К 1939 году, несмотря на борьбу с националистическими элементами, шпионами, контрреволюционерами, результаты коренизации были более чем впечатляющими. Конечно, оценить их очень непросто, ведь сама система переписей, например, 1926 и 1939 годов, была различной. Тем не менее рост количества представителей титульных национальностей при любых расчётах и оценках на всех должностях интеллектуального труда впечатляет[174].
В каждой национальной республике (за исключением Армении) мы наблюдаем значительный рост коренизации должностей, требующих интеллигентного труда. Ещё более существенным эффект был на советском Востоке, в результате чего в этом отношении произошло заметное сближение Запада и Востока. Например, к 1939 году в Бурят-Монголии уровень коренизации должностей был выше, чем на Украине или в Белоруссии.
Однако если мы начнём внимательно рассматривать состав интеллектуальных профессий национальных республик, то увидим сложную картину. Разница между Востоком и Западом конкретно в коренизации должностей высококвалифицированных специалистов огромна: на советском Западе эти показатели в два раза выше, чем в восточных АССР (86,6 % против 41,4 %), и в три раза – в восточных союзных республиках (27,2 %). Примерно похожая закономерность наблюдалась в части медицинских кадров, работников связи.
Показатели коренизации очень важной для Советской России специальности – инженеров – тоже на Востоке проседали, а именно 16,3–10,3 % против 60 % на Западе). Если мы взглянем на абсолютные цифры, то поймем, насколько проблема была чудовищной: среди советских инженеров было 7 башкир, 12 бурят, 2 кабардинца, 1 балкарец, 8 чеченцев, 102 узбека, 12 таджиков, 108 казахов, 12 туркмен, 1 каракалпак, 5 киргизов, 1084 азербайджанца, 300 татар против 15 551 украинцев, 993 белорусов, 4011 грузин и 896 армян.
Но, с другой стороны, восточные национальности отлично были представлены в таких профессиях, как учитель и писатель / журналист (131,5–109,2 %), а также среди преподавателей вузов, научных работников (43,9–41,7 %). Вот как выглядело представительство титульных национальностей в престижных профессиях на 1939 год[175].
Такой разрыв между работниками культуры и техническими специалистами в восточных республиках сохранялся до конца существования Советского Союза[176].
В целом эволюция политики коренизации после 1933 года говорит о значительном сокращении её масштабов, а в 1934-м, как отмечалось, Сталин неожиданно выступил в её поддержку, отметив, что титульные нации должны занимать существенную часть крупных руководящих должностей в национальных республиках. В результате в 1939 году титульные нации стали занимать пропорциональную их численности долю руководящих должностей[177]. Взглянем на социальную структуру нерусских республик 1939 года.
И сравним данные с процентом титульных национальностей по отношению к другим работникам разных отраслей. Можно видеть, что этот процент довольно существен.
Для поддержки малых народов Советское государство продолжало осуществлять поддержку высшего образования для титульных национальностей, охотно одобряло выдвижение на руководящие должности коренных жителей республик. Однако государство всячески старалось разрывать связь между коренизацией и механическим, грубым национализмом, политика коренизации не должна была вызывать ощущение, что титульные национальности имеют преимущества в той или иной республике. Кроме того, хотя от поддержки национальных языков никогда не отказывались, она постепенно становилась менее существенной, а русский язык занял господствующее положение везде, кроме Грузии и Армении.
Вообще перекос в сторону «русскости» был проявлен в эти годы (после 1933 г.) в трёх ключевых процессах: первый – создание русского национального пространства через русификацию РСФСР; второй – повышение статуса и значения объединяющей роли русской культуры в СССР; третий – интеграция русских в национальную структуру государства через практику «дружбы народов».
В письме Демьяну Бедному в 1930 году Сталин писал о русских, как о «самом большом, самом культурном, самом индустриальном, самом активном, самом советском из всех народов в нашей стране»[178]. Постепенно стала происходить и переоценка русской культуры. Н. Н. Нурмаков, заместитель секретаря Всесоюзного исполнительного комитета и заведующий отделом малых народов, писал: «Мы открываем национальные школы не для того, чтобы проводить обязательное обучение на родных языках, но для того, чтобы дать образование национальным меньшинствам»[179].
Положение национальных школ в городах всё ещё было хорошим, но после 1933 года их численность стала сокращаться: исключая АССР, она уменьшилась в РСФСР с 1 млн человек в 1932–1933 годы до 605 383 человек в 1935-м. И до 417 316 человек в 1937/38 уч. году. Сокращаться стало и количество издаваемых в городах национальных газет[180].
Постепенно национальные институты стали сосредоточиваться в автономных республиках и областях РСФСР; в 1934 году был ликвидирован представляющий национальные меньшинства Комнац, а в 1935-м – Комсевер[181].
Проведенная в 1937 году перепись изменила окончательные списки: так, число национальностей было сокращено до 107. Перечень 1939 года был урезан до 59 «больших национальностей» (в опубликованном варианте – 57).
Сравнивать переписи 1926 и 1937 годов сложно из-за изменения их критериев, однако даже беглый взгляд позволяет сказать о существенном росте ассимиляции – происходит снижение количества тех, кто не считал себя русским. Взглянем на национальный состав РСФСР 1926–1937 годов[182].
Конец 1937 года принёс новые изменения: благодаря ряду постановлений Политбюро и Оргбюро были ликвидированы школы и учреждения культуры диаспорных национальностей (в частности, немцев, поляков, финнов, латышей и эстонцев). Кроме того, были ликвидированы 4598 школ национальных меньшинств в русских районах страны, а также все педагогические училища национальных меньшинств[183]. Происходило снижение числа национальных газет в сельских районах везде, кроме союзных республик.
Постепенно к 1940 году Советский Союз был очень условно разделен на русские территории (области или края РСФСР), где русификация была в самом расцвете, и нерусские территории, где статус национальных меньшинств признавался и защищался. Однако завершением таких процессов стало упразднение почти всех центральных национальных организаций: Комзет (1938 г.), отдел национальностей. Были ликвидированы должности специальных представителей автономных республик и областей при ВЦИК. Единственным официально действующим политическим центром, который занимался национальным вопросом, остался Президиум Совета национальностей.
Напомним, что к 1931–1932 годам политика латинизации алфавита достигла следующих результатов: было полностью латинизировано несколько кириллических алфавитов. Звучали предложения латинизировать кириллическую письменность восточных угро-финских народов и чувашей. Однако от этих планов было решено отказаться уже в 1933 году, а латинизация в общем виде была признана завершённой. В статье, посвящённой в преддверии февральского пленума учёного совета ВЦИК НА, утверждалось: «Сегодня мы можем сказать, что тяжкий труд латинизации уже завершён. Следующая задача – закрепить и развить те успехи, которых мы уже достигли»[184]. Суть этой работы состояла в том, чтобы усовершенствовать и упорядочить терминологию, орфографию, создавать письменные языки, слова и грамматику.
В частности, серьёзной проблемой считалась попытка любой ценой избегать русских терминов, заменяя их другими иностранными словами или выражениями. С. М. Диманштейн, редактор журнала «Революция и национальности», писал: «Остался ли русский язык для нерусских народов тем же самым после революции, каким он был и до неё? Нет, не остался. Во-первых, на этом языке нерусские добровольно приобретают многое из того, что имеет великую ценность… Подлинники трудов Ленина и Сталина и все основные документы революции появились на русском… Кроме того, русский язык имеет теперь другое классовое содержание»[185].
Многие восточные республики бодро восприняли изменение курса. Так, например, в своём публичном обращении первый секретарь Татарского обкома М. О. Разумов предложил перевести татарский алфавит на кириллицу с латиницы. Такое предложение было вынесено на обсуждение пленума обкома и принято с одним лишь голосом против.
7 августа 1933 года Оргбюро приказало культпропотделу пересмотреть латинизацию и представить свои предложения[186]. Предоставленный отчёт устанавливал новую политику латинизации и предлагал: 1) не проводить латинизацию в случае, если большинство представителей данного народа живет за границей (например, как корейцы); 2) не создавать отдельной письменности, если этническая группа является двуязычной или очень маленькой; 3) не латинизировать алфавиты, которые существуют на основе кириллицы.
Однако этот отчёт вовсе не стал приговором латинизации. Речь шла не о резком повороте, а скорее о паузе: подавляющее большинство уже латинизированных алфавитов продолжали существовать без изменений. Даже к середине 1937 года переход на кириллицу затронул лишь малочисленные народы Севера, и то скорее как исключение, чем как правило.
Показательно и другое: главными защитниками латинизации выступали центральные советские инстанции, тогда как волна критики поднималась снизу – со стороны местных партийных руководителей. Особенно наглядно это проявилось в истории делатинизации кабардинской письменности. О стремлении кабардинцев отказаться от латиницы в пользу русского алфавита в ВЦК НА знали ещё в 1933 году, но в Москве предпочитали не торопиться и не форсировать события.
Терпение, однако, оказалось не бесконечным. В 1936 году Кабардино-Балкарский обком ВКП(б) взял инициативу в свои руки и направил в столицу собственную делегацию. Делегаты обратились напрямую в ЦК партии с настоятельной просьбой санкционировать переход на кириллицу. Судя по дальнейшему ходу событий, негласное согласие было получено: уже 7 апреля Кабардино-Балкарский обком проголосовал за перевод кабардинской письменности на русский алфавит, а вскоре это решение было официально утверждено Президиумом ВЦК НА.
В итоге к 1937–1938 годам латинизация как масштабный проект фактически сошла на нет. На смену ей пришла иная, куда более жёсткая и целенаправленная линия – политика возвышения русского языка, которому отводилась роль главного символа единства и цементирующей силы советского народа.
К 1938 году русский народ официально был признан как «старший среди равных»[187]. Постепенно в идеологическую систему возвращались героические страницы русской истории, позитивную оценку получила деятельность А. Невского (в ноябре 1938 г. появился художественный фильм «Александр Невский»), Петра I, К. Минина и Д. Пожарского. Отечественная война 1812 года также заиграла новыми красками в советской системе[188]: в сентябре 1937 года был открыт Бородинский исторический музей.
Русский язык вновь вышел на передовые позиции: он должен был стать «достоянием каждого советского гражданина»[189]. В марте этого же года СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей»[190], а 6 июля 1940 года Политбюро ЦК ВКП(б) – «Об обучении русскому языку призывников, подлежащих призыву в Красную армию и не знающих русского языка»[191].
Литература СССР тщательно проверялась на факт наличия русофобских настроений: например, в 1930 году поэт Демьян Бедный подвергся критике со стороны Секретариата ЦК ВКП(б) за антирусские настроения в фельетонах «Слезай с печки», «Без пощады» и некоторые другие. А 14 ноября 1936 года была раскритикована и снята с репертуара его пьеса «Богатыри» за то, что та «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа»[192].
Параллельно с этим в указанный период активнейшим образом велась работа по внедрению концепции «советского патриотизма»: «Любви и преданности своему отечеству, своей Родине, чувства ответственности за судьбу своей страны, желания и готовности защищать её от угнетателей и интервентов»[193]. В качестве составной части концепции провозглашалась идея «братства и непобедимой дружбы народов». В этом смысле особую роль играли национальные кадры, которые должны были стать проводниками идеи советского патриотизма и, конечно, интернационализма.
Никуда не делась и коммунистическая пропаганда в СССР: «Граждане СССР… готовы отдать свою жизнь… за торжество коммунизма во всем мире»[194]. Равно как и пролетарский интернационализм, который был «неотъемлемым качеством, боевым знаменем советского патриотизма»[195].
Важное влияние на положение национального вопроса в СССР имел внешнеполитический фактор – ожидание скорой мировой войны[196]. А это ожидание витало в воздухе.
С 1937 года НКВД стал фиксировать национальность заключенных, а со 2 апреля 1938 года, в соответствии с директивой НКВД СССР, национальность в паспорте указывалась в зависимости от национальности родителей при наличии их паспортов (прочих документов).
В апреле 1936 года в Казахстан из Украины было переселено 45 тысяч немцев и поляков, в 1937-м – в Казахстан и Среднюю Азию с Дальнего Востока 172 тысячи корейцев; в 1939 году под депортации попали поляки-«осадники» из Западной Украины и Западной Белоруссии. Особое внимание было уделено оборонной промышленности предвоенных лет: поляков, корейцев, финнов и эстонцев, латышей, греков и представителей ряда других национальностей старались не допускать к работе в оборонке.
В предвоенные годы советская национальная политика обрела куда более жёсткий и одновременно мобилизующий характер. Она не просто последовательно усиливала русский фактор, но и шаг за шагом выстраивала целостную идеологическую конструкцию советского патриотизма, неотделимую от лозунга о дружбе народов. Эти идеи уже не были отвлечёнными декларациями – они превращались в инструмент сплочения общества, в важнейший элемент моральной и психологической подготовки страны к надвигавшемуся военному испытанию[197].
Однако за внешней риторикой единства и братства скрывалась и другая, не менее значимая сторона государственной политики. Параллельно продолжались масштабные следственные мероприятия, направленные на выявление шпионов, диверсантов и иных враждебных элементов.