В ходе коренизации, как мы уже отмечали ранее, появлялись, помимо позитивных эффектов, и негативные симптомы: в частности, многие влиятельные большевики пришли к убеждению, что на деле коренизация скорее усиливает национализм, чем препятствует его распространению. Это было связано с тем, что, во-первых, имела место продолжавшаяся политика национальной идентификации; во-вторых, росло влияние сменовеховцев в национальных республиках; в-третьих, трансграничные связи использовались скорее во вред СССР; в-четвёртых, возникали проблемы с гарантией прав русского народа. С учётом усиления централизации, которое постепенно происходило вместе с социалистическим наступлением, политика коренизации действительно вызывала всё больше вопросов.
Напомним, что после в целом успешной украинизации 1925 года, которая всё-таки завершена не была, в партии уже существовали активные дискуссии на её счет. Например, Л. М. Каганович заявлял, что партии не нужно «принудительно украинизировать пролетариат», а А. Я. Шумский, напротив, жёстко критиковал его и прочих членов Политбюро ЦК Компартии Украины, указывая на медленные темпы украинизации.
А. Я. Шумский: «В партии господствует русский коммунист, с подозрительностью и недружелюбием относящийся к коммунисту-украинцу; господствует, опираясь на презренный, шкурнический тип малоросса, который во все исторические эпохи был одинаково беспринципен, лицемерен, рабски двоедушен и предательски подхалимен. Он сейчас щеголяет своим интернационализмом, бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его (может иногда по-украински), если это даст возможность выслужиться и получить тёплое местечко»[150].
Такие выпады не были удивительными: Шумский в 1909–1918 годы был членом Украинской партии социалистов-революционеров, а в 1918-м участвовал в создании Украинской коммунистической партии боротьбистов. В 1920 году под давлением большевиков боротьбисты партию ликвидировали, однако многие из её членов придерживались национал-коммунистических взглядов и закономерно продавливали ярко окрашенную национальную политику на своих территориях.
Критика Шумского объясняется не только этим, но и тем, что в тот период в целом велась яростная борьба внутри коммунистической партии во всех национальных республиках.
В письме от 26 апреля Сталин, который был свидетелем конфликта Кагановича и Шумского, отмечал, что у Шумского «есть некоторые верные мысли» (растёт движение за украинскую культуру, и партия должна им овладеть, в противном случае потеряет своё влияние), но имеются и «две серьёзные ошибки».
«Во-первых, [Шумский] смешивает украинизацию нашего партийного и иных аппаратов с украинизацией пролетариата. Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставить русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнёта. Несомненно, что состав украинского пролетариата будет меняться по мере промышленного развития Украины, по мере притока в промышленность из окрестных деревень украинских рабочих. Несомненно, что состав украинского пролетариата будет украинизироваться, так же как состав пролетариата, скажем, в Латвии и Венгрии, имевший одно время немецкий характер, стал потом латышизироваться и мадьяризироваться. Но это процесс длительный, стихийный, естественный. Пытаться заменить этот стихийный процесс насильственной украинизацией сверху – значит проводить утопическую и вредную политику, способную вызвать в неукраинских слоях пролетариата на Украине антиукраинский шовинизм»[151].
Шумский в тот период активно поддерживал одного из самых талантливых украинских писателей-большевиков Мыколу Хвылевого. Чем дольше продолжалась политическая и, как следствие, и литературная дискуссия, тем смелее становился в своих высказываниях Хвылевой. Например, вот что он писал об украинском раболепии: «Поскольку наша литература может, наконец, пойти своим собственным путём развития, перед нами стоит такой вопрос: на какую из мировых литератур взять курс? Во всяком случае, не на русскую. Это окончательно и безоговорочно. Наш политический союз не следует смешивать с литературой. От русской литературы, от её стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее… Дело в том, что русская литература тяготеет над нами веками как хозяин положения, приучивший психику к рабскому подражанию…»[152]
Хвылевой настаивал, что преодолеть русскую культурную гегемонию может лишь полностью украинизированный пролетариат. На это Сталин не мог не отреагировать: «Во-вторых… Шумский не видит, что при слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение, возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждённость украинской культуры и общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против русской культуры и её высшего достижения – ленинизма… Требования Хвылевого о “немедленной дерусификации пролетариата” на Украине, его мнение о том, что “от русской литературы… убегать как можно скорее”, его заявление о том, что идеи пролетариата и без московского искусства нам известны…»
Так Сталин в очередной раз подчеркнул проблему, которая беспокоила его и большинство партии – национальную рознь, которая могла бы выразиться в недовольстве украинцами со стороны русских рабочих, насаждением украинской культуры. В свою очередь, украинская интеллигенция могла бы быть недовольна насаждением русской культуры, например, в ещё большем масштабе.
Однако и Кагановича Сталин также покритиковал: «Вывод такой: мы не должны преследовать бывших боротьбистов за их прошлое. Мы должны забыть, что они когда-то грешили: у нас нет ни одного, кто был бы без греха. Мы должны привлекать их к партийной работе и на местном, и на центральном уровне, безусловно и непременно. Мы должны подключить товарища Шумского к руководящей партийной работе. Мы должны активно готовить новые кадры из украинцев. Мы должны уделить особое внимание школам, украинской молодёжи в школах, набирая самых способных людей. Мы должны серьёзно работать, чтобы овладеть новым движением на Украине, в то же время борясь с крайностями таких товарищей, как Хвылевой»[153].
Единодушная поддержка Кагановича, который выбрал в целом верную тактику поведения, был корректен, вежлив и по крайней мере внешне договороспособен, привела к «ссылке» Шумского в Саратов. Позднее он переедет в Ленинград, а в 1933 году будет арестован как руководитель контрреволюционной украинской националистической группы.
Последующие острейшие дискуссии и политическая борьба в партии Украины показали, что так называемое «дело Шумского» превратилось не просто в типичную политическую борьбу различных группировок, а в международный скандал, в который оказался вовлечён и Коминтерн. Всё это закончилось разоблачением фашистского уклона в Коммунистической партии Украины и постепенным формированием антикоренизационной линии. Наиболее последовательно жёсткую линию против коренизации проводило ГПУ.
В отличие от Запада, отличительной особенностью восточных политиков было их разделение на две соперничающие партийные группировки, очень условно их можно назвать левыми и правыми. Наиболее сильно подобный раскол проявил себя в Татарстане и Крыму, ведь именно там наблюдался серьёзный слой дореволюционной интеллигенции (одновременно и националистической, и левой).
Так, лидером правых являлся Мирсаид Султан-Галиев (по крайней мере, до своего первого ареста в 1923 г.), а выдающимися представителями были К. Мухтаров, А. Енбаев и другие. Они и им подобные деятели смирились с большевизмом исключительно потому, что власти пытались решить национальный вопрос: «Они питали надежду, что смогут примирить национализм с коммунизмом»[154]. Они выступали за коренизацию и в связи с острым дефицитом кадров на Востоке занимали высокие должности.
Руководство татарских левых состояло в основном из бывших эсеров, к ним присоединились и молодые татарские большевики. В 1920–1921 годах их лидером был умеренный левый – Сахиб-Гарей Саид-Галиев, председатель СНК Татарской АССР. Более радикальные левые вообще отрицали правомочность существования национальной культуры и требовали ликвидации национальных республик. Они называли себя «бухаринцами», резко критиковали татарских правых как тайных националистов.
Сталин, поддерживающий коренизацию, в то же время считал возможным осуществлять её с помощью правых – сменовеховцев. В 1923–1926 годах он лично выступал по этому поводу, например, вот так инструктировал новых партийных руководителей Киргизии: «Невозможно управлять Киргизской республикой без киргизов. Вы должны обучать и переделывать тот человеческий материал, который у вас есть. Людей, которые были бы лучше, не найти. А потому вы не имеете права объявлять войну существующей киргизской элите»[155].
Несмотря на попытки ликвидировать конфликт между левыми и правыми, Оргбюро партии было вынуждено регулярно вмешиваться в дела республик, чтобы урегулировать споры.
24 июня 1927 года на совещании ЦКК Зиновьев обвинил Сталина в «колониализме», нежелании реализовывать ленинскую национальную политику. Он утверждал, что украинизация противоречит выработанной государственной политике, что украинские власти, проводящие коренизацию, «поддерживают петлюровщину и не борются против истинного шовинизма»[156]. Сталин отвечал: «Я жду с нетерпением, чтобы оппозиция рискнула заикнуться о принципиальной стороне национального вопроса в открытой полемике во время съезда партии. Боюсь, что она не рискнёт, так как после неудачного зиновьевского выступления на пленуме ЦК и ЦКК оппозиция предпочла совершенно замолчать о своей недавней “платформе” в вопросе о национальной культуре»[157].
Однако Сталин ошибался. Программа оппозицией была выставлена и включала в себя предложение провести следующие меры:
• усиление темпов индустриализации промышленно отсталых окраин;
• пересмотр переселенческой политики в пользу нерусского населения;
• коренизация советского, партийного, профсоюзного и кооперативного аппаратов;
• борьба с великорусским шовинизмом, особенно в центральных наркоматах и госаппарате;
• превращение Совета Национальностей в орган, на деле отстаивающий национальные интересы;
• усиление внимания формированию кадров местного пролетариата и проведению профсоюзной работы на национальных языках;
• созыв V нац. совещания ЦК на основе представительства «низов» титульных национальностей.
Программа была нацелена на завоевание поддержки правых в республиках, но было поздно. На Востоке программа отклика не получила, а на Западе, например, украинцы, обозвали Зиновьева великодержавным шовинистом.
Как мы отмечали, с 1928 года начинается социалистическое наступление (индустриализация, ликвидация частной торговли, коллективизация, раскулачивание, централизация власти и культурная революция).
Как на изменения национальной политики реагировали партийные массы? Местный национализм стал теперь более опасным, чем великодержавный шовинизм, отождествляющийся с левым уклоном. Это означало, что власти окончательно отходят от любых уступок местному национализму. Отдельные политические деятели типа Станислава Косиора (генеральный секретарь компартии Украины) были обеспокоены таким разворотом: «Некоторые товарищи, а особенно здесь, среди вас, в Киеве, придерживаются той точки зрения, будто украинский шовинизм является правым уклоном, а великодержавный является левым. Следовательно, на Украине правый уклон проявляет себя преимущественно в виде украинского шовинизма. Давайте расшифруем эту точку зрения: поскольку прежде всего мы должны направить наш огонь на правый уклон, то это означает, что прежде всего мы должны направить наш огонь на украинский шовинизм. Правильна ли эта точка зрения? Разумеется, нет. Оба шовинизма – и украинский, и великодержавный – обладают правым характером, оба толкают партию к враждебным элементам, оба противоречат правильной линии. Ни один из них не “лучше”; с обоими мы должны безжалостно бороться. Те, кто говорит, что борьба с русским великодержавным шовинизмом может быть ослаблена, глубоко заблуждаются. Это совсем не так»[158].
В феврале 1929 года эта теория была одобрена Сталиным во время встречи с украинскими писателями[159].
Однако постепенно нападки на украинизацию, украинский национализм стали внутри самой Украины всё сильнее. В рамках Киевского окружкома некоторые докладчики в 1929 году намекали на основную опасность в виде украинского национализма, а в Украинском институте марксизма-ленинизма с подобными заявлениями выступили аспиранты. Постановление Харьковского окружкома, подтвержденное позднее ЦК Компартии Украины, осудило институт за подобные высказывания.
В ходе усиления централизации экономики хозяйственные органы снова предложили провести административное деление территории на основе хозяйственных, а не национальных принципов. Это уже было замечено в 1921 году, но тогда Госплан получил отказ. Центр не торопился делать по этому поводу официальных заявлений.
Сталин осознавал важность уяснения связи между социалистическим наступлением и национальным вопросом, поэтому осенью 1928 года активно трудился над статьей по национальной политике. В феврале 1929 года черновик статьи был готов. В ней он писал: «Вы опасаетесь того, что ликвидация существующих при капитализме наций равносильна ликвидации наций вообще, ликвидации всякой нации. Почему, на каком основании? Неужели не известно вам, что кроме буржуазных наций существуют ещё другие нации, социалистические нации, гораздо более сплочённые и жизнеспособные, чем любая буржуазная нация? <…> Период победы социализма во всемирном масштабе тем прежде всего и отличается от периода победы социализма в одной стране, что он ликвидирует империализм во всех странах, уничтожает как стремление к покорению чужих наций, так и страх перед угрозой национального порабощения, подрывает в корне национальное недоверие и национальную вражду, объединяет нации в единой системе мирового социалистического хозяйства и создаёт, таким образом, реальные условия, необходимые для постепенного слияния всех наций в одно целое»[160]. И произойдет это, по мнению Сталина, лишь после победы социализма в мировом масштабе.
Так, Сталин не только раскритиковал многих партийцев, но и дал положительную оценку влиянию, которое культурная революция оказывала на национальную культуру.
Постепенно Советский Союз становился притягателен для населения, живущего за его границами. С другой стороны, такая иммиграция могла служить прикрытием для иностранных шпионов. Но, несмотря на это, нелегальных иммигрантов зачастую не депортировали, а даже предоставляли ряд прав, которые имели коренные советские национальности. Например, афганским иммигрантам выделяли землю в приграничных районах.
Что уж говорить о реэмиграции, которой Советский Союз активно добивался: так, условием для заключения договоров с Польшей и Финляндией стало предоставление эмигрантам возможности вернуться в Союз (очень многие воспользовались таким правом – например, около 12 тысяч финнов и гораздо больше поляков). Была предпринята попытка выманить из эмиграции и немцев Поволжья.
Волну эмиграции закономерно вызвал процесс коллективизации: такие движения возникли среди шведов, болгар, латышей, эстонцев, литовцев, поляков и других. Наиболее активными были поляки: к ним местное население относилось откровенно враждебно, даже существовала любопытная поговорка: «Раз поляк – значит кулак»[161].
На Дальнем Востоке коллективизация также усилила межэтническую напряженность: в 1928–1932 годах вырос уровень выступлений против китайцев и корейцев, что стало причиной оттока трудовых мигрантов – китайцев[162]. В Корею обратно выехали и несколько десятков тысяч корейцев[163].
В условиях эмиграционных движений, поддержанных в том числе за границей, советское руководство одобряет следующее решение Политбюро: «Выселить из приграничных округов Белоруссии… и Правобережной Украины…
а) семьи лиц, осужденных за бандитизм, шпионаж, активную контрреволюцию и профессиональный контрабандизм;
б) независимо от того, проживают ли они в районах сплошной коллективизации, – кулацкие семьи трёх категорий (в первую очередь – польской национальности) в дополнение к уже выполненной норме: из Белоруссии – 3000–3500 семей и из Украины – 10 000–15 000 семей…
В Белоруссии и на Украине в их числе должны быть высланы те польские шляхетские семейства, безотносительно к их материальному положению, нахождение которых вблизи границы ОГПУ и местные партийные работники признали опасным…»
По постановлению, высылке подлежали кулаки и их семьи, ссыльным присваивался статус «спецпоселенцев», их труд использовался в период индустриализации, а также для освоения отдельных районов Крайнего Севера, Сибири и Казахстана. По Земскому, в 1930–1931 годах было выслано около 1,8 млн человек, а в 1932–1933 годах ещё 340 тыс. человек – кулаков[164].
Причины первых депортаций, таким образом, были связаны с саботажем или вредительством коллективизации, раскулачиванию, опасениями иностранного шпионажа и озабоченностью по поводу безопасности пограничных районов.
Осенью 1934 года Политбюро установило в западных пограничных районах новый режим – создание «запретной пограничной зоны», куда без спецразрешения НКВД попасть было нельзя[165]. Это устанавливало ряд дополнительных мер по обеспечению безопасности границ, в том числе депортации антисоветских элементов. В 1935–1936 годах депортировали около половины немецкого и польского населения украинских пограничных районов[166].
Оставшиеся на Украине немцы и поляки наблюдали последовательную ликвидацию своих национальных организаций. Так, к лету 1935 года на Украине и в Белоруссии ликвидировали 36 польских сельсоветов и 367 польских школ. А в Белоруссии к сентябрю 1936 года упразднили 19 из 40 польских советов на территории.
Однако некоторые польские и немецкие учреждения всё равно продолжили функционировать – это показывает своеобразную двойственность в национальной политике того периода. А в Ленинградской области с санкции наркома внутренних дел СССР Генриха Ягоды 25 марта 1935 года, была проведена депортация эстонского, латышского и финского населения пограничных районов Ленинграда. По финским источникам, от 7 до 9 тысяч финнов были высланы в Среднюю Азию, Сибирь – по аналогии с Украиной, дело коснулось крестьян-единоличников, лишенцев, – вместе с этим происходила ликвидация части национальных учреждений.
На Дальнем Востоке сам крайком в 1936 году попросил у СНК разрешения установить пограничный режим, чтобы помешать «активной политике местных властей Маньчжурии и Японии, использующих каждое пересечение границы с нашей стороны или для вербовки шпионов и диверсантов, или для выдвижения разного рода обвинений против Советского Союза»[167]. Против этого предложения выступил нарком по иностранным делам СССР Максим Литвинов, который обратил внимание на то, что Портсмутский договор запрещал проведение «военных мероприятий на корейской границе»[168]. Только к июлю 1937 года Наркомат иностранных дел дал своё разрешение на установление нового пограничного режима – после серьёзного вмешательства в дело Н. Ежова и К. Ворошилова.
18 августа 1937 года дальневосточному руководству был направлен проект постановления, в рамках которого необходимо было депортировать корейцев. Высылки ограничивались 12 пограничными районами, но через несколько дней официальное постановление распространило действие на 23 района. В итоге численность выселенных корейцев выросла с 44 023 до 135 343 человек[169].
29 октября Ежов сообщил Молотову, что 171 781 кореец был выселен в Казахстан, Узбекистан[170]. Там депортированных поселили в отдельных колхозах, были созданы школы с преподаванием на корейском языке, перемещены педагогическое училище, корейское издательство и редакция газет.
17 июля 1937 года СНК принял постановление, которое распространило пограничный режим на территории, граничащие с Ираном и Афганистаном. Это подразумевало выселение части курдов и иранского населения в 1937–1938 годах. В октябре 1937 года ЦК потребовал выслать кулаков и представителей басмачества из пограничных районов Таджикистана[171].
Наконец, к концу 1938 года новый режим объял все приграничные советские территории. К тому моменту политические преследования контрреволюционеров, диверсионно-шпионских групп, наиболее активных националистических элементов велись под руководством Н. И. Ежова – генерального комиссара госбезопасности.
Политбюро своим постановлением от 31 января 1938 г. продлило до 15 апреля 1938 г. «операцию по разгрому шпионско-диверсионных контингентов из поляков, латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын, как иностранных подданных, так и советских граждан, в соответствии с существующими приказами НКВД»[172]. Важно обратить внимание, что подобные операции НКВД, носящие национальный оттенок, были направлены против, как утверждалось в документах, «национальных иностранных правительств», к которым имели тяготение многие диаспорные национальности.
Сколько конкретно представителей диаспорных национальностей было арестовано, по каким основаниям, какое наказание получили, точно мы не знаем, поскольку архивы по значительному числу дел засекречены. Кроме того, хоть и существовали такие операции, например, как «польская операция», далеко не все поляки проходили по её линии.
Маленков заявлял: «Теперь уже установлено, что во многих случаях национальные районы создавались по инициативе врагов народа, чтобы облегчить осуществление контрреволюционного шпионажа и вредительства»[173]. По сути, выходит, что партия полагала: национальные советы должны ликвидировать острую фазу национализма в окраинах, обеспечить мирное сосуществование диаспорных национальностей с другими, способствовать распространению советского влияния за границу. Отчасти вышло наоборот – национализм укрепился, мирное сосуществование также местами было под вопросом. Всё это соседствовало с безусловными успехами коренизационной политики.