное население против органов власти»[211].

На фоне происходящего в ряде горных районов росло бандитско-повстанческое движение, которое достигло своего пика в 1942 году. Тогда бандиты получили возможность сотрудничать с фашистскими диверсантами, а последние, в свою очередь, полагали, что большинство коренного населения Северного Кавказа питает ненависть к русским и большевистскому режиму. У нацистов теплилась надежда привлечь горцев на свою сторону.

Наметилась тенденция к организационному оформлению бандитского движения. Бандиты имели свои штабы, базы и средства связи. Так, одна из чеченских группировок имела в своем составе около 600 человек[212]. В октябре 1942 года командующий Закавказским фронтом доносил в Ставку: «Нужно сказать, что бандитизм развивается в размерах, с которыми приходится считаться и привлекать на [его] подавление немалые силы. Помимо частей НКВД от фронта занято борьбой с бандитизмом 18 отдельных рот и два усиленных батальона; на всех военных дорогах держатся усиленные гарнизоны»[213]. Указаны были и наиболее поражённые этим явлением регионы – Чечено-Ингушетия и Северо-Западный Дагестан.

В специальном постановлении Военного совета 44-й армии констатировалось: «Элементы из местного населения… ведут антисоветскую агитацию и сеют пораженческие настроения… Контрреволюционная часть населения сама встаёт на этот путь и тем самым активно содействует противнику в проведении его планов. Так, установлено немало случаев скупки населением оружия, укрытия банд, подведения немцев к нашим окопам»[214]. С ростом бандитизма были связаны и уклонения от службы в армии, а также дезертирство, что подрывало боеспособность вооруженных сил. Например, при первой массовой мобилизации, проводившейся на территории Чечено-Ингушетии с 29 августа по 2 сентября 1941 года, из 8000 подлежащих призыву человек с пути следования к месту отправки дезертировали 450 человек и уклонились от призыва ещё 269 человек.

А в январе 1942 года удалось призвать только 50 % личного состава национальной кавалерийской дивизии, создание которой планировалось властями. Вопрос создания и расформирования дивизии сложный, противоречивый, а чтобы разобраться в нём, необходимо изучить доклад командира 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии Инспекции кавалерии Красной армии и Военному совету Северо-Кавказского военного округа от 29 апреля 1942 года[215].

Военным комиссаром дивизии всё время был политрук Гайрбеков Муслим Гайрбекович. Контингент для укомплектования дивизии подбирался из чеченцев и ингушей специально созданными отборочными комиссиями. Комиссии учитывали политические взгляды, возраст, а также принадлежность к партии или комсомольскому движению. Постановление Государственного комитета обороны СССР от 13.11.1941 за № 00894 и приказ войскам СКВО от 25.11.1941 за № 00494 обязывали партийно-советские организации Чечено-Ингушской АССР передать на формирование 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии всё, что было лучшее в республике. Однако в ходе формирования дивизии стало ясно, что значительная часть работников республики, особенно районных работников, не поняла всей серьёзности этого вопроса и подошла к нему как к рядовой, очередной, местного значения кампании. Постановления Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) и Совнаркома ЧИАССР не всегда контролировались и оставались в ряде случае почти невыполненными.

В итоге в дивизию проникла значительная часть недостаточно стойкого в политико-моральном отношении контингента, а также некоторая доля людей старше 40 лет. К моменту расформирования дивизии недоставало начсостава, а также младшего начсостава.

Однако в целом, как говорится в докладе, политико-моральное состояние красноармейцев и начальствующего состава было здоровое. К моменту расформирования дивизии начсостав полностью прошёл программу политических занятий для бойцов и младших командиров Красной армии – в среднем на посредственно. Подавляющее большинство рядового состава дивизии пришло в Красную армию с желанием биться до конца с немецкими захватчиками. В подтверждение этого можно привести большое количество красноармейцев, обратившихся с просьбой о направлении на фронт после того, как им стало известно о расформировании дивизии.

Многие из оставшихся после сформирования отдельного кавполка и кавдивизиона бойцы, не желая оставаться в тылу, приходили к командованию и требовали включения их в список бойцов перечисленных выше национальных частей, что говорило о желании чеченцев и ингушей, за «исключением некоторой несознательной части», участвовать в Отечественной войне.

Важно сказать, что в результате безответственного подхода многих партийных и советских организаций к подбору людей, в дивизии, как показала проверка, оказались люди, неустойчивые в политическом и моральном отношении, что повлекло за собой значительное количество случаев самовольных отлучек и дезертирства. Всего случаев самовольных отлучек и дезертирства к моменту расформирования дивизии с начала её формирования было 417, количество их увеличилось в ходе расформирования до 742 случаев.

Имели место и случаи систематического недоснабжения красноармейцев положенным пайком, отсутствия нормальных бытовых условий. Командование дивизии и представители Военного совета СКВО ставили эти вопросы перед СНК и обкомом ЧИАССР, но никакого улучшения в условиях и питании бойцов достигнуто не было. Именно это, вместе с плохим подбором людей в дивизию, стало ключевыми причинами дезертирств.

Это далеко не все проблемы, с которыми столкнулась советская власть, и далеко не все недоработки, которые случились по ходу создания дивизии. Ещё одним из наиболее серьёзных вопросов был вопрос о конском составе дивизии: даже на 50 % конским составом дивизия так и не была укомплектована ввиду отсутствия достаточного числа лошадей в республике, хотя на учёте военкомата числилось свыше 20 тысяч голов. Весь конский состав был в основном мелким, низкорослым, остро стоял вопрос с объёмистым фуражом для кормления лошадей. Из-за дефицита фуража приходилось доставлять из колхозов гнилой заплесневелый бурьян или кукурузный стебель. В итоге из-за отсутствия кормов в дивизии пало 24 лошади.

Такое положение усугублялось ещё тем, что значительная часть лошадей находилась под открытым небом ввиду отсутствия конюшен и даже навесов, остальные же были скучены в необорудованных конюшнях. Практически вообще не было подков, ковочного инструмента и частично кузнецов.

Столь тяжёлая ситуация с конным составом была связана с несерьёзным, порой халатным отношением со стороны снабженческих органов республики.

Материальное обеспечение артиллерийско-стрелковым вооружением тоже было катастрофически слабым: к началу расформирования дивизия была обеспечена не более чем на 0,5 %, и то только винтовками, револьверами, патронами и гранатами. С обозно-вещевым снабжением дело обстояло несколько лучше, но не меняло ситуацию: например, дивизии требовалось 4685 шапок, из которых имелось 96. Курток требовалось 4684, а имелось 367; портянок летних было необходимо 14 050, имелось 900. В вышеназванном докладе говорится о дефиците многих вещей, и хотя обмундированием и обувью личный состав был обеспечен почти на 90 %, качество сапог совершенно не отвечало требованиям, предъявленным к армейской обуви.

В докладе подведены итоги по материальному обеспечению, в которых назывались ключевые причины такого положения дел: торгующие организации ЧИАССР не обеспечивали своевременное отоваривание выделяемых фондов, вследствие чего продукты получали не по спецфондам, а рыночным фондам, отоваривающимся в последнюю очередь. Затруднялась и переброска того, что заготавливалось работниками дивизии самостоятельно, например, фуража и картофеля, ведь почти полностью отсутствовал годный для этого транспорт.

В результате полного провала мероприятий по созданию дивизии, на основании приказа Ставки Верховного командования за № 0043 от 03.03.42 г. и в продолжение этого приказа войскам Северо-Кавказского военного округа от 7 марта 1942 г. за № 0070 с 15.03.1942 было начато расформирование 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии и формирование на её базе Чечено-Ингушского отдельного кавалерийского полка.

Выходит, что советская власть была вовсе не безгрешна, работала порой неслаженно, а то и халатно. Однако главное, что отличает её от многих других общественно-экономических устройств, это способность признавать ошибки и вести работу по их исправлению. История 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии является ярким тому примером.

Многие из вышеизложенных проблем, порождённых советской властью, вместе с активностью нелояльных антисоветских элементов в северокавказских республиках действительно приводили к коллаборационизму и дезертирству.

Перечисленные явления ещё не доказывают, что коренное население Кавказа массово не принимало советскую власть, однако Москва предпочитала перестраховываться. В начале войны принудительному переселению в отдаленные районы подверглись граждане СССР, принадлежавшие к народам, воюющим с СССР и враждебным ему: немцы, румыны, некоторые тюркские народы Закавказья и пр. Это проявилось и на Северном Кавказе.

Был приостановлен призыв в северокавказских республиках. 26 июля 1942 г. Постановлением ГКО № 2100сс была объявлена кампания по призыву «полностью всех граждан» 1924 г. р.[216], однако уже 30 июля приказом народного комиссара обороны № 0585 было уточнено: «до особых указаний» запретить призыв в армию представителей горских, то есть коренных национальностей Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана, а также национальностей, не призываемых по Закавказью[217].

Это решение было принято в критической для фронта ситуации: нацисты рвались на Кавказ и к Нижней Волге, советские войска понесли ряд поражений под Харьковом, в Крыму и под Воронежем. А 28 июля вышел приказ НКО № 227 («Ни шагу назад!»), который ужесточил дисциплину в войсках.

Следует сказать, что на территории Северо-Кавказского военного округа было объявлено о формировании восьми стрелковых дивизий. Но из перечня людских ресурсов, пригодных к укомплектованию, были исключены горцы Чечено-Ингушетии и Кабардино-Балкарии. Этим республикам было предписано выполнить крохотный наряд – всего 700 человек. В 1942 году в перечень народов, не подлежащих призыву, было включено всё коренное население Карачаевской, Черкесской, Адыгейской республик (перечисленные были оккупированы немцами ещё в первую половину августа, и призыв там был невозможен).

В общем виде выходит, что военные власти использовали малую часть мобилизационных возможностей северокавказских республик. На тот момент призванные от коренного населения составляли в войсках Северной группы лишь 1,4 %[218].

Пропаганда среди горцев в августе 1942 года также нацеливала их в основном на трудовые подвиги, партизанскую борьбу, но не на участие в войне в рядах регулярной армии. Однако постепенно, по мере освобождения северокавказских территорий, работа военкоматов на местах начала восстанавливаться. Но результаты мобилизации и призыва были слабыми, ведь призыву подлежали лишь лица так называемых европейских национальностей – на 1 апреля 1943 года из трёх республик в войска были отправлены только 1313 человек[219]. С начала 1943 года призыв был приостановлен среди осетин, после освобождения – в Карачае и Черкесии.

Альтернативой призыву стало добровольчество: оно должно было предохранять Красную армию от проникновения в её ряды антисоветских элементов, возможных дезертиров. Однако и здесь с северокавказскими территориями было не всё просто: в конце августа 1942 года Чечено-Ингушский обком партии совместно с командующим Северной группой войск Закавказского фронта генералом И. И. Масленниковым запросили у Ставки Верховного Главнокомандующего разрешение провести приём добровольцев среди чеченцев и ингушей. Судя по имеющимся данным, ответ Л. П. Берии говорил о том, что формирование таких частей в данное время считается нецелесообразным[220]. Однако имела место пометка: «Наиболее проверенные чеченцы и ингуши, так же как и осетины, будут использованы в необходимых случаях в качестве проводников, разведчиков частями Красной армии. После проверки на конкретных делах из них будут создаваться небольшие добровольческие отряды для борьбы с противником»[221].

В итоге к середине марта 1943 года по всей Чечено-Ингушетии удалось мобилизовать 4208 человек. В войска отправили и того меньше – 1850 человек[222]. В Дагестане ситуация была лучше: к середине марта 1943 года поступило 8255 заявлений добровольцев. В любом случае такая кампания, хоть и имела статус добровольной, была инициирована и управлялась сверху, а большую активность в ней проявляли партийные лидеры республик. Так они пытались решить проблему бандитизма в горах и показать согласие народов республик с линией Москвы[223].

Помимо борьбы с бандитизмом перед властями стояли и другие важные задачи. Освобождение всего Северного Кавказа в начале 1943 года не только повлекло за собой необходимость работы с местным населением в части мобилизации, но и расследования злодеяний оккупантов и поведения местных во время оккупации. Для этого в январе 1943 года было создано Управление ВВ НКВД СССР Северо-Кавказского округа, во главе которого встал генерал-майор Головко.

Результаты расследований, а также общие масштабы бандитизма в совокупности могли стать причиной для проведения переселения народов, что среди антисоветчиков приобрело ругательное название – «депортации». Мы же его использовать не будем, ограничиваясь логичным и понятным термином «переселения». Переселения народов носили чётко спланированный характер, и власть со своей стороны предприняла максимум усилий, чтобы они прошли организованно и спокойно. Так, можно рассмотреть причины и ход депортаций на примере карачаевцев.

С начала августа 1942-го и по конец января 1943 года карачаевцы находились под оккупацией. Партизанское антигерманское движение, по существу, было пресечено, чему активно способствовал сотрудничавший с оккупантами Карачаевский национальный комитет. Этот же комитет, к слову, уже после ухода немцев организовал восстание против советской власти в Учкуланском районе. После освобождения территорий операциями по борьбе с антисоветскими партизанами руководил лично заместитель Берии И. А. Серов.

15 апреля 1943 года НКВД и Прокуратура СССР издали совместную директиву, на основании которой 9 августа за пределы области было выслано более сотни семей карачаевских бандглаварей и активных бандитов вместе с их семьями[224]. Вероятно, уже тогда вопрос о полной депортации карачаевцев был в общем решен.

Сама депортация состоялась 2 ноября 1943 года. Всего было выселено 69 267 человек: часть семей были завезены в Казахстан, часть – в Киргизию, кроме того, небольшие группы – в Таджикистан, Иркутскую область и на Дальний Восток. Согласно указу Верховного Пленума СССР, карачаевцы были депортированы в связи с тем, что вели себя «предательски, предавали немцам честных советских граждан, сопровождали и показывали дорогу немецким войскам, наступающим через перевалы в Закавказье, а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти бандитов и заброшенных немцами агентов, оказывая им активную помощь»[225] [226].

Документ содержал наказ «Совету Народных Комиссаров СССР наделить карачаевцев в новых местах поселения землей и оказать им необходимую государственную помощь по хозяйственному устройству». Отдельным образом был утверждён план по расселению переселенцев, а также утверждена необходимость выделить переселенцам продуктовый и молочный скот, продовольственное зерно. Кроме того, областные и районные организации пунктов вселения ко времени прибытия новых жителей должны были наметить хозяйственные работы в совхозах, колхозах и местных предприятиях, к которым возможно было их привлечь.

Мы не будем подробно останавливаться на всех тонкостях переселения, скажем только, что, согласно сообщению начальника ГУЛага В. Г. Наседкина[227] наркому НКВД Л. П. Берии о завершении расселения карачаевцев в ряде областей Казахской и Киргизской ССР, оно было закончено 23 ноября 1943 года. Расселение в основном было проведено в колхозах и частично совхозах. Как правило, каждой семье предоставлена отдельная комната. К моменту прибытия эшелонов были освобождены и отремонтированы квартиры для их расселения, заготовлено топливо, произведён учёт и мобилизация автогужтранспорта, организованы пункты ночлега спецпереселенцев по пути их следования к местам расселения, организованы пункты медобслуживания.

По прибытии эшелонов оказалось, что многие семьи карачаевцев были разобщены со своими главами семейств и следовали в разных эшелонах. Потому на местах сразу начала проводиться работа по переучёту и соединению семей.

В целом как при приёме эшелонов, так и при вселении никаких эксцессов и происшествий не было. Подавляющее большинство переселенцев в первые же дни после расселения приступили к работе в совхозах и колхозах по уборке хлопка, свёклы, к очистке ирригационной системы.

Помимо карачаевцев переселению также подверглись калмыки («изменили Родине, вступали в воинские отряды для борьбы против Красной армии и т. д.»), балкарцы, чеченцы, ингуши, поволжские немцы и др. Далеко не везде депортации происходили так мирно, как депортации карачаевцев: например, вайнахская операция (переселение чеченцев и ингушей) была одной из немногих, сопровождавшихся неповиновением и сопротивлением властям. Об этом свидетельствует существенное количество конфискованного оружия и убитых при интернировании и конвоировании.

Следует сказать, что причина переселения чеченцев и ингушей была обозначена так: «В период Отечественной войны, особенно во время действий немецко-фашистских войск на Кавказе, многие чеченцы и ингуши изменили Родине, переходили на сторону фашистских оккупантов, вступали в ряды диверсантов и разведчиков, забрасываемых немцами в тылы КА, создавали по указке немцев вооружённые банды для борьбы против советской власти, а также <…> на протяжении ряда лет участвовали в вооружённых выступлениях против советской власти…»

И вот здесь мы уже который раз затрагиваем вопрос, принципиально важный для понимания «депортаций» периода ВОВ. Дело в том, что внимательное изучение темы позволяет выявить официальные причины таких переселений: как мы отметили, на территории Северного Кавказа они объясняются сотрудничеством отдельных народов с нацистами, а также созданием бандформирований, направленных на борьбу с советской властью.

Вопрос коллаборационизма среди народов Северного Кавказа (да и в целом коллаборационизма на советской территории) стоит крайне остро. И вопрос этот, мягко говоря, неоднозначен и сложен в оценке. Кроме того, пример отдельных северокавказских народов показывает, что их отношения с советской властью были в целом сложными ещё со времен Гражданской войны. И это существенно дополняет картину, которую мы имеем в отношении мер по переселению.

На примере чеченцев и ингушей это можно отлично продемонстрировать, что мы и сделаем.

К моменту отречения Николая II ситуация на Кавказе было неспокойной. Нередким явлением были нападения друг на друга со стороны самих кавказских народов, а также столкновения русских поселян с горцами. Специфической формой преступной деятельности на Кавказе стало абречество[228].

Вот как абречество описывал Иван Фёдорович Бларамберг, генерал-лейтенант и управляющий Военно-топографической частью ГУ Генерального штаба Российской империи: «Много горцев – наиболее отчаянных… дают клятву на один-два года или несколько лет не участвовать ни в каких увеселительных играх и посвятить свою жизнь участию во всех набегах, никогда в бою не жалеть врага, никогда не прощать ни малейшей обиды ни другу, ни брату, не признавать никаких привязанностей, не бояться ни преследования, ни мести, одним словом, быть врагом каждого, кто не принадлежит к его семье, рисковать быть убитым первым встречным, если он сильнее. Те, кто дал такую клятву, называются абреками. В аулах они самые опасные соседи, с ними всегда надо быть настороже, «иметь руку на кинжале», т. е. быть готовым тут же отразить нападение. Зато успех в бою всегда зависит от них. Это настоящие берсеркеры древних норманнов, которые, будучи в ярости, убивали своих товарищей. Подобные примеры безумного молодечества нередки среди горцев. Что же заставляет их приносить подобную клятву, какие жизненные обстоятельства? Одни это делают, чтобы выделиться, другие из-за бедности, третьи вследствие какого-либо несчастья. Например, если у кого-либо погибла от оспы возлюбленная, он дает клятву абрека на пять лет, и, что самое невероятное, по прошествии срока клятвы абрек становится тихим, как ягнёнок, возвращается к мирной жизни и, кажется, даже не вспоминает о прежней жизни»[229].

Как отмечает советский и российский историк В. В. Лапин: «…Сочетание института кровной мести и сильных родовых связей породило такое явление, как абречество – выделение из горского социума индивидов, которые по разным причинам оказывались вне традиционной системы общепринятых отношений. В большинстве своём это были изгнанники или нонконформисты, не способные ужиться в традиционном обществе с его довольно жёстким социальным контролем. Этих людей не сдерживали в их действиях интересы общин, старавшиеся без крайней нужды не обострять отношения с соседями. Единственным гарантом безопасности для абрека становилось поведение под лозунгом: „Лучшая защита – нападение”»[230]. Полное пренебрежение своей и чужой жизнью и постоянная готовность применить, не задумываясь, оружие делало их опасными соседями. Неуживчивость, конфликтность и непризнание законов общества отторгало их на периферию социальной жизни, в пограничную зону[231].

Месть, которая часто становилась причиной абречества, обрушивалась порой не на конкретного человека, а на всех людей определённой национальности. Так, чеченский абрек Зелимхан Гушмузукаев убил всех русских пассажиров, которые ехали в ограбленном им поезде, «за местью» начальнику Грозненского округа полковнику Попову, который приказал подавить произошедший в Грозном бунт[232].

Ключевым видом преступлений было воровство скота, однако не чурались грабители и иных товаров. Однако если раньше в официальной российской переписке (с XVII по первую половину XIX в.) такие набеги именовались «шалостями», то уже со второй половины XIX века они всё чаще заканчивались кровавым финалом.

С абречеством можно было столкнуться повсеместно, однако были народы, для которых абречество являлось наиболее характерным, в том числе чеченцы и ингуши. Стоит сказать, что среди занимавшихся профессиональным разбоем абреков были далеко не бедные люди: они нередко были хорошо вооружены, у них имелись деньги.

Ещё до революции звучал призыв покончить с этим злом, но искоренить его так и не удавалось. На этом фоне выходили такие приказы властей, как, например: «Горцам, не состоящим на государственной службе или в отставке не в офицерском звании, воспрещается селиться в г. Грозном, слободах Шатой, Воздвиженской и Веденской», а также запрет селиться в иных русских селениях и без нужды появляться там в ночное время[233].

В слободе Шатой к 1910 году и вовсе осталось лишь семь русских семей; как показывает их письмо к начальнику Терской области, в отношении них происходит травля со стороны горских соседей. По их словам, «живущие в слободе чеченцы всеми силами стараются уничтожить русский элемент и захватить всё в свои руки. К примеру, если понравится кому-либо из них дом слобожанина, то начинается форменная травля: битьё окон, увод скота, порча крыши, гроза смертью, которая всегда делается наедине и которую они зачастую приводят в исполнение для острастки оставшихся в слободе русских»[234]. Такая ситуация складывалась не только в Шатое, но и в Назрани и в других частях Терской области. Вместе с тем чеченские дельцы чувствовали себя в Грозном уверенно, ведь там фактически вся мануфактурная торговля находилась в их руках.

Существует позиция, особенно признанная советской историографией, что абречество второй половины XIX века было одной из форм классовой борьбы. Например, утверждалось, что «они защищали, как могли, трудящиеся массы от произвола и насилия царских чиновников, русских и горских эксплуататорских классов. Отобранное имущество и деньги абреки раздавали беднейшим крестьянам»[235]. И, с одной стороны, это так, однако не стоит абсолютизировать этот фактор, толкавший на путь профессионального разбоя.

Серьёзная волна беспорядков захлестнула Кавказ в революционный период 1917 года, а также в годы Гражданской войны. Грабежи были поставлены «на поток», большое количество русских слобод подвергались нападениям. В этой связи с фронта были отозваны некоторые казачьи полки, которые стали оборонять мирные станицы от набегов. Однако, как мы понимаем, в условиях политической нестабильности в полной мере поддерживать порядок уже не удавалось.

Обращения о грабежах и разбоях сыпались как из рога изобилия, особенно подчёркивалось, что со времени Февральского переворота они достигли невероятных и невыносимых размеров. Часть горцев позднее поддержит советскую власть, однако многие отряды были и в рядах Белого движения, участвовали в обороне Крыма.

Серьёзное число исследователей в качестве основной причины подобных выступлений называют малоземелье кавказских народов из-за привилегированного положения казачества[236]. И, не опровергая данный тезис, следует всё же дополнить его интересным фактом: позднее политика большевиков будет направлена на перераспределение казачьих земель в пользу горских крестьян. Но, получив возможность заниматься земледелием, горцы массово включились в процесс реквизиции казачьего имущества, не прекратились грабежи станиц, а многие бывшие казачьи земли «приходили в упадок и запустение»[237].

Большевики, имевшие поддержку среди местных народов, в результате, разумеется, должны были применять жёсткие меры для пресечения бандитизма и отдельных очагов антиправительственных выступлений. Такая ситуация имела место не только на Кавказе, но и в Средней Азии, где головной болью было басмачество – антисоветское националистическое и религиозное движение. И даже несмотря на это, советский период можно смело назвать самым спокойным и благотворным периодом в жизни региона за всю его многовековую историю. Это объясняется целым комплексом причин: помимо жёсткого пресечения бандитизма к ним можно отнести также культурную работу с местным населением, экономическое развитие территории, а также эффективную работу правоохранительных органов[238].

После окончания Гражданской войны политическая обстановка на Кавказе в целом и на Северном Кавказе в частности начала улучшаться. К началу 1921 года почти все очаги бандитизма были уничтожены. Исключением, пожалуй, была лишь Чечено-Ингушетия – самая крупная по численности населения территория Северокавказского региона. К концу 1930-х годов в 24 административных районах Чечни и Ингушетии находилось 2288 населённых пунктов, в которых проживало около 732 тыс. человек. Чеченцев – 52,8 %, ингушей – 12 %, русских – 27,8 %, иных национальностей – 7,4 %.

Вплоть до Великой Отечественной войны Чечено-Ингушетия была самой беспокойной республикой Северного Кавказа, где бандитизм (уголовный и политический) так и не был ликвидирован до конца. В 1920-е – 1930-е годы его проявления затихали, особенно после проведения специальных операций Красной армией и НКВД по уничтожению бандитских групп, но вскоре всё повторялось сначала. Отдельные годы характеризовались антисоветскими выступлениями, спровоцированными лидерами этих самых повстанческих и бандитских групп. В зоне таких выступлений оказывалось по нескольку районов и населённых пунктов.

В силу специфики исторического и общественно-экономического развития общественная мораль не только не осуждала практику набега на соседей, но почитала за доблесть и отвагу. Если в общем до XVIII–XIX веков ислам часто существовал параллельно с адатами (традициями и обычаями, сложившимися до принятия ислама и закономерно не отраженными в шариате), то уже массовое распространение он начинает получать именно в этот период (у разных народов по-разному).

У вайнахов же примерно с половины XIX века шариат официально вводится как основа жизни общества, многие традиционные адаты запрещаются. И к концу Гражданской войны Чечено-Ингушетия, например, имела на своей территории 2675 мечетей и 140 духовных школ, вайнахское население находилось под серьёзнейшим влиянием шейхов и мулл.

В 1921 году была образована Горская автономная республика, в её состав вошли 17 станиц и несколько хуторов терских казаков (всего 65 тысяч казаков и русских крестьян, переселившихся на Северный Кавказ из центральных регионов России). Их жизнь была тяжела: практика набегов продолжилась, и она была сопряжена с захватом лошадей, повозок и хозяйственного инвентаря, нередко угоняли в рабство или убивали казаков, крестьян. Сложно было даже организовать безопасный выпас скота.

Например, в Ассинской станице за 1920 год на полевых работах было убито 10 человек, ранено – 5, угнано 5378 голов крупного рогатого скота, равно как и 130 лошадей, 955 овец, принадлежащих жителям станицы. Потравлены посевы на 180 десятинах земли, 2340 десятин казачьей земли захвачены и ещё 6820 десятин остались необработанными из-за нападений. Порядка трети посевной площади было полностью заброшено из-за бандитизма[239]. Всё перечисленное намекает на то, что не малоземелье было ключевой причиной бандитских действий горцев.

В мае 1921 года, после подавления антисоветских выступлений в Дагестане, на территорию Чечни перешёл их руководитель – Нажмудин Гоцинский. В октябре 1917 года он осудил большевиков и развернул против них борьбу в Дагестане, а теперь стал призывать уже местное население Чечни не повиноваться советской власти. В марте 1924 года он направил в адрес советского правительства ноту, в которой имам Дагестана и Чечни выдвигал ряд требований к большевикам: «Вы должны покинуть все города Кавказа и Астрахань, т. е. те, которые признали вашу власть и которые принадлежали с морями нашим предкам. Границей отхода определён Ростов… Вы должны возместить убытки тем, кто пострадал от вашего захватничества… Также вы должны убрать руки от Крыма, от его городов, от Чёрного моря, чтобы не имели в Чёрном море Вашу морскую силу. Чёрным морем могут пользоваться только две стороны – Крым и Турция…»[240].

Эти призывы встретили отклик со стороны националистических руководителей повстанцев Чечни, потому первая половина 1920-х годов характеризовалась всплеском бандитского движения и ростом числа его участников. После окончания Гражданской войны чеченские аулы были переполнены оружием. А попытки на всей территории Чечни провести мобилизацию в органы милиции приводили к частичному вооружению местного населения, что в конечном счёте облегчало пополнение банд. В результате мобилизация для службы в милиции в Чечне была остановлена[241].

К лету 1923 года решительные действия органов советской власти привели к стабилизации обстановки – местное население, ощутив твердость Советов, стало предлагать свои услуги для борьбы с бандитами. Это подбодрило советских руководителей Чечни, и потому на территории республики стали активно упраздняться шариатские суды и организовываться народные, началась кампания по введению продналога. Последнее вызвало недовольство местных жителей, и ответом на эти кампании стало нарастание сопротивления, что привело к тому, что осенью 1923 года в Чеченской АО восстали несколько аулов.

В итоге в конце декабря 1923 года 9-й стрелковый корпус приступил к проведению спецоперации по разоружению населения в районе, где находились аулы Ачхой, Катырюрт, Шалажи, Гехи и др. В итоге было изъято 1174 винтовки, 1790 патронов к ним, 92 револьвера, 67 патронов к ним, а также арестовано 38 человек. Такие спецоперации продолжились и в других чеченских районах в 1923–1924 годах.

В результате командование корпуса обобщило свои наблюдения: «Вообще бандитизм на территории корпуса не имеет ярко выраженной формы, по своему характеру – чисто уголовный, скрытый в массе горского населения, живущего своеобразными бытовыми условиями и традициями, воспитанного религиозным фанатизмом и бывшим политическим режимом (колонизаторство). Родовая вражда, кровная месть, национальная ненависть и неуважение, стеснительные земельные условия, обилие оружия у населения, географические условия – всё это в той или иной степени влияет на развитие бандитизма…»[242]

Тенденция была продолжена в 1925 году: тогда в трёх районах (Гудермесский, Шатоевский, Веденский) Чечни действовали самые крупные бандгруппы (банда Саида Хаджи Кагирова, банда Иби Батагова и банда Абдулы Меджи Эстемирова), державшие в напряжении органы НКВД и советской власти, а также армейское командование. Чтобы покончить с бандитизмом в Чечне, командование Северо-Кавказского военного округа и местное ОГПУ ещё в начале 1925 года обратились в ЦК РПК(б) и СНК СССР с просьбой санкционировать широкомасштабную операцию на территории АО, на что санкция была получена – лично от Сталина.

По периметру границ были расставлены заслоны и посты, к участию в операции были привлечены добровольцы из местных терских казаков. Войска Северо-Кавказского военного округа были разделены на 5 групп – все они одновременно начали движение с периметра границ к центральным районам Чечни, разоружая население, проводя аресты лиц, заподозренных в связях с бандитами. Всего принимали участие 6857 красноармейцев, кроме того, вместе с ними действовали 648 сотрудников ОГПУ со своими оперативными задачами. С воздуха действия наземных сил поддерживали два авиационных отряда.

И вновь было изъято огромное количество оружия: 21 000 винтовок, 3000 револьверов, арестованы лидеры бандитских формирований. Однако и эти мероприятия дали лишь временный эффект.

Похожая спецоперация проводилась и летом 1926 года. Нередко население добровольно сдавало оружие, но бывали и другие случаи. В ходе разоружения горной Чечни приходилось применять оружие: так, сотрудниками ОГПУ в ходе перестрелки был убит известный главарь бандитов Долгат-Дивлот Мурзиев.

Итогом всей операции к 5 сентября 1926 года в селениях горной Чечни было изъято 10 002 винтовки, 793 револьвера, 22 221 винтовочный патрон. Далее Реввоенсоветом СКВО совместно с ЦИК Чечни и органами ОГПУ было выпущено воззвание к трудящимся Чечни, в котором советская власть призывала не оказывать помощь бандитам. Листовка распространялась по всем аулам Чечни, в том числе посредством выброса с самолётов[243].

И тут умиротворение длилось недолго: в сентябре 1928 года в некоторых районах автономной области началось восстание, как только органы НКВД и войска приступили к его подавлению, лидеры повстанцев объявили о начале газавата. К концу 1929 года восстанием была охвачена практически вся Чечня.

Любопытно то, что к 1927 году дотации, направляемые правительством в Чечню, составили 14 млн 898 тыс. руб., а это намного больше, чем в любую другую республику или АО Северного Кавказа. И даже с учётом таких щедрых капиталовложений восстания не прекращались.

С начала 1930-х оставшиеся на свободе лидеры бандитов развернули очередную кампанию по подготовке в Чечне антисоветского выступления – уже более серьёзными силами. Командир 28-й стрелковой Горской дивизии А. Д. Козицкий, хорошо изучивший местные традиции и обычаи, высказывал свои впечатления о причинах политической нестабильности в Чечне сразу после операции. По его мнению, целый ряд преступлений происходил из-за живучести в аулах старых традиций и бытовых особенностей. В частности, речь шла об «убийстве из-за кровнической мести, угона чужого скота, похищения невесты» и многом другом. При этом Козицкий справедливо упрекал местное чиновничество, которое не всегда разбиралось в специфике этих традиций.

Грамотно описывал Козицкий и роль ислама в жизни местного населения: он считал, что «борьба с мусульманским влиянием ведётся больше не культурным способом, а административным нажимом, в результате чего население видит в мулле мученика за веру, а не эксплуататора, играющего на народной темноте»[244]. Наконец, по вопросу бандитизма А. Д. Козицкий отмечал следующее: «Расслоения в горном ауле, за незначительным исключением, как правило, и как мы понимаем это в русском селе, нет, сплошь и рядом можно встретить в местных советах не бедняка, а зажиточные, а иногда и кулацкие элементы, которые ещё по прежним обычаям являются руководителями населения (больше правителями, чем советскими работниками)»[245].

Описанное Козицким действительно имело место. Однако встает ещё один вопрос: почему при указанных причинах столь сложно было побороть бандитизм? Причин тому много, однако ключевые, с его точки зрения, звучат так.

Бандиты действовали по партизанскому методу: несмотря на попытки их окружения, они тропами распылялись по домам и встречали части Красной армии и ОГПУ уже в обличье якобы мирных жителей. Взять таких бойцов гораздо сложнее, чем войско дерущееся, имеющее коммуникацию и тыл.

Местное население часто укрывало бандитов в населённых пунктах. Козицкий полагал, что в таких случаях необходимо прибегать к жёстким силовым акциям, не играя в излишний либерализм. Он писал: «Возьмем пример 1925 года, когда я брал шейха Асалтинского в Дае. Я заставил аул привести его, и это можно сделать всегда. У них, как ни у кого, круговая порука. У них нет случая, о котором не знало бы всё население. Нет скрывающегося бандита, места которого не знает население. По их адатам ответственность несёт не преступник-убийца, а весь род и поколение. Мы не разрушили ещё этих взглядов, мы считаться с этим должны»[246]. «Взять, например, случай с изуродованным красноармейцем 28-го кавэскадрона в Чечне, когда селение, жители которого замучили красноармейца, не понесло должного наказания, а выискивались отдельные виновники, которых селение укрыло. Данный случай они отнесут к нашей гуманности, которая им непонятна по условиям их нравов и обычаев (кровная месть, несоблюдение которой позорит весь род)»[247].

Порой излишний радикализм местных советских органов и общественных организаций. Так, в Ингушетии был учреждён областной союз безбожников, который стал с размахом проводить различные антиисламские кампании. Основной удар их был направлен в числе прочего против почитаемых местным населением мулл. Например, начальник Назранского отдела ОГПУ Иванов стал настойчиво требовать от муллы селения Экажево закрыть мечеть, передав её помещение в местный колхоз для использования в качестве амбара. Нетрудно догадаться, что для религиозного населения Ингушетии подобные действия воспринимались как посягательство на ислам и оскорбление их религиозных чувств. Вскоре товарищ Иванов был убит, а 30 человек ингушей арестованы по обвинению в антисоветских действиях. Разумеется, эта и аналогичные ей акции негативно сказывались на отношениях между населением и властями[248].

Коллективизация, которая совсем не была повсеместно принята на территории Северного Кавказа. В горных районах Чечни и Ингушетии создание колхозного строя проходило с серьёзными сложностями: так, если к 1934 году на Северном Кавказе было коллективизировано до 80–90 % крестьянских хозяйств, то в Чечено-Ингушетии лишь 32 %[249].

Эти и ряд других причин повлияли на продолжающийся бандитизм и ответные спецоперации по его уничтожению вплоть до ВОВ. В предвоенном 1940 году политический и уголовный бандитизм всё ещё оставался существенной проблемой для местных властей. Более того, как докладывал Л. П. Берии начальник НКВД республики майор госбезопасности Рязанов, «…большинство участников групп пополнялись за счёт беглого преступного элемента из мест заключений и дезертиров РККА»[250].

С началом Великой Отечественной войны и так сложная социально-политическая обстановка на Северном Кавказе ещё более обострилась. Активизировались антисоветские националистические группировки, их лидеры стали связывать свои планы по созданию на территории Кавказа исламского государства с агрессией нацистов против СССР. Планы Третьего рейха по захвату Северного Кавказа такие националисты расценили как позитивный фактор, который поспособствует свержению ими советской власти и установлению здесь своего государства.

По разным областям активизировались бандитские группировки, они вновь стали расти в численности. Бандиты нападали на магазины и сберегательные кассы, на местные предприятия, грабили и запугивали местное население. Такая обстановка сложилась на многих территориях: и в Кабардино-Балкарии, и в Ставропольском крае, на территории Дагестана и в др. В Кабардино-Балкарии, в аулах Куркужин, Шардаково, Сармаково и в поселке Каменномостском с помощью бандитов ещё до прихода нацистов была свергнута советская власть. А после оккупации некоторые из предателей даже предложили свои услуги гитлеровцам – работать в роли сельских старост и полицейских[251].

В числе активных участников антисоветской деятельности в Чечено-Ингушской АССР был даже нарком внутренних дел – С. И. Албогачиев. В одном из его писем ещё от ноября 1941 года прямо говорится о связях руководства чеченского повстанческого движения с германскими агентами. Через них сведения о положении в республике поступали в Берлин[252].

Одной из мощных антисоветских организаций была Чеченогорская национал-социалистическая подпольная организация (она же – ЧГНСПО). Во главе банды был член ВКП(б) и председатель Леспромсовета республики Майрбек Шерипов. По данным НКВД, организация была создана в ноябре 1941 года, основная задача её заключалась в свержении советской власти в республике. Для этой цели Шерипов не только установил связи с религиозными авторитетами близлежащих населённых пунктов, но и активно объединял разрозненные ранее бандитские группировки.

Аналогичная ситуация наблюдалась и в других районах Северного Кавказа. Так, 14 октября 1942 года бюро Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по усилению борьбы с бандитизмом и дезертирством». Документ демонстрировал обеспокоенность руководства серьёзностью обстановки: «…За последнее время в Черекском, Чегемском, Хуламо-Безенгиевском, Эльбрусском и Лескенском районах ушедшие в горы бандиты и дезертиры активизировали свои действия против советской власти, нанося ущерб нормальной хозяйственно-политической жизни в районах, создавая угрозу ослабления тыла. Нетерпимым является тот факт, что райкомы партии не приняли должных мер для усиления политико-воспитательной работы среди населения этих районов в целях создания всеобщего презрения к бандитам и их семьям со стороны всего честного населения, оказания помощи органам НКВД в уничтожении бандитов и в выявлении лиц, оказывающих им поддержку»[253]. По сведениям органов НКВД, многие бандитские формирования Северного Кавказа действовали прямо по заданию немецких разведывательных органов.

А в Дагестанской АССР летом 1942 года участились случаи вооруженных нападений на предприятия связи. В августе бандитами были разрушены линейные телефонные сооружения и аппаратура в семи сельских советах Цумадинского района. Аналогичные диверсии осуществлялись и в прочих районах – например, в Табасаранском, Казбековском, Дербентском. Как и в целом по Северному Кавказу, в Дагестане остро стояла проблема дезертирства и уклонения от призыва в Красную армию. В том числе в этой связи некоторые народы Дагестана тоже подвергнутся переселениям: например, чеченцы, аварцы, даргинцы, лакцы, кумыки.

Во время эвакуации летом 1942 года материальных ценностей, сырья, скота имели место многочисленные случаи их расхищения населением. Так, в Ставропольском крае уже после завершения эвакуации Ставропольский крайком ВКП(б) своим решением от 17 сентября 1942 г. предложил «всем лицам и организациям, присвоившим или незаконно захватившим колхозный или совхозный скот, а также разное государственное и колхозное имущество… сдать <…> в трёхдневный срок». Органы прокуратуры, НКВД и милиции должны были передать суду военного трибунала всех, кто не выполнял это постановление[254].

Но население не торопилось выполнять распоряжение органов власти, и тогда органы милиции приступили к изъятию колхозного и совхозного скота и имущества. В результате до середины декабря 1942 года было изъято: 93,3 тонны муки и зернопродуктов, 816 голов лошадей, 1503 головы крупного рогатого скота, 1266 овец и свиней, 13 303 литра вина и спирта, а также 141 бричка и арба[255].

В период существования на части Северного Кавказа оккупационного немецкого режима (август 1942 г. – октябрь 1943 г.) руководство партизанских отрядов брало на себя ответственность осуществлять суд в отношении граждан, уличённых в политических и уголовных преступлениях. В целом в условиях военного времени, тем более в ходе эвакуации (август-сентябрь 1942 г.), когда в суматохе наступило время безвластия, такие действия считаются, с точки зрения автора, более чем оправданными.

Вот некоторые случаи, демонстрирующие, как партизаны пресекали преступления и наказывали виновных.

1 августа 1942 г. отрядом «Максим» в селе Благодарном расстрелян лейтенант КА, который агитировал красноармейцев не отступать. Он мотивировал это тем, что немцы никого не расстреливают. Помимо агитации этот же лейтенант разграблял государственное имущество.

11 августа 1942 г. группа партизан уничтожила одного немецкого парашютиста недалеко от хутора Шерстобитова Наурского района.

14 августа 1942 г. отрядом «Владимир» уничтожены в селе Воронцово-Александровском два мародёра, которые занимались грабежом винзавода и маслозавода[256].

Эти и многие другие случаи осуществления партизанами на месте правосудия известны исторической науке.

После освобождения Красной армией части Северного Кавказа в первые месяцы 1943 года там вновь во весь рост встала проблема бандитизма. Уполномоченный Краснодарского крайкома ВКП(б) Полунин писал в краевой комитет партии докладную записку следующего содержания: «После освобождения районов в конце января 1943 г. часть полицейских из местных сложила оружие, другая часть бежала с немцами. Ещё часть не ушла, оружие не сложила, выжидают, и не исключена возможность их перехода в банду»[257]. А по информации Краснодарского краевого Управления НКВД, «самой большой категорией, за счёт которой пополнялись существующие и организовывались новые бандгруппы, являются дезертиры из армии и уклонившиеся от призыва в Красную армию. Количество дезертиров не падает, а возрастает. Так, в апреле 1943 года из числа призывников 1926 г. р. и военнообязанных старших возрастов дезертировало, даже не дойдя до частей, свыше 1000 человек»[258].

Только по Краснодарскому краю в первой половине 1943 года рост бандитизма выглядел так[259]:

Бюро Краснодарского крайкома ВКП(б) рекомендовало краевым органам НКВД в качестве мер по борьбе с бандитами осуществлять арест семей главарей банд и активных бандитов, выселять за пределы края ранее выселенных кулаков, которые вернулись на Кубань в период немецкой оккупации. Помимо прочего, аресту и высылке могли быть подвергнуты и семьи пособников бандитов, если у правоохранителей имелась соответствующая доказательная база.

Несмотря на эти и ряд других мер, ситуация продолжала оставаться тяжёлой. И таковой она оставалась в целом по Северному Кавказу. Если оценить масштабы, то можно говорить, например, о следующих показателях: за первые три года войны в СССР были ликвидированы 7163 повстанческие группировки общей численностью 54 130 человек. Их распределение по Северному Кавказу было таким[260]:

• Краснодарский край – 303 группировки общей численностью 2985 человек;

• Чечня – 185 группировок и 4368 человек;

• Дагестан – 148 группировок и 3380 человек;

• Ставропольский край – 88 группировок и 3316 человек;

• Кабардино-Балкария – 50 группировок и 3421 человек;

• Северная Осетия – 39 группировок и 323 человека.

Если прикинуть эти данные в относительных величинах, то почти 33 % человек, принимающих участие в деятельности повстанческих антисоветских группировок, приходится на Северный Кавказ.

После освобождения Северного Кавказа от нацистов во всех городах и районах партийные организации и органы НКВД стали проводить работу по проверке деятельности коммунистов, находившихся на оккупированной территории. Например, в Ставропольском крае на 1 июля 1942 года на учёте партийной организации находилось 23 928 человек, из которых 18 904 членов ВКП(б) и кандидатов в члены 5024 человека. И них на оккупированной части Ставрополья с начала августа 1942 г. и до конца января 1943 г. находилось 6088 коммунистов. Органы НКВД и партийные организации выяснили, что из них в полиции и гестапо зарегистрировались 1842 человека[261].

Через 11 месяцев после освобождения края от оккупантов (на 1 декабря 1943 г.) было проверено 5167 человек и исключено из партии 1685 человек. Но стоит отметить, что крайком партии утвердил не все решения, вынесенные городским и районным комитетами ВКП(б)[262].

Аналогичная работа проводилась и в Краснодарском крае. Любопытно взглянуть на вопросник, по которому бюро райкома партии проводило проверку коммунистов, которые находились на оккупированной территории. Закономерно, что именно ответы на эти вопросы влияли на дальнейшее пребывание коммунистов в рядах Коммунистической партии.

1. Почему ты не уехал(а) в тыл?

2. Где работал(а) при немцах?

3. Проходил(а) ли регистрацию паспорта и по какой группе?

4. Где партдокумент?

5. Где находился(ась) при отступлении немцев?

6. Какую работу вел(а) при немцах при оккупации?[263]

Конечно, помимо исключения из партии, сотрудничающие с немцами подлежали и уголовному преследованию по обвинению в сотрудничестве с врагом и измене Родине.

В результате проведённой работы советскими органами был принят ряд решений о переселении народов Северного Кавказа. В указанный период они носили похожий характер. Вот как объясняет переселение, например, карачаевцев Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 октября 1942 г.:

С похожей формулировкой был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 апреля 1944 г., постановляющий организовать переселение балкарцев.

Не останавливаясь подробно на переселении каждого народа, отметим только, что в указанный период войны на Северном Кавказе проводились переселения именно по данным основаниям.

Сами переселения носили организованный характер. А их реализацию можно проследить на примере переселения чеченцев и ингушей. Так, 17 февраля 1944 года Л. П. Берия направил Сталину телеграмму, в которой отметил сложности, связанные с подготовкой операции по переселению чеченцев и ингушей. В частности, он отмечал следующее: операции по переселению чеченцев и ингушей были особенно сложными и серьёзными в связи с возможной протестной активностью. Это отмечал Берия, подчёркивая повышенные меры безопасности при проведении депортации.

Начало операции было хоть и минимально, но сопряжено с попытками к сопротивлению.

По состоянию на 29 февраля, по записке Берии, было выселено 478 479 человек: 91 250 ингушей и 387 229 чеченцев. Из некоторых пунктов не было ещё на тот момент вывезено 6 тыс. чеченцев. Берия подчёркивал, что в общем операция прошла организованно и без серьёзных случаев сопротивления. Случаи попыток бегства и укрытия от выселения носили единичный характер и были пресечены.

Кроме того, Берия подчёркивал, что за время подготовки и проведения операции было арестовано 2016 человек антисоветского элемента, изъято огнестрельного оружия 20 072 единицы, в том числе винтовок 4868, пулеметов и автоматов 479.

Даже после окончания проведённых мероприятий части Грозненской дивизии ВВ НКВД продолжали уничтожение бандитов. Из директивы штаба Грозненской дивизии ВВ НКВД командирам частей Грозненской дивизии о борьбе с бандитизмом в Чечне[264] известно, что борьба с бандитами наталкивалась на жёсткое сопротивление. Бандиты, зная методы разведывательно-поисковых групп, устраивали на их пути засады, наносили потери и немедленно скрывались в горной местности, лесах.

В общем и целом, несмотря на отдельные редкие очаги сопротивления, цикл военных и послевоенных переселений был реализован. Стоит сказать, что его результаты до сих пор оцениваются историческим сообществом по-разному: от попыток записать их в разряд притеснений по сугубо национальному признаку до объяснений объективных обстоятельств и причин. На примере переселений отдельных народов Северного Кавказа можно, как кажется автору, однозначно утверждать о существовании серьёзного перечня причин, приведших к такой политике.

Долгие и последовательные антисоветские акции, бандитизм отдельных представителей, локальное сотрудничество с фашистскими оккупантами – это и другое сформировало тот накопительный эффект, который привёл к непростым решениям. Важно подчеркнуть, что, конечно, далеко не все представители разных народов участвовали в такой антисоветской, антигосударственной деятельности, однако сама невозможность справиться с их очагами из-за нейтрального отношения основной массы населения и специфики образа жизни местных привели к вынужденным мерам по переселению.

Отдельно стоит упомянуть немаловажный факт, о котором традиционно забывают антисоветски настроенные авторы. А именно – об оценке численности различных народов, проживающих на территории СССР. Если же проанализировать её в контексте хотя бы вайнахов (чеченцев и ингушей), то мы увидим, что численность чеченцев в СССР за период с 1926-го по 1989 год увеличилась в три раза – с 319 до 957 тысяч человек. Численность ингушей же увеличилась ещё больше – с 74,1 до 237,4 тысяч человек[265].

Конечно, в связи с переселениями изменилась численность чеченцев и ингушей именно в составе Чечено-Ингушетии. Если в 1939 году чеченцев там проживало 50,6 % (368,1 тыс. человек), то к 1959 году уже 34,9 % (248,3 тыс. человек). Примерно так же обстояла ситуация с ингушами: 7,8 % (56,5 тысяч человек) и 6,8 % (48,3 тыс. человек)[266][267].

Выходит, что, несмотря на переселения и последовательное уменьшение численности этих народов в составе Чечено-Ингушетии, их общая численность по СССР всё равно продолжала расти. Это сразу отвергает любые гипотезы и спекуляции на тему «геноцида малых народов» со стороны советской власти.

Стоит сказать, что именно советская политика переселений вызывает как в российской, так и в мировой среде большое количество споров и обвинений. Однако сама по себе практика переселений, интернирований и прочих жёстких мер была привычна и повсеместна.

Вот, например, удачно будет упомянуть американскую политику в отношении американских японцев в 1941–1942 годах. Нападение Японии на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года вызвало в обществе панику, шумный ура-патриотизм, расовую нетерпимость и антияпонскую истерию. Это повлияло на то, что политическое руководство США приняло решение о помещении этнических японцев в концентрационные лагеря. Несмотря на то что никакого вооруженного восстания японцев в Америке, конечно, не планировалось, да и вообще в большинстве своём они остались лояльны США, 19 февраля 1942 года Ф. Рузвельт подписал чрезвычайный закон № 9066.

Закон утверждал принятое решение о выселении всех лиц японской национальности с мест их проживания в Калифорнии, Вашингтоне и штате Орегон. В соответствии с этим законом, 127 000 японских граждан, включая женщин и детей, были интернированы в лагеря. Кстати, следует сказать, что этой мере подверглись даже японцы – ветераны Первой мировой войны. При этом 60 % заключенных в лагеря японцев являлись гражданами США, а другие – резидентами, проживающими на их территории от 20 до 40 лет[268]. Никому из них не было предъявлено обвинение в саботаже или шпионаже. Все военнослужащие японцы были уволены из армии США, и лишь в январе 1942 года был проведён набор нисэй в армию.

Как писал в своих работах Р. Такаки: «Большое число американцев в годы Второй мировой войны сражались на двух фронтах: фашистские силы – один враг и другой – расизм дома»[269]. После освобождения японцев (последний концентрационный лагерь был закрыт лишь в конце 1945 г.) проблем было ещё несметное количество: например, белые американцы за несколько лет успевали захватить их участки и изо всех сил пытались их не возвращать; в обществе оставались крайне сильны антияпонские настроения[270]. Лишь в августе 1988 года президент Р. Рейган подписал закон, в котором приносились извинения интернированным американским японцам, и в виде компенсации оставшимся в живых выделялось по 20 000 долларов[271].

К слову, дискриминационные меры в этот период в США коснулись не только японцев, но и немцев с итальянцами. Правительство принимало решение об их депортациях, ограничении в передвижении по стране, конфисковывало имущество и т. д.

США – далеко не единственный пример насильственных переселений, ведь в ряду с США стоят и другие страны – например, Великобритания. Великобритания всегда была в общем известна изуверской политикой по отношению к собственным колониям, однако и внутри своей основной части территории таким не брезговала. Например, ещё в период Первой мировой войны англичане приняли решение об интернировании немецких мужчин в возрасте от 17 до 42 лет. Интернирование продолжалось с перерывами в 1914–1915 годах, поскольку места для размещения интернированных лиц постоянно менялись.

Комментируя такую антинемецкую государственную политику, 13 мая 1915 года премьер-министр Герберт Асквит заявлял, что «в настоящее время в стране находится 19 000 интернированных и около 40 000 (24 000 мужчин и 16 000 женщин) – на свободе. Мы предполагаем, что в существующих обстоятельствах все взрослые мужчины этой категории должны быть изолированы и интернированы или, если они старше призывного возраста, репатриированы. <…> Женщины и дети в соответствующих случаях будут репатриированы, но, несомненно, будут случаи, когда справедливость и гуманность потребуют, чтобы им было разрешено остаться».

В результате, как утверждал Дэвид Ллойд Джордж, 307 000 бывших «вражеских» иностранцев – немцев, австрийцев, венгров, турок и других – были высланы из страны до и даже после окончания войны[272].

Подобная политика повторилась и в период Второй мировой войны, однако с рядом уточнений: была разработана система трибуналов для рассмотрения дел «вражеских» иностранцев (сюда уже относились не только немцы, но и итальянцы и др.). За период с сентября 1939 года по январь 1940 года трибуналы рассмотрели более 75 000 дел. Однако решения трибуналов были крайне субъективными, подверженными влиянию предвзятого отношения к иностранцам и недоверия к тем, кто говорит не по-английски.

Соответствующую истерию нагнетали и в обществе. Известно, что за четыре дня до вступления Италии в войну итальянцев в английском обществе открыто называли «гнилые бойцы», «паршивая мразь, не годная даже для мусорного ведра» и пр. 10 июня 1940 года по всей стране в крупных городах вспыхнули антиитальянские беспорядки – магазины, принадлежавшие итальянцам, были разгромлены.

Решив реализовать ставшую традиционной практику, английское правительство принимает решение об интернировании итальянцев. В итоге было интернировано 5436 мужчин и 16 женщин. Интернированных содержали в лагерях на материковой части Великобритании. Условия содержания в них могли варьироваться, но в целом это были или бывшие армейские казармы, или территории заброшенных заводов, а иногда и просто лагерь в поле, окружённый колючей проволокой.

Скоро подходящие места для интернированных в Великобритании закончились, и правительство обратилось с публичной просьбой размещать их на территории других стран. Согласие дала Канада, которая в итоге приняла 4000 интернированных и 3000 военнопленных, а также Австралия и Новая Зеландия – 6000 и 4000 соответственно[273].

Интернированные таким образом иностранцы были направлены в эти страны без права обжалования судебного приговора. Позднее возникнут и общественные возмущения в интеллектуальных кругах всего мира, ведь обращение с интернированными было жестоким.

Стоит сказать, что и эти исторические примеры, покрывшиеся, казалось бы, слоем пыли, вовсе не ушли в прошлое. Политика переселений продолжается по сей день, вот только упитанные господа в костюмах, как положено, не ставят об этом в известность народы собственных стран, а международный резонанс или быстро тушуется, или быстро забывается.

Мало кто знает о геноциде в Руанде, случившемся там в 1994 году: тогда местный народ хуту (86 % населения) устроил массовое убийство местного же народа тутси (14 % населения). В Руанде во времена бельгийской колонизации (1916–1962 гг.) тутси получили преимущество: колониальные власти предоставляли им образование, административные должности и возможность властвовать над хуту, что заложило основу для социального неравенства и будущих конфликтов.

После обретения независимости значительная часть хуту пришла к власти, при этом политическая власть в период 1962–1990 годов фактически стала совпадать с этнической принадлежностью. Хуту управляли страной, а тутси становились жертвами дискриминации. История закольцевалась.

В апреле 1994 года, после убийства президента Жювеналя Хабиариманы, радикальные хуту начали массовое уничтожение тутси и даже умеренных хуту. Масштабы трагедии поражают: 880 000 – 1 000 000 человек было убито за три месяца. Тогда долгое невмешательство международного сообщества, не сообразившего, геноцид это или ещё нет, привело к нарастанию масштабов убийств. Тем не менее в результате международное вмешательство случилось, победила Руандийская патриотическая армия, состоящая в основном из тутси.

Опасаясь мести, многие хуту бежали самостоятельно, а многих выдавили за границу силы тутси. Это не было переселение в традиционном для нас виде, однако фактически это было именно оно, разница лишь в том, что совершала его не стабильная государственная система по чётко выработанной стратегии, а расколотое руандийское общество, устроившее на собственной территории такую политику переселений, которая навсегда останется в истории.

И это лишь крохотная часть общей большой и системной картины, связанной с политикой перемещений в разных странах, но удивительно, что все они в основном уходят на задний план, кроме одной – советской. В политике переселений США и Великобритании (равно как и других стран) всегда находятся должные и веские причины, серьёзные основания, но куда более адекватно организованная политика переселений СССР до сих пор является темой для обвинений. Хотя, как мы видим даже на паре примеров выше, военная истерия и общая риторика времени вполне объясняют переселения. Это не делает их меньшей трагедией, но по крайней мере мы в состоянии куда более глубоко понять контекст, причины, а не поддаваться клишированным представлениям о том, что есть плохой СССР и цивилизованный Запад.

Возможно ли было иначе поступить тогда советскому руководству? Кажется, что нет. Становится ли история переселений того времени менее трагичной от этого? Конечно, нет.

В этой части мы схематично поговорили о переселениях, однако их, конечно, было куда больше. И эта тема заслуживает серьёзных исследований и отдельных объёмных работ.

Здесь лишь подведём простые итоги: советская национальная политика сложна и многогранна, ведь она объясняется сложностью исторического момента, остротой национального вопроса и неоднозначностью субъективного фактора. Советская власть в тех условиях пыталась проводить линию интернационализма, бороться с проявлениями агрессивного национализма и антисоветчины под эгидой «защиты своих» и построения независимых национальных государств, лавировать между интересами русских, которых нередко принимали за «великодержавных шовинистов», и поддержкой ранее угнетённых национальных меньшинств, бороться против коллаборационизма, дезертирства, бандитизма и других чудовищных явлений. И это всё параллельно со строительством социализма, экономическими преобразованиями, проведением культурной революции, Гражданской и Великой Отечественной войнами и прочими сложностями.

Это было сложное, неоднозначное время, в которое наши советские предки создавали действительно великое государство, отстаивали своё право на существование на мировой арене и строили социализм. Большое количество ошибок было совершено, безответственное и во многом халатное отношение имело место и среди различных советских, партийных работников, что накаляло общую обстановку в воюющей стране. И национальный вопрос в этом контексте был важнейшей частью общегосударственной политики, трудность которой нам, живущим в XXI веке, сложно даже представить.

Принцип коллективной ответственности, с точки зрения автора, зачастую бывает несправедлив. Любой народ – это многосоставная и сложная конструкция, в которой не каждый его представитель (и даже не большинство) – коллаборационист, дезертир, шпион и прочее. Механическое применение принципа коллективной ответственности порождает серьёзные последствия, которые не любое общество способно пережить.

Все аспекты национального вопроса и, конкретнее, политики переселений в СССР всё ещё требуют глубокого анализа, но можно говорить однозначно: советское государство никогда не имело цели угнетения по национальному признаку, а вся проводимая политика имела множество серьёзных причин, которые, конечно, не исключают эксцессы исполнителей. При этом общая численность обсуждаемых народов на территории СССР во всё время существования советской власти продолжала расти, что должно исключить любые политические спекуляции на тему «геноцида малых народов» (и вообще каких-либо народов).

Практика переселений, какое бы отторжение у нас она ни вызывала, была в той конкретной исторической эпохе стандартной и часто используемой. Вне учёта исторического контекста заниматься морально-нравственными оценками происходящего некорректно. США, Англия и многие другие экономически развитые страны того периода широко использовали политику переселений, однако именно СССР до сих пор остаётся единственным «монстром, пожирающим своих детей». Это, конечно, совсем не так. И самое важное, что нам тогда остаётся, не дать возможность забыть реальную картину нашей советской истории – нашей неделимой истории.