Уже официальная позиция о сущности советской национальной политики была в общем виде представлена в резолюциях, принятых на XII съезде партии (апрель 1923 г.) и на конференции ЦК по национальной политике (июнь 1923 г.).

Именно эти резолюции можно считать ключевыми документами, которые демонстрировали позицию по национальному вопросу большевиков, и оставались они таковыми на протяжении всей сталинской эпохи. В резолюциях утверждалось, что Советское государство будет поддерживать те формы национального устройства, которые не входят в противоречие с существованием унитарного централизованного государства.

Здесь стоит поговорить о четырёх элементах, поддержку которых в области национальной политики стало осуществлять государство: национальные территории, языки, культура и местные национальные элиты.

1. Национальные территории

К июню 1923 года многое уже было решено самой логикой истории. Победа красных в Гражданской войне не только утвердила новую власть, но и фактически оформила карту советского пространства: возникли советские республики, каждая со своим национальным «лицом». Поэтому принимаемые резолюции во многом лишь фиксировали свершившееся – они не столько создавали новую реальность, сколько узаконивали уже существующую.

Однако оставался куда более сложный и болезненный вопрос – судьба национальных меньшинств, не имевших собственной компактной территории. Эти народы были рассеяны по огромному пространству страны, и простых решений здесь не существовало. Советская власть, с одной стороны, решительно отвергала политику насильственной ассимиляции, считая её пережитком имперского прошлого. С другой – она с немалым опасением относилась к идее экстерриториальных национально-культурных автономий, видя в них потенциальный очаг роста национализма, источник новых конфликтов и угрозу хрупкому межэтническому балансу.

Дискуссии вокруг «национального вопроса» были острыми и принципиальными, и именно в них вырабатывалась та модель, которая впоследствии определила устройство Советского Союза. К середине 1920-х годов было принято компромиссное, но масштабное решение: распространить национально-территориальный принцип на все без исключения национальные образования – от союзных республик до самых малых форм. Национальные районы, сельсоветы, колхозы становились частью единой системы, призванной продемонстрировать уважение к этническому многообразию и одновременно удержать его под контролем государства.

Так возникла разветвлённая система национальных советов – сложная, многослойная и беспрецедентная по своему размаху. Тысячи национальных территорий покрыли карту страны плотной сетью, превращая национальную политику в один из ключевых инструментов советского строительства.

2. Национальные языки и элиты

Резолюции 1923 года также утвердили тезис о необходимости развития национальных языков. На каждой национальной территории язык титульной нации получал статус официального государственного языка. Ранее у малых народов систематически существовало ущемление по языковому и культурному принципам, поэтому, разумеется, для них возможность использовать и наблюдать свой язык в повседневной жизни стала целым переворотом в сознании.

Представители тех или иных титульных национальностей после определённой подготовки должны были выдвигаться на руководящие роли в партии, органах управлении, народном хозяйстве и т. д. К слову, формально эта политика (которая позднее получила название «коренизация») должна была проводиться с 1921 года (одобрена на съезде партии), но фактически реализация её не была осуществлена.

Резолюции 1923 года отмечали коренизацию как один из наиболее важных пунктов советской национальной политики. Сталин писал, что «[нерусские] массы должны увидеть, что советская власть и её органы являются делом их собственных усилий, воплощением их желаний». «Советская власть станет не только русской, но и междунациональной, родной для крестьян ранее угнетённых национальностей»[126]. Таким образом, родные языки и местные кадры, знающие обычаи и нравы местного населения, будут способствовать тому, что советская власть станет не навязанной, а «народной», «понятной», «близкой».

3. Национальная культура

Документы по советской национальной политике также подчёркивали, что партия признаёт разные национальные культуры и будет оказывать им государственную поддержку. Из вышеописанного марксистского понимания большевиками национализма явственно следует, что никаких существенных национальных черт – идеологических, религиозных, правовых и т. д. сохранять они не предполагали. Напротив, в перспективе они должны быть «национальными по форме, но социалистическими по содержанию».

Советская власть активно пропагандировала не только использование национальных языков, но и национальный фольклор, произведения классической литературы, музеи, одежду и кухню и многое другое. Необходимо было обеспечить основу для мирного сосуществования и взаимопроникновения зарождающейся социалистической культуры и местных национальных культур.

Основную ответственность за политику коренизации несли ЦИК, ВЦИК и входящий в него отдел национальностей, а также Наркомпрос РСФСР и его подразделение – Комитет по просвещению национальных меньшинств. Надзор за их деятельностью осуществляли ОГПУ-НКВД, ЦКК и ЦК партии, а также входившие в него национальный сектор, кадровый отдел, Огрбюро и Политбюро.

Создание Федерации

На конференциях в апреле и июне 1923 года украинские делегаты активно выступали за передачу общегосударственных полномочий национальным республикам, что, естественно, было отвергнуто Сталиным. Хотя официально союз республик назывался федерацией, на деле важнейшие полномочия были у центра, а национальные окраины имели по существу де-факто те же функции, что и русские области.

До июня 1917 года и Ленин, и Сталин осуждали создание именно федерации, выступали за унитарное государство, но в июне Ленин всё же вернулся к использованию слова «федерация», хотя пользовался им для обозначения более широкой областной автономии. И это очень важный факт, ведь в антисоветской среде бытует глупое убеждение о том, что большевики кроили страну на куски, отпуская их легко в свободное плавание, ведь Россия не была для них важна, а отдельные территории не имели ценности. Это неправда, ведь при юридическом статусе автономных республик де-факто они всё же жёстко подчинялись центру, проводившему единую политику во всех сферах – от экономики до культуры.

Национальные республики в массе своей были на хозяйственном и культурном уровне менее развиты, чем Центральная Россия. Необходимо было провести экономическое выравнивание: предлагалось переместить заводы из центра на восточные окраины, что было принято, но развития такая программа не получила. Также национальные республики могли претендовать на первоочередные капиталовложения в экономику. В целом экономическое выравнивание, как утверждает ряд исследователей (в частности, например, Г. Зимон), не было доведено до конца, экономическая отсталость национальных окраин сохранялась вплоть до развала СССР.

В конечном счёте советская власть сделала принципиальный выбор в пользу федеративной модели – масштабного и смелого проекта государства, объединяющего под одной крышей десятки народов и национальных республик. Это был не просто административный компромисс, а сознательная политическая стратегия. Новое государство демонстративно дало слово национальным культурам, открыло доступ к управлению представителям местных народностей, поощряло развитие национальных языков, традиций и форм самосознания.

Советская власть стремилась показать: прежняя имперская глухота к «окраинам» ушла в прошлое. Теперь каждый народ должен был почувствовать себя не объектом управления, а соавтором новой власти. Через школы, советы, культурные учреждения и национальные автономии формировалось чувство причастности к общему делу, где национальная идентичность не уничтожалась, а, напротив, временно культивировалась и легитимировалась.

По замыслу идеологов, этот процесс должен был развиваться по строго выверенной логике: от пробуждённого и признанного национального самосознания к его постепенному преодолению в рамках более широкой, «высшей» идентичности. Местный национализм рассматривался не как конечная цель, а как переходная ступень, как необходимый этап на пути к советскому интернационализму. Именно так, через признание различий, власть рассчитывала прийти к их снятию и создать новую общность – советский народ.

Русский народ в период коренизации

Неправильно будет сказать, что коренизация имела одни только позитивные стороны. В рамках национальных окраин тяжесть дискриминации в какой-то степени легла на русских. Ряду нерусских республик были переданы территории, на которых обитало русское большинство; русские, проживающие на территории национальных республик, должны были сосуществовать с программами национальной политики советской власти; в том числе русских призывали учить языки национальных меньшинств, а русская культура не имела такой поддержки, как местная национальная.

По существу, русские должны были примириться с их специфическим, отчасти ограничивающим поддержку их национальной идентичности национальным статусом во имя сплочения многонационального Советского государства. Однако важно понимать, что эта политика была мерой временной, так сказать, «временным неизбежным злом», уступкой. На это в общем довольно справедливо указывают и современные антисоветчики, представляющие себя в невыразимо бахвальской роли «защитников русского народа».

Стоит заметить, что тогда далеко не все партийцы поняли и приняли такую национальную политику. Например, в 1919 году польский революционер, советский государственный и партийный деятель, Станислав Пестковский заявил: «Среди большинства старых большевиков царит убеждение, что революционным марксистам не следует поддерживать “распространение” национальной культуры. “Мы, интернационалисты, – говорят они, – отдаём себе отчёт в том, что разделение на национальности мешает пролетариату всех стран объединиться”. А в 1923 году большевик А. Зиновьев говорил, что многие члены партии выражают аналогичные настроения, ведь «ещё Карл Маркс в “Коммунистическом манифесте” сказал, что пролетарии не имеют отечества».

Национальная политика, проводимая на советском Востоке и советском Западе, по существу, была одна и та же, но в то же время имела существенные отличия. Ключевая проблема Востока – большое количество неграмотных коренных жителей, потому акцент делался именно на деятельности в части образования и трудоустройства. Только после выполнения этой задачи (повышения образовательного уровня) можно было приступить к коренизации языковой сферы. Это требовало серьёзных финансовых вливаний, что и осуществлялось в период первой пятилетки (1928–1932), и именно в это время коренизация тут достигла наибольших успехов.

На Западе же процент грамотных и образованных был существенно выше, а потому акцент здесь изначально ставился на коренизации языковой сферы – иными словами, на присвоении национальным языкам статуса официальных государственных языков республик. Стремительно этот процесс шёл во время реализации НЭПа (1923–1928).

Программы коренизации в различных республиках могли иметь, конечно, свою специфику и нюансы реализации, но в целом они вбирали в себя утверждение местных языков наравне с русским (с попытками обязать имеющиеся русскоязычные кадры освоить язык местного населения); выдвижение на руководящие посты (в партии и органах власти) местных кандидатов; поддержку и развитие местных национальных культур и пр.

На Востоке, в связи с большей сложностью ситуации, особо актуальными были два вопроса: первый – следует ли предоставлять местным национальностям безоговорочное преимущество при распределении земли; второй – необходимо ли помогать нерусским республикам в финансовом и экономическом плане (по сути, выдать им право на льготы, закрепив его прямо в бюджете государства, создать особый денежный фонд подо всё это дело).

И если Восток был в основном сосредоточен именно на вопросе финансирования, то западные республики уделяли огромное внимание независимости. Например, в ходе дебатов об образовании Советского Союза Украина пыталась ограничить представительство в Совете национальностей только союзными республиками, правда, при таком раскладе в Совете остался бы лишь Азербайджан. Но Сталин продавил свой план, в котором на каждую СР (союзную республику) и АР (автономную республику) приходилось по пять представителей, а на каждую АО (автономную область) – по одному. Так, большинство представителей были именно из восточных республик.

Тем не менее Украина не сдавалась: пожалуй, самым влиятельным членом совета был тогда Микола Скрипник (он же – нарком юстиции Украины). Он активно выступал за расширение прав республик и освобождение от влияния центра: например, на октябрьской сессии 1924 года Скрипник поставил под вопрос права центра в вопросах руководства здравоохранением, курортами, сборами налогов, внесения поправок в Уголовный и Гражданский кодексы.

Ему оппонировал в числе прочих Ю. Ларин: «Я знаю, что на заседаниях ЦИК к частым выступлениям товарища Скрипника люди относятся весьма скептически. Стоит ему подняться на трибуну, он сразу же вытаскивает сборник наших законов и начинает говорить: „Это неконституционно и то неконституционно. Вот здесь мы имеем дело с нарушением прав союзных республик, а здесь, посмотрите, имеется проблема, которую не приняли во внимание”. И так далее – так, что зачастую кто-нибудь да брякнет: „Эй, а не всё ли равно, где мы поставим запятую – там или здесь?”»

А вот, например, будущий первый секретарь Компартии Казахстана С. Х. Ходжанов замечал, что если Украина билась за Конституцию, то ключевой проблемой восточных республик было сокращение центрального финансирования, которым сопровождалось установление НЭПа. Вместе с этим и запланированное перемещение на восток заводов из Центральной России тоже было заморожено – из-за нехватки финансов. В целом вопрос финансирования стоял очень остро и в октябре 1924 года стал причиной недовольства многих представителей Востока.

М. К. Аммосов (большевик из Якутии) довольно жёстко отмечал: «Если мы не предложим реальной помощи сейчас, то тогда через десять или двадцать пять лет мы будем вынуждены сказать, что такие-то и такие-то национальности были сметены с лица земли».

В результате на 1923/24 бюджетный год для удовлетворения экстренных потребностей отсталых национальных регионов было выделено 1,2 млн руб., а на 1924/25 бюджетный год – 5 млн руб. Однако фонд позиционировался скорее как «эксперимент в рамках одного бюджетного года»[127].

Восточные республики пытались даже соревноваться в праве считаться «наиболее отсталыми». Например, Азербайджан объявил себя «сравнительно отсталой республикой… не имеющей основательных культурных традиций». В свою очередь, ингуши в обращении с просьбой выделить им средства из фонда, отмечали, что они являются «самым культурно и экономически отсталым народом Северного Кавказа», хотя и добавили: «…за исключением Чечни». А в петиции чувашей было написано о «бедности чувашского народа, доведенного до нищеты, темноты и невежества».

Восточные республики теплили надежду на создание в перспективе фонда для капиталовложений в экономику, однако в 1925/26 бюджетном году «культурный фонд» был упразднен, в следующем году восстановлен в полном объёме, а уже через год упразднен навсегда. По сути, данный фонд был последней отдельной программой прямых капиталовложений исключительно в отсталые национальные регионы.

В 1926 году ВСНХ ликвидировал отдел национальностей. Совету национальностей становилось всё труднее вызывать на заседания представителя от ВСНХ, а ведь именно он должен был докладывать об экономическом развитии национальных регионов. По сути, что касается конкретно экономических вопросов, то здесь национальность уже роли не играла, а основные интересы были в части общесоюзного хозяйства. Промышленные предприятия в годы первой пятилетки строились в Казахстане и Средней Азии, но промышленность там развивалась ускоренно не потому, что регионы были отсталые, а потому что таковы были интересы всей советской экономики.

Недостаточность финансовых средств на проведение коренизации (что легко объясняется потребностью этих средств в других местах) вела в том числе к дефициту квалифицированных местных кадров, которые готовились не столь активно, как, пожалуй, могли бы. Кроме того, дефицит обусловил и отсутствие расширения местных учреждений. Отпечаток накладывала и постепенная замена русских представителями титульных национальностей в органах власти и партии в республиках, которую проводила власть на местах. Это не могло не вызывать межэтнические конфликты.

Проблемы возникали и в языковой части. Так, например, в Татарстане, где татары составляли незначительное большинство (44,88 % татар и 43,13 % русских), татарский язык предписывалось использовать во всех регионах, где проживало много татар, в том числе вести переписку на нем с центральными органами. В перспективе существовали планы тотальной коренизации языковой сферы, однако сроки такого перехода явно недооценивались. Например, в Казахстане в 1923 году приняли постановление о сроках перехода к параллельному делопроизводству на казахском языке во всех центральных государственных органах. Срок этот был определён в 13 месяцев. Узбекистан пошёл чуть дальше, в 1924 году постановлением утвердив такой переход незамедлительно. Во многих республиках были созданы курсы для русских по изучению национального языка.

Однако к концу 1920-х годов ни одна из республик не могла показать даже результата, что на местном языке велось хотя бы 10 % делопроизводства. В целом же затруднительно понять, насколько успешными были первые программы коренизации языковой сферы, так как статистические данные или отсутствуют, или выглядят крайне сомнительно. Можно лишь отметить, что, вероятнее всего, восточные республики могли похвастать минимальным использованием национального языка на республиканском и региональном уровнях.

Самые успешные республики – Татарстан, Казахстан, Узбекистан, Азербайджан и др. – использовали национальный язык в большей части государственных органов на уровне райсоветов и сельсоветов. Татарстан вел довольно энергичную коренизацию, потому статистика по нему имеется: в 1924 году татарский язык использовался в 82 % сельсоветов и 45,9 % райсоветов с татарским большинством. И уже в 1927 году эти показатели стали 90 и 76,9 % соответственно. С учётом того, что Татарстан имел наиболее грамотное население и проводил в отношении коренизации решительную политику, он определённо был одной из наиболее результативных национальных территорий.

В 1924–1926 годы (как раз тогда, когда центральное финансирование было наиболее щедрым) проводился ряд экспериментов, например, «практиканство». Суть заключалась в том, что по данной программе неквалифицированные представители титульных национальностей получали заработную плату в полном объеме в период прохождения практики в области делопроизводства. Для трудоустройства таких практикантов ВЦИК циркуляром от апреля 1924 года дал разрешение на увеличение численности республиканских служащих на 10 %. Кроме того, в апреле вышел декрет ВЦИК, в котором отмечалось, что «при приёме на государственную службу при прочих равных условиях преимущество должно отдаваться лицам, знающим местные языки». Отметим, что, разумеется, русские ещё к этому времени не владели языком в совершенстве, поэтому приоритет нередко отдавался в том числе этнической принадлежности соискателя должности.

В итоге, например, в Татарстане 126 из 1288 государственных служащих (9,8 %) в 1924 году составили именно национальные практиканты. Тысячи практикантов трудились на региональном и местном уровнях в Туркестане, а в составе его правительства было порядка 46,7 % всех представителей титульных народов.

Сложнее дело обстояло с различными хозорганизациями и общесоюзными комиссариатами, которые должны были выплачивать практикантам зарплату из своего бюджета. Изначально многие из них вовсе «категорически отказывались принимать практикантов». Когда же их обязали это делать, те частично саботировали программу, относясь к ней как к временной. Скептически относились (особенно на первых порах) к практикантам и русские, видящие в них угрозу своему служебному положению.

Так как программа «практикантства» стоила в результате очень дорого (например, только в 1927 г. она обошлась Татарстану более чем в миллион рублей), в 1926 году её стали упразднять (кстати, вместе с «культурным фондом»). В 1927 году она в целом исчезла.

Находить на вакантные должности квалифицированные кадры было невероятно сложно, ведь в большинстве восточных регионов уровень грамотности в 1926 году не поднимался выше 10 %. Сталин ещё в 1923 году, понимая такое положение дел, посоветовал советским органам восточных республик рекрутировать всех представителей национальной интеллигенции. Это же повторил в 1927 году большевик И. А. Зеленский: «Наша главная задача – привлекать все культурные силы [в Средней Азии] безотносительно к их классовой позиции: главное, чтобы они были лояльны к советской власти».

Перегибы, конечно, были, и их было достаточно. На съезде Компартии Азербайджана один делегат сообщал, что русские говорили: «Почему они уволили меня и на мое место взяли азербайджанца? Ну и чем он лучше меня?» А в Казахстане, по ряду свидетельств, русским выдавали «свидетельства о том, что они были уволены в результате коренизации, и своё вполне объяснимое недовольство [они] распространяли среди других служащих».

В марте 1928 года группа рабочих написала в Среднеазиатское бюро письмо: «В каждой республике внедряется “их литература” и “их язык”. А потому возникает вопрос: “Куда же деваться русским? Где теперь работать русским?” Из-за проведения узбекизации в наших учреждениях можно и не сомневаться, что всех русских заменят узбеками – это факт… Часто приходится слышать, как выражают своё недовольство служащие и рабочие, которые были во множестве уволены в связи с коренизацией… Наши власти, разумеется, считают, что все русские, хотят они того или нет, должны уехать в Россию: из-за коренизации и узбекизации русские будут вынуждены бежать в Россию… Уже и от узбеков частенько приходится слышать: „Это наша страна, а не ваша”».

Тут сразу стоит отметить, что, с одной стороны, имели место вот такие панические настроения, которые мы указали выше. Но в то же время мы отмечаем, что значительная доля всей политики коренизации носила декларативный характер или не была реализована в тех масштабах, в каких это планировалось. Как же эти два фактора сочетаются друг с другом?

Тут сыграли роль несколько нюансов. Первый – само по себе появление различных постановлений о коренизации распространяло панику, особенно с учётом несколько завышенных планов по ней. Второй – реализация коренизации влекла за собой нередко несоразмерное недовольство. Когда на должность трудоустраивался один неквалифицированный узбек вместо русского, это быстро распространялось среди последних, и обманутыми ощущали себя они все, хотя фактически представитель узбекской народности занял лишь одно место. Третий – политика коренизации будто намекала малым национальностям, что она есть процесс деколонизации, и те, в свою очередь, стали относиться к русским как к временному и угнетающему элементу. Четвёртый – во время Гражданской войны русское население в общем массово поддерживало большевиков, в то время как малые национальности часто сохраняли нейтралитет. В период коренизации русские почувствовали себя обманутыми: «Когда мы, русские, боролись и не скрывали своей поддержки, буряты ничего не делали. А теперь им дали все льготы».

В 1926 году, как мы отметили, начался пересмотр изначальных планов коренизации, о чём мы поговорим далее. Тут же следует отметить, что любая политика, особенно социально ориентированная, – это всегда большое поле экспериментов. Ты далеко не всегда в моменте понимаешь, насколько эффективной она окажется, какие нюансы вылезут в процессе реализации.

Коренизация не явилась исключением. Справедливое недовольство малых национальностей требовалось успокоить, а сами принципы права народов на самоопределение, интернационализма, поддержки любых национальных культур требовали начать политику коренизации. По ходу внедрения в жизнь различные её мероприятия менялись, отдельные лишь корректировались, и далеко не все вышли удачными. Но это был первый опыт, прогрессивный опыт, который дал многое для того, чтобы расцвёл букет национального разнообразия, а малые народы восприняли советскую власть не как новых угнетателей, а как самое себя. Получилось это не везде и не целиком, но сложность заключалась не только в том, какие лучше практики внедрять, но и в экономической и культурной отсталости многих национальных республик.

Сущность советской национальной политики: 1928–1932, культурная революция

К 1926 году уровень грамотности в стране существенно вырос, достигнув следующих показателей[128]:

Источник: Национальная политика ВКП(б) в цифрах. – М., 1930. С. 271–272. В категорию «татары» включены также волжские и крымские татары.

Кочевые народы составляли категорию наименее развитых, а среди них, как считалось, самыми слаборазвитыми были малочисленные северные народы. Дискуссия развернулась вокруг вопроса, какие народы считать культурно отсталыми, что давало им право на квотные места, выделенные для приема во Всесоюзный университет.

В итоге Комиссариат просвещения составил перечень 97 таких национальностей: в него входили балкарцы, болгары, буряты, башкиры, ингуши, калмыки, казахи, китайцы, корейцы, киргизы, кабардинцы, монголы, молдаване, осетины, азербайджанцы, татары (за пределами АССР), узбеки, цыгане (рома), чудь, чеченцы, якуты, а также многие другие.

Об этом говорил и А. С. Енукидзе в 1927 году, когда, выступая в рамках заседания Оргбюро, обращал внимание: «Одну систему мы имеем в европейских национальных республиках, а другую – в азиатских. Задача состоит в том, чтобы начинать снизу. Со временем благодаря деятельности специальных курсов мы создадим удовлетворительные [национальные] кадры»[129].

В 1928 году Сталиным было провозглашено наступление социализма по всем фронтам, в том числе оно включало в себя индустриализацию, коллективизацию, усиление централизации, упразднение рынка и наступление на буржуазные элементы общества. Из выступления И. В. Сталина на июльском пленуме ЦК ВКП(б) 9–10 июля 1928 г.: «…По мере нашего продвижения вперёд сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а советская власть, силы которой будут возрастать всё больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперёд рабочего класса и основных масс крестьянства…»[130].

К слову, интересный факт: эта теория об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма была разработана, вопреки расхожему мнению, вовсе не Сталиным, а В. И. Лениным. Вот тому яркое подтверждение – статья Ленина «Привет венгерским рабочим». В этой работе Владимир Ильич пишет: «…Уничтожение классов – дело долгой, трудной, упорной классовой борьбы, которая после свержения власти капитала, после разрушения буржуазного государства, после установления диктатуры пролетариата не исчезает (как воображают пошляки старого социализма и старой социал-демократии), а только меняет свои формы, становясь во многих отношениях ещё ожесточённее»[131].

Но мы отвлеклись. Центральные власти, анализируя национальную среду окраин, а также наблюдая за результатами коренизации (которые были различны на условном Востоке и Западе), понимали, что проблем и вопросов возникает действительно много. Например, какой уровень представительства местного населения в госорганах можно считать достаточным? Должен ли он выражаться в процентном соотношении вообще к населению республики? Или достаточно простого большинства? До какой степени необходимо использовать в административной работе национальные языки? Какая цель всех мероприятий – тотальная коренизация языковой сферы (как на Украине) или лишь использование местных языков для обслуживания коренного населения (как в Татарстане)? Как оценивать и работать с негодованием русских по отдельным пунктам коренизации?

Именно последнее – недовольство русских – в числе прочего стало причиной пересмотра планов коренизации. К 1927 году представительство титульных национальностей в выборных советских органах выглядело следующим образом[132]:

Источник: Национальный состав выборных органов РСФСР в 1927 г. – М., 1928. С. 56–66.

Следует сказать, что квалифицированные кадры, которые наиболее тесно взаимодействовали с коренными нациями, были в основном русскими (агрономы, врачи, землемеры, ветеринары и так далее). А это мешало нерусским почувствовать, что коренизация сделала Советское государство их государством. Такую ситуацию подкрепляла и существовавшая тогда система квот: они устанавливались для некоторого процента жителей, которых полагалось трудоустроить в каждое учреждение (без уточнения должностей). Многие работники национальных республик утверждали, что организации для выполнения этих норм нанимали «судомоек, вахтёров, сторожей и кучеров»[133].

На уровне многих республик вводились этнические квоты для существовавших там выборных должностей, было стремление назначать на самые заметные руководящие должности местных. И тут имелся ряд проблем. Во-первых, что сильно беспокоило центр, многие из таких руководителей закономерно не имели опыта, и беспартийным специалистам было легко ими манипулировать. Во-вторых, такое распределение должностей вело к тому, что титульные народы часто стали безапелляционно заявлять о своем праве на такие должности, вместо того чтобы принимать их с благодарностью. «Как только он получает какое-никакое образование, он сразу же воображает, будто уже готов стать наркомом, и вы не имеете права поручать ему канцелярскую работу»[134]. Такое использование этничности в корыстных целях не могло не беспокоить центр.

Вот как это описал большевик Зеленский, первый секретарь Средазбюро, в январе 1927 г.: «Наш местный интеллигент менее образован, менее культурен и не так хорошо подготовлен в государственном аппарате. Но зато он хочет преуспеть. Если он коммунист, то у него есть преимущество: именно этим в значительной степени и объясняется стремление [местной] интеллигенции вступить в партию. Но если он не коммунист, то как же ему тогда продвигаться вверх по лестнице государственной службы? Тогда он или должен работать, как европеец, или же он может поднять какой-нибудь другой вопрос, который поставит его в привилегированное положение по сравнению с европейцем. Потому-то он и поднимает вопрос коренной национальности. И этот источник национализма ещё только-только начинает себя проявлять, и чем больше будет у нас [местной] интеллигенции, тем сильнее будет на нас давление со стороны этого источника»[135].

В-третьих, испытывая тревогу в связи с ростом национализма, центр был озабочен использованием коренизации в рамках фракционных битв (которые для национальных республик были особенно свойственны) местных партийных ячеек. Партийные расколы в преимущественно нерусских регионах часто проходили по этнической линии: яркими такими примерами могут послужить Крым, Татарстан, Казахстан[136]. Так, в 1925 году Сталин сместил казахского национал-коммуниста Ходжанова и вместо него направил в Казахстан твёрдого большевика Филиппа Исаевича Голощёкина, который должен был, помимо всего прочего, провести там коренизацию таким образом, чтобы она не стала инструментом политической борьбы.

Голощёкин резко сменил политику коренизации с механической на «функциональную»: общие абстрактные квоты были заменены списками конкретных должностей, на которые полагалось найти исполнителей из лица малых народов; критерии подбора были ориентированы не на этнический признак, а на владение казахским языком; практикантство упразднялось, на его смену пришли краткосрочные курсы; контроль над коренизацией передавался Рабкрину. Вначале политика Голощёкина встретила противодействие, однако после получения поддержки Сталина мероприятия быстро распространились и на другие крупные восточные республики в 1926–1927 годах.

Нельзя однозначно судить об успехах такой «функциональной» коренизации, поскольку вообще сам период 1926–1928 годов был для республиканских властей особенно трудным, в том числе повлияло массовое сокращение управленческих штатов. Более серьёзно способствовало успеху коренизации введение общих правил приёма на госслужбу, но её сдерживало отсутствие подготовленных кадров, о чём мы уже говорили. И большевики принялись исправлять эту ситуацию при помощи активных преобразований в промышленности и высшем образовании.

Как только в восточных республиках были созданы вузы, в них тут же были установлены квоты для титульных национальностей, а зачастую и для просто культурно отсталых народов той или иной республики. Вузы не просто имели такие квоты, но и публично о них заявляли. Например, среднеазиатская газета «Правда Востока» публиковала объявления университетов об имеющихся квотах: «70 % – для представителей титульной национальности, 20 % – для представителей национальных меньшинств и 10 % – для европейцев»[137]. Русских такое квотирование, конечно, возмущало, а этнические конфликты постоянно происходили как в центральных, так и в республиканских университетах, хотя они случались реже, чем, например, в промышленности.

В восточных республиках система вузов и техникумов находилась в зачаточном состоянии, поэтому реально получить образование, необходимое для подготовки особо необходимых кадров, можно было в центральных вузах РСФСР. Около тысячи мест имелась бронь на период 1928/29 гг. для обучающихся восточных национальностей. Правда, и тут имелись странности: восточные республики, где было очень мало достаточно образованных коренных жителей, посылали в вузы в основном русских и евреев[138], на что жаловался уже упомянутый Зеленский.

Абсолютное число представителей восточных национальностей в высшем образовании было приличным, но в общем количество учащихся из восточных республик уменьшалось с 1926–1930 годов. И получали они в основном наименее престижные профессии, сосредотачивались в педагогических училищах, редко – в технических, медицинских и социально-экономических училищах. Всё перечисленное говорит о том, что преодолеть отсталость восточных национальностей с помощью брони на тот момент в вузах ещё не удалось.

В конце 1929 года Комиссариат просвещения РСФСР составил «пятилетний план образования среди национальных меньшинств»[139]. Он содержал множество задач, на которые у республик имелись весьма ограниченные ресурсы. В частности, тут были задачи: ликвидация неграмотности среди взрослых, распространение всеобщего начального образования, создание образования на родном языке, расширение системы среднего школьного образования (5–9-е классы), подготовка специалистов в центральных университетах РСФСР.

И хотя во многих восточных республиках уровень грамотности был ниже 10 %, всеобщей грамотности среди взрослых (с 16 до 40 лет) предполагалось достичь за 2 года. Образование на родном языке планировали внедрять не только в начальные школы, но и далее – до вузов, систему среднего образования предполагали расширить максимально. План был, мягко говоря, оптимистичным. Тем не менее он позволил достичь ряда результатов.

Во-первых, увеличить численность представителей восточных народов, обучавшихся педагогике и становившихся учителями. Численность учащихся начальных школ в автономных республиках почти удвоилась – в 1929/30 учебном году она составляла 1 085 097 человек, а в 1931/32-м – 1 861 038 человек. Несмотря на широкое образование будущих педагогических кадров, училища всё равно выпускали лишь 15–20 % от общих потребностей для выполнения планов всеобщего образования. Отсюда стали возникать краткосрочные педагогические курсы, которые внесли вклад в общее дело: доля обучавшихся в педагогических училищах представителей восточных народов с 1928 к 1933 году возросла с 45 до 63,8 %.

Стремление создать мощную систему всеобщего начального школьного образования тоже проходило не без проблем. Записанные в первый класс 8-летние дети не всегда удерживались в школе: так, в 1933 году в Средней Азии первый класс посещали 64 % детей коренных национальностей, второй – 26 %, третий – 7 %, четвертый – лишь 2 %[140]. А средние школы нередко вообще существовали чисто номинально.

Кампания против великодержавного шовинизма

В речи в июне 1930 года Сталин заявил, что культурная революция означает расцвет, а не ликвидацию национальных культур. Однако в то же время он подверг критике активистов культурной революции, оспаривавших положение о том, что великодержавный шовинизм более опасен, чем местный национализм.

В течение нескольких месяцев до этого выступления состоялся ряд процессов против нерусской сменовеховской интеллигенции, обвиняемой в национализме, а вот ничего сопоставимого против великодержавных шовинистов не было. В этой связи, а также при условии отсутствия жёстких указаний из центра местные власти сосредоточили своё внимание на проблеме межэтнической напряженности, этнических конфликтов.

Стоит пояснить, что такое «сменовеховское» движение: оно получило своё название от сборника статей «Смена вех». Сборник был опубликован в 1921 году в Праге и справедливо считается одним из наиболее противоречивых явлений в общественно-политической жизни Советской России и русской эмигрантской культуры в 1920-е годы. Проигрыш белых в Гражданской войне породил острый идейный кризис в кругах эмиграции, на почве которого и зародилось сменовеховство.

Изначально большинство эмигрантов были настроены к советской власти непримиримо, надеясь на крах социализма. Однако позднее тяготы изгнания, политические склоки, идейные брожения и изменения внутри самой России породили попытку «навести мосты» между красными и белыми, используя для того печать. Одними из таких инициаторов коммуникации с большевиками и выступили «сменовеховцы».

С точки зрения сторонников сменовеховских взглядов, новая экономическая политика (НЭП) стала маркером смены большевиками курса на национально-патриотический. Авторы в своих статьях призывали эмигрантов сплотиться, смириться с утратой «старой России», расстаться с иллюзиями о свержении советской власти. Одной из наиболее запоминающихся статей стал манифест Сергея Чахотина «В Каноссу!», в которой он призывал интеллигенцию русского зарубежья возвращаться с покаянием в Россию, чтобы восстанавливать её из руин Гражданской войны. Многих за границей позиция «Смены вех» шокировала, а большевики критиковали её внутри страны. Сам Ленин, выступая против сменовеховцев, утверждал, что никакой смены курса не произошло, а НЭП – вынужденная и временная мера.

В результате было принято решение, которое вылилось в реализацию кампании, в рамках которой объектом критики должно было стать дурное обращение с нерусскими рабочими на производстве, проводимой под лозунгом борьбы с великодержавным шовинизмом. Вскоре такая кампания вышла за рамки одной только пропаганды, добравшись до показательных процессов против великодержавных шовинистов. Так, в ноябре 1930 года на одной из строек Магнитогорска между рабочими русской и татарской бригад возникла драка: русские напали на татар с криками: «Бейте татар, бейте татарских собак!» Эта драка привела к масштабным четырём судам над 15 обвиняемыми и к шестнадцати менее значимым процессам. А после того как русские напали на 20 татар и 5 из них избили на Березниковском заводе на Урале, они были осуждены и приговорены к суровому наказанию – пяти годам лагерей.

Показательные процессы проводились не только в связи с подобными крупными случаями. Кампанию подхватил Комиссариат юстиции РСФСР: в апреле 1931 года он опубликовал циркуляр, который требовал обратить большое внимание на борьбу с великодержавным и местным шовинизмом. Последнее было включено в циркуляр, вероятно, чтобы продублировать формулировку Сталина.

В целом, если делать выводы по отрывочным статистическим данным, опубликованным в журнале Комиссариата юстиции, кампания против великодержавного шовинизма достигла пика в 1931–1932 годах, продолжалась до 1934 года, далее прекратилась. Все прочие судебные кампании проводились против местных националистов, которые излишне радикально проводили или ратовали за коренизацию. Данных по результатам кампании против великодержавного шовинизма у нас нет, но всё же маловероятно, что она имела большой эффект: обвинения в местном национализме были куда серьёзнее и приводили к более масштабным для отдельного человека последствиям. Например, обвинения в местном национализме могли привести к аресту или казни, а обвинения в великодержавном шовинизме редко приводили к подобным последствиям, скорее могли привести к понижению в должности.

Национальные алфавиты

Реформу алфавита вряд ли можно считать ключевой проблемой национальной политики, но всё же в 1920-е – 1930-е годы она стала важным проектом языкового строительства и одновременно предметом спора при формировании системы создания символов национальной идентичности.

Латинизация. Кампания за латинизацию началась снизу (восточными региональными элитами), а центральные власти поддержали её позднее. Латинизация подразумевала отказ от арабского и кириллического алфавита, введение латинской графики или создание письменности на основе латиницы (если своих языков не имелось). Вся деятельность, в соответствии с советской национальной политикой, должна была вестись на родном языке, однако большинство малых национальностей Союза были в культурном отношении слабо развиты, потому возникла потребность в языковой реформе.

Тут же следует добавить, что кириллическая письменность была тесно связана с православным миссионерством и российской имперской системой угнетения. У большинства новообращенных христианских народов империи имелась основанная на кириллице письменность, но после революции в лингвистическом хаосе она спонтанно латинизировалась. Например, свою кириллическую письменность на латиницу поменяли якуты и осетины в первой половине 1920-х годов. Кто-то создавал свою кириллическую письменность, кто-то рассматривал переход на латиницу.

Вопрос выбора языковой политики Советской России сложный и многофакторный, скажем лишь, что до 1926 года центральные партийные органы вообще вопроса о латинизации не поднимали. Но 18 февраля 1926 года Политбюро принимает следующую резолюцию[141]:

Так, партия предоставляла движению за латинизацию условную поддержку. 30 июля 1926 года её одобрит ЦИК: «Учитывая большое политическое значение перевода алфавитов всех тюркских народов с арабского на латиницу… признать Комитет НТА[142] всесоюзным и передать его в ведение ЦИКа СССР».

Вопрос латинизации был неоднозначно принят центральным правительством, но тем не менее оно уступило. Почему? В общем в 1920-е годы оно постоянно уступало местным властям по непринципиальным вопросам, к тому же кампания в поддержку проведения латинизации была организована твёрдо. Поэтому была принята компромиссная линия: ВЦК НТА станет официальной правительственной организацией, будет под контролем ЦИК, но не её частью. Так, у ВЦК НТА появилась неафишируемая правительственная поддержка, а правительство, в свою очередь, использовало этот нейтралитет, чтобы в случае проблем иметь орган, на который можно было бы возложить ответственность, а также в целом контролировать через него происходящее.

Латинизация была призвана в числе прочего освободить суеверного мусульманина от некоторого благоговения перед архаичной арабской письменностью. Ведь, как любил вспоминать Самед Ага Агамали-оглы, азербайджанский советский политический деятель, руководитель проведения алфавитной реформы в Азербайджане: «Если в Дагестане горец-мусульманин находил скомканный обрывок газеты, напечатанной арабским шрифтом, то он его сразу же поднимал, бережно прятал и относил домой. Почему? Да потому что в самых буквах содержится частица божества»[143].

Таким образом, латинизация вылилась в движение, которое должно было стать подспорьем для культурной революции в СССР и атакой на религию, архаичный образ мышления. Можно даже, пожалуй, назвать её крестовым походом против культурной отсталости. С учётом того, что в середине 1920-х годов позиции ислама были куда прочнее, чем православия, это было чудовищно актуально. К этому времени ещё продолжали действовать исламские школы, суды, а также благотворительные организации, большая часть религиозных патриархальных обычаев и традиций оставались нормой в регионах Средней Азии, Казахстана и т. д.

Ещё одна составляющая латинизации – пантюркизм. Большевики с большим подозрением относились к панисламским, к пантюркистским движениям, и целью латинизации в общем-то было создание нового тюркского алфавита: все национальности, сперва принявшие НТА, считались принадлежавшими к тюркской сфере культурного влияния. Среди зарубежных стран внимание сторонников латинизации привлекала Турция, ведь она в 1928 году перешла на латиницу, что воспринималось как победа теми пантюркистами, которые и участвовали в движении за латинизацию. Многие советские представители тюркских народов ратовали за очищение тюркских языков от арабских и персидских корней; были и более умеренные деятели, которые выступали за «интеграцию тюркских языков»[144].

Немаловажным признаком движения за латинизацию (кроме культурной революции и пантюркизма) стало враждебное отношение к русской культуре. Для отказа от арабской письменности имели место идеологические (отход от религиозного мировоззрения) и практические (технические недостатки самой письменности) причины. Однако почему латиницу следовало предпочесть кириллице? С учётом того, что русский язык преподавался во всех нерусских школах, то польза принятия кириллицы, казалось бы, была очевидна.

Но этот аргумент, как и ряд других, натыкался на «недоверие» нерусских народов к «русской письменности» (именно так в 1920-е – 1930-е гг. называли кириллицу). Всё ещё считалось, что она скомпрометировала себя в связи с русификацией, проводимой царизмом.

До 1928 года центральные власти требовали от ВЦК НТА, чтобы тот придерживался осторожного подхода к латинизации. Когда в 1928 году он предоставил Совету Национальностей первый устный отчёт, то его докладчик Агамали-оглы подчёркивал плавность и постепенность проводимой латинизации, что подтвердил и Совет национальностей в резолюции по докладу[145][146]. В итоге к середине 1928 года формально латинизация была принята тюркскими республиками, но в большинстве всё ещё преобладала арабская письменность.

В октябре 1928 года ВЦИК и СНК РСФСР принимают постановление, согласно которому НТА стал обязательным во всех тюрко-татарских регионах РСФСР. А ещё через пару месяцев ВЦК НТА сократил 5-летний срок латинизации до двух лет (до конца 1930 г.). В августе 1929 года СНК и ЦИК СССР приняли постановление, по которому латиница стала обязательной для всех тюрко-татарских языков Союза, это постановление запрещало использование арабской письменности в прессе, государственных органах, школе и т. д., а также даже ввоз книг на арабском языке.

Следует сказать, что на практике представители тюркских республик всё же активно защищали от латинского алфавита свои языки, особенно сопротивлялись унификации азербайджанцы. А учёные, напротив, в массе своей преследовали другие масштабные цели – добивались создания единого алфавита не только для всех тюркских народов, но и для всех народов вообще, то есть интернационального алфавита. Речь шла даже о латинизации русского алфавита. На тот момент, конечно, всё это была утопия. Но даже самая эта идея вызывала шквал критики, что вполне понятно.

Несмотря на масштабные дискуссии, попытка изменить русский алфавит завершилась провалом. Конец этому положила резолюция Политбюро от 25 января 1930 года[147].

В мае 1930 года на новый алфавит перешли 36 языков: помимо тюркских и северокавказских народов на него перешли три национальности, говорящие на языках монгольской группы (в том числе калмыки, бурят-монголы и монголы). Приняли новый алфавит и семь иранских языков, в том числе бухарские евреи Средней Азии, горские евреи Дагестана.

В 1930–1932 годах властями усилия были направлены на латинизацию китайского и корейского языков, создание латинской графики для малочисленных народов Севера, а также на латинизацию кириллических алфавитов восточных финнов и чувашей. Наконец, кульминацией кампании за латинизацию стала попытка перевести на латиницу восточные финно-угорский и чувашский языки.

Своего наивысшего уровня латинизация достигла в 1932 году. Данные об общей численности языков, подвергшихся латинизации, выглядят так[148]:

Но уже в феврале 1933 года на пленуме научного совета ВЦК НА возникла иная идеологическая атмосфера… Встал вопрос о том, не стоит ли прекратить латинизацию. Причины такого изменения разнообразны, но связаны они, по существу, не с самой латинизацией, а скорее явились неким следствием политического кризиса отношения к русской национальности, о чём мы скажем чуть позднее.

Дело в том, что латинизация преимущественно ограничивалась Востоком, а вот на советском Западе её смысл был иным. Украинцы и белорусы не считались культурно отсталыми, и латинизация их языков не обсуждалась в контексте создания единой универсальной письменности.

В 1926 году Белоруссия, а в 1927-м Украина провели международные конференции для обсуждения реформ своих языков. Это были аналоги тюркологического съезда 1926 года, однако разница заключалась в том, что западные съезды обсуждали интересы не широких групп языков, а лишь одной национальности.

Белорусская конференция включала в себя выступления гостей – белорусов из нескольких европейских стран. Конференция заложила основы орфографической реформы, но при этом вызвала откровенный скандал: дело в том, что зал для заседаний был декорирован лишь в цветах национальной символики, из вестибюля убрали портрет Ленина, белорусского националиста Алехновича приветствовали крайне тепло. Кроме того, в своем выступлении нарком образования Балицкий вообще не отметил роль Компартии в создании белорусской национальной культуры. Тем не менее письма с объяснениями после этого были посланы Сталину и ЦК ВКП(б), а латинизация белорусского языка была признана националистическим уклоном (хотя, напомним, что за 8 месяцев до этого аналогичная конференция в Баку провозгласила эту языковую политику прогрессивной).

Всеукраинская конференция, проходившая в Харькове в мае – июне 1927 года, такого скандала не вызвала. На ней не пришли к окончательному решению об орфографической реформе, но она заложила базу для реформы, проведённой позже. Тема латинизации была поднята писателем Сергием Пилипенко, но существенной поддержки она не получила. В результате реформой 1928 года был сформирован компромисс между двумя традициями – восточноукраинской и западноукраинской (в частности, были введены некоторые новые буквы), потому в итоге литературный украинский стал слегка отличаться от русского.

В целом обе конференции к значимым результатам не привели, но с наступлением культурной революции ситуация изменилась. 1929–1930 годы характеризовались политическим неспокойствием: суды над членами Союза освобождения Украины, Союза освобождения Белоруссии, сменовеховской интеллигенцией и т. д.

ГПУ сообщало, что в Научно-терминологической комиссии Комиссариата просвещения БССР была создана контрреволюционная организация, ориентирующаяся на Польшу, которая и организовала лингвистическую конференцию 1926 года. Члены организации стремились «наводнить белорусский язык польскими словами, ввести латинскую графику и так далее»[149].

К 1930 году в западных республиках установилась своего рода связь между языковыми проблемами и политической активностью, в том числе особо ретивых националистов. Украинская и белорусская культуры были (и остаются) очень близки к русской и польской. Потому всякое существенное неприятие русской культуры воспринималось как движение навстречу польской и наоборот. И так как отношения между СССР и Польшей были враждебными, обвинение в этом приобретало идеологический характер.

В 1931 году политика коренизации реализовывалась в крайне спорных условиях. С одной стороны, была сформирована жёсткая линия, которая скорректировала её (репрессии против национальной интеллигенции). С другой стороны, Сталин открыто и решительно выступил в поддержку коренизации, заставил замолчать её критиков.

Коллективизация, проводимая советской властью, наткнулась на определённое противодействие что на Западе, что на Востоке. Басмаческое движение было подавлено только с помощью регулярных частей Красной армии, её же войска были направлены в Чечню, Ингушетию, Дагестан – там действовали многочисленные вооруженные банды. Нарушались нормы хлебозаготовок, а Сталин 11 августа 1932 года набросился на украинских руководителей с критикой: «Самое главное сейчас Украина. Дела на Украине из рук вон плохи. Плохо по партийной линии. Говорят, что в двух областях Украины около 50 райкомов высказались против плана хлебозаготовок, признав его нереальным… Это не партия, а парламент, карикатура на парламент… Плохо по линии советской. Чубарь – не руководитель. Плохо по линии ГПУ. Реденсу не по плечу руководить борьбой с контрреволюцией в такой большой и своеобразной республике, как Украина. Если не возьмёмся теперь же за выправление положения на Украине, Украину можем потерять».

Ответом стало усиление давления против тех сил, что саботировали хлебозаготовки.