После нападения нацистов на Советский Союз положение церкви в стране серьёзным образом изменилось. К осени 1941 года значительная часть СССР была оккупирована немецкими войсками.

В первую очередь это касалось Белорусской ССР. На оккупированной территории произошло активное оживление религиозной жизни, но это было довольно специфическое явление. За четыре месяца с момента вступления нацистского сапога в БССР в Минске было открыто с разрешения оккупационных властей семь церквей, а также 120 приходов.

Уже в начале августа 1941 года немецкие власти направили в Минск из Брестско-Литовского округа священника Владимира Финьковского. Его задачей было при поддержке оккупантов оживить деятельность православной церкви. Судя по документам, Финьковский действительно сумел развернуть активную церковную работу, но делал это в тесной связке с откровенно пронемецкой пропагандой.

Иеромонах Владимир (Финьковский) был человеком честолюбивым. Быстро наладив сотрудничество с немецкими властями, он рассчитывал на стремительный карьерный рост и надеялся в скором времени получить епископский сан. В донесении нацистской службы безопасности (Sicherheitsdienst) от 21 сентября 1941 года отмечалось, что у себя в комнате он повесил портрет Гитлера, а во время каждого богослужения публично благодарил фюрера[111]. Такое усердие в проявлении лояльности оккупантам вызывало у многих минчан недоумение и тревогу.

Финьковский активно действовал не только в Минске, но и в округе. Немецкие власти выделили ему автомобиль – по тем временам редкую и почти недоступную роскошь для священнослужителя. Это позволяло ему регулярно выезжать в приходы.

В сентябре 1941 года он присутствовал в Воложине на закладке нового православного храма и во время службы произнёс речь с восхвалением немецкой армии.

5 сентября он побывал в Логойске, где участвовал в открытии Свято-Николаевской церкви. Подобные поездки в близлежащие к Минску населённые пункты стали для него обычной практикой.

В целом немцы оказывали определённую поддержку открытию закрытых прежде церквей, помогали их восстановлению. Нацистская сторона вела подобную политику вполне целенаправленно: во-первых, чтобы демонстрировать советским людям свою «освободительную» миссию, играя на их религиозных чувствах, которые за 25–30 лет, естественно, никуда не делись. Во-вторых, чтобы показывать свой интерес в «защите прав человека», «свободе всех конфессий» и прочему, что германская оккупационная власть нередко использовала, чтобы временно пустить пыль в глаза, снижая партизанскую и подпольную активность по отношению к их военной администрации.

Правда, длилось это не особенно долго: с 1942 года ситуация изменилась. 19 июня 1942 года в Минске было издано «Распоряжение о равных условиях религиозным организациям», согласно которому все религиозные организации в течение трёх месяцев с момента выхода документа должны были «представиться Генерал-комиссару, на территории которого они находятся», то есть зарегистрироваться[112]. Это означало контроль за церковью, духовенством и верующими. Поддержка будет свёрнута, ведь нацисты осознали, что роль церкви не так однозначна, более того, они недооценили её в отношении развернувшегося патриотического движения.

Советская сторона тоже, осознавая преимущество поддержки церкви здесь и сейчас, способствовала своего рода религиозному возрождению. Причин этому несколько, но основные выглядят следующим образом.

• Во-первых, это противостояние немецкой стороне, которая могла и действовала в направлении захвата в орбиту своего влияния православных верующих.

• Во-вторых, религиозному подъёму способствовала и сама активность духовенства, верующих. Митрополит Сергий уже 22 июня 1941 года выступил с призывом к защите Отечества, а в целом за годы войны местоблюститель патриаршего престола обращался с патриотическими посланиями 24 раза. В этих посланиях не только содержался призыв к борьбе, но и обозначалась позиция церкви по отношению к войне и фашизму. Церковь оказывала материальную помощь Красной армии, укрепляла дух верующих бойцов на фронте и тех, кто остался в тылу, помогала сиротам и детям погибших. Это существенно объясняет смягчение политики государства в вопросе религии в этот период: церковь рассматривалась как фактор, укрепляющий мобилизационные возможности общества в противостоянии врагу.

• В-третьих, рост религиозности в этот период был, конечно, обусловлен и тяжелейшими потерями в годы войны. Люди искали точку опоры, утраченную вместе с близкими, семьёй, домом. В храмах они вместе молились за жизнь свою и своих близких. Государство, конечно, это понимало (кроме того, военное время не позволяло вести работу, как раньше), поэтому в военное время накал антирелигиозной пропаганды был снижен: в сентябре 1941 года прекратил деятельность Союз воинствующих безбожников и перестал издаваться журнал «Безбожник»; с февраля 1942 года была возобновлена издательская деятельность РПЦ, а в апреле того же года было разрешено в ряде крупных городов совершать Пасхальный крестный ход вокруг храмов.

• В-четвертых, конечно, влияние церкви в этот период было необходимо не только для дел внутренних, но и внешних. По результатам войны СССР устанавливал контроль над территориями, в которых проживало религиозное население, с ним необходимо было работать тем или иным образом. Кроме того, авторитет церкви, её международное взаимодействие могло помочь в вопросах сотрудничества с некоторыми союзниками на политической арене.

Если бы не ВОВ, то религиозного потепления, вероятнее всего, не было бы. Но религиозное возрождение действительно случилось: нацистское вторжение, активная патриотическая позиция церкви и прочие причины подтолкнули Сталина в его окружение к пересмотру политики относительно церкви.

Работа велась последовательно. С лета 1942 года, когда значимость этого вопроса стала очевидной, начался сбор информации о деятельности религиозных организаций на оккупированных и неоккупированных территориях СССР. Окончательно решение о «потеплении» было принято в начале 1943 года, и 5 февраля председатель СНК дал согласие на открытие банковского счёта и от лица Красной армии поблагодарил церковь за помощь армии и населению страны.

Для хранения церковных сумм Госбанку СССР было дано разрешение открывать счета Московской патриархии, епархиальным управлениям и приходам. В ответ на телеграмму митрополита Сергия от 5 января 1943 года Сталин направил свою: «Прошу передать православному русскому духовенству и верующим мой привет и благодарность Красной армии за заботу о бронетанковых силах Красной армии. Указание об открытии специального счёта в Госбанке дано»[113].

28 ноября 1943 года СНК СССР принял Постановление № 1643–486/с, которым категорически запретил «закрытие действующих церквей и использование их под какие-либо другие нужды без разрешения Совета по делам РПЦ».

А 4 сентября 1943 года состоялось знаменитое совещание Сталина, Маленкова, Берии, а также представителей НКГБ с местоблюстителем патриаршего престола Сергием. Итоги были подведены на ночном официальном приёме в Кремле Сталиным, Молотовым, митрополитом Сергием, митрополитом Алексием и митрополитом Николаем. Решённые вопросы касались открытия приходов, духовных учебных заведений, выпуска церковных изданий, выборов патриарха и пр.

Сразу после состоявшихся встреч было принято официальное решение о создании в качестве контролирующего органа при СНК СССР Совета по делам Русской православной церкви. Документ этот был подписан лично Сталиным, а также управляющим делам и СНК СССР Чадаевым. Созданная структура должна была, по существу, выступать связью между государством и патриархом. Председателем Совета был назначен полковник госбезопасности Г. Г. Карпов, который и руководил данной структурой до февраля 1960 года.

В 1944 году кроме Совета по делам Русской православной церкви был создан Совет по делам религиозных культов при СНК СССР.

Спустя четыре дня после приёма в Кремле, 8 сентября 1943 года, в Москве состоялся Собор епископов, который избрал патриархом митрополита Сергия. Напомним, что в 1925 году, когда умер патриарх Тихон, советское правительство не разрешило церкви избирать его преемника, и вплоть до 1943 года патриарший престол оставался вакантным.

После смерти Сергия (в мае 1944 г.) в стране прошёл Поместный собор (31 января – 2 февраля 1945 г.). Он принял положение, изменявшее структуру церковного Совета, который теперь должен был состоять не из трёх, а из четырёх членов, председателем его становился настоятель приходского храма, а не выборное лицо, как раньше. На втором заседании был избран новый патриарх – Алексий. 4 февраля он был посвящён в сан, причём на посвящении присутствовали и главы зарубежных церквей. Им вручили дорогие подарки – все гости Собора, по личному указанию Сталина, получили предметы из фонда музеев Москвы или Загорского музея.

В августе 1945 года Г. Г. Карпов в докладной записке на имя начальника Управления агитации и пропаганды ЦК Г. Ф. Александрова сообщал: «Если в 1939 г. во всём Советском Союзе открытыми оставались менее тысячи церквей, то на 1 января 1948 г. действующих церквей Русской православной церкви было 14 329»[114].

Подводя итоги, уточним: религиозное возрождение в годы Великой Отечественной войны не было ни проявлением внезапной духовной оттепели, ни отказом государства от прежних идеологических установок. Оно стало мерой вынужденной, продиктованной самим ходом истории и экстремальными условиями военного времени. По сравнению с трагическим положением церкви в 1920-е – 1930-е годы её статус, безусловно, заметно улучшился: были открыты храмы, восстановлены элементы церковного управления, духовенству позволили публично обращаться к пастве. Однако говорить о полной стабильности или подлинной свободе всё же не приходится – послабления носили ограниченный и прагматичный характер и оставались тесно связаны с интересами государства.

Иосиф Сталин в этот период выступил прежде всего как политик и стратег, для которого ключевой задачей было сохранение страны и мобилизация всех возможных ресурсов. В качестве лидера государства и Верховного Главнокомандующего он сумел использовать церковь и религиозный фактор как важный инструмент консолидации общества. Религия, долгое время вытесняемая на периферию общественной жизни, вновь обрела значение мощного символического и морального ресурса, способного поддержать дух народа, укрепить веру в победу и придать войне характер не только политического, но и нравственного противостояния.

Возможна ли была победа в Великой Отечественной войне без участия церкви? Вопрос, безусловно, дискуссионный. С одной стороны, решающую роль сыграли экономика, армия, тыл и колоссальное напряжение сил всего советского общества – с этой точки зрения победа была достижима и без религиозного фактора. С другой стороны, нельзя отрицать и вклад церкви: её патриотическая позиция, моральная поддержка фронта и тыла, призывы к единству и жертвенности стали важной частью общего усилия. Церковь оказалась включена в механизм национального выживания и сопротивления.

Когда на кону стояла судьба государства и само существование советского народа, не могло быть места идеологическим реверансам или догматической принципиальности. В ход должно было идти всё, что способно укрепить общество и приблизить победу. Именно так и поступил Сталин, отложив в сторону прежнюю жёсткую антирелигиозную линию и использовав религиозный ресурс как один из факторов мобилизации. В этом проявился не столько пересмотр убеждений, сколько холодный политический расчёт, продиктованный логикой войны и необходимостью победить любой ценой.

Послевоенные годы: 1945–1953

Послевоенные годы стали для Советского Союза периодом, когда государственно-церковные отношения временно вышли из фазы жёсткой конфронтации. Один из наиболее заметных пиков смягчения пришёлся на 1945–1946 годы. Это изменение в политике было обусловлено комплексом факторов, отражавших как внутренние потребности режима, так и внешнеполитические интересы.

Первым ключевым фактором стало резкое усиление религиозного сознания среди населения в условиях Великой Отечественной войны. Миллионы советских людей, переживших утрату близких и разрушения, обращались к вере за духовной поддержкой. Более того, сыграло роль присоединение западных территорий, где церковь в довоенные годы играла большую роль, чем на территориях СССР до войны.

Вторым стимулом стала патриотическая позиция многих служителей в годы войны. Священнослужители на территориях, не подвергшихся оккупации, причём в основном те, кто поддерживал советскую власть и до войны, активно участвовали в мобилизации общества на защиту Отечества, собирали пожертвования на нужды армии, старались укрепить моральный дух верующих в армии и в тылу, противодействовали вражеской пропаганде. Эта лояльность не могла остаться незамеченной Сталиным, который искал способы укрепить моральный дух народа.

Однако, как отмечают исследователи, эти позитивные изменения были неравномерными по территории СССР. В Прибалтике и Средней Азии, где преобладали иные конфессии (католичество, ислам), отношение к Русской православной церкви оставалось настороженным или даже враждебным. Местные партийные органы продолжали проводить жёсткую антицерковную политику, что свидетельствовало о внутренних противоречиях в подходах к управлению религиозными вопросами. Многие иерархи РПЦ, включая высшее руководство, осознавали, что достигнутые уступки носят временный характер.

Можно предположить, что И. В. Сталину приходилось учитывать настроение большей части партийного и государственного аппарата, считавшей даже некоторые незначительные уступки церкви чрезмерными. 22 мая 1945 года председатель Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпов обратился к В. М. Молотову с предложением оказать поддержку просьбе Московской патриархии о выделении земельного участка[115]. Предполагалось использовать этот участок в Москве для строительства здания, где планировалось разместить резиденцию первоиерарха, некоторые духовные учебные заведения и мастерские. Соответствующий проект был представлен на утверждение. По итогам встречи был подготовлен проект текста постановления Совнаркома, принятие которого так и не состоялось.

Ненамного дальше продвинулось и решение вопроса о создании церковной типографии, хотя И. В. Сталин ещё 17 марта 1945 года лично утвердил соответствующее предложение Совета по делам РПЦ. Спустя два месяца было издано соответствующее распоряжение СНК, благодаря чему патриархия осуществила закупку полиграфического оборудования, шрифтов на четырёх языках. С осени 1945 года имелись планы осуществить выпуск Священного Писания, богословских трудов и церковных календарей. Однако ожидаемое выделение здания для типографии не состоялось, а типографское оборудование некоторое время после лежало мёртвым грузом на территории Новодевичьего монастыря.

В 1947 году вновь проявилось стремление оживить практически свёрнутую атеистическую пропаганду. До И. В. Сталина доходили сведения, что среди партийных кадров некоторая часть критикует «забвение ВКП(б) о необходимости решительной антирелигиозной борьбы». Вождь не мог полностью игнорировать такие настроения. Выдвинув в 1947 году на пост секретаря ЦК М. А. Суслова, он посоветовал ему «не забывать об атеистической пропаганде среди народа», в то же время отметив, что этот вопрос сейчас не самый главный. В июле 1947 года было создано Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний на основе материализма. Секретариат ЦК ВКП(б) в октябре на закрытом заседании обсудил состояние отношений правительства с церковью и пришел к выводу, что их надо развивать, не переоценивая перспективы последней и без её излишне настойчивой опеки.

19 февраля 1949 года в «Правде» появился фельетон И. Рябова, в котором автор осудил массовое участие граждан в «религиозном суеверии». Текст изобиловал резкими метафорами: «В Саратове, городе с высоким уровнем культурного развития, сотни людей, включая представителей власти, бросились в ледяную воду, словно в омут невежества и мракобесия…»[116]. Фельетон стал сигналом для начала масштабной кампании. Уже в феврале 1949 года Секретариат ЦК ВКП(б) провёл разбирательство, а в Саратов был направлен заместитель председателя Совета по делам РПЦ С. К. Белышев. Его докладные записки в ЦК подчёркивали, что обряд прошёл без нарушений, но партийные функционеры нашли в событии «необходимый пример церковного мракобесия».

Результатом скандала стало постановление ЦК ВКП(б) «О массовом совершении религиозного обряда в день Крещения в г. Саратове», принятое в феврале 1949 года.

Председатель Волжского райисполкома И. Д. Прибыток был отстранён от должности с занесением выговора в личное дело. Аналогичные меры затронули заведующего коммунальным отделом Скрябина и начальника Горосвода Т. Карамышева[117]. Саратовский обком ВКП(б) направил горкомам и райкомам «Закрытое письмо», призывавшее обсудить фельетон на партийных собраниях, проверить уровень преподавания в школах и усилить лекторскую работу. За первое полугодие 1949 года в области было прочитано 1345 лекций на темы «Марксизм-ленинизм о религии», «Происхождение религиозных обрядов» и т. д.

События вокруг «Саратовской купели» вызвали разноречивые оценки: профессор Саратовского госуниверситета С. Г. Лехницкий заявил, что статья «глубоко возмущает» и «позорит город вузов». Доцент экономического института И. Ф. Ломов заметил: «Статья в „Правде“ – начало гонений на религию. Раньше молчали, а теперь нападают». Учительница из Базарно-Карбулакской школы назвала фельетон «разногласием с Конституцией», указав, что никто не заболевал после купания.

«Саратовская купель» стала триггером для ужесточения государственной политики в отношении Церкви. В 1949 году были отменены крестные ходы вне храмов, кроме пасхальных. Число действующих храмов в СССР продолжило сокращаться: с 13 786 в 1952 году до 7523 к 1966 году[118].

Период с 1945 по 1953 год стал для патриаршей церкви временем медленного, но неуклонного сжатия – внешне незаметного, но по своим последствиям глубоко разрушительного. После краткой послевоенной «передышки» церковная жизнь вновь начала утрачивать пространство, численность и институциональную устойчивость. Формально храмы продолжали существовать, но за сухими цифрами статистики скрывалась тревожная реальность: Церковь вновь вытесняли на обочину общественной жизни.

На 1 января 1952 года в СССР числилось 13 786 официально открытых православных храмов, однако даже эта цифра была обманчива: 120 из них фактически не действовали, будучи превращёнными в зернохранилища – символическое соседство сакрального и утилитарного, красноречиво говорившее о приоритетах государства. В дальнейшем спад лишь ускорялся. Если в 1957 году в стране насчитывалось 11 439 приходов, то уже в 1958-м – 11 363, а к 1966 году их число сократилось до 7523. По масштабам утрат эта ситуация уступала лишь катастрофе 1941 года, когда на весь СССР приходилось всего 3732 храма, а на РСФСР – и вовсе 350–400.

Не менее драматичной была судьба духовенства. Численность священников и диаконов сократилась до 12 254 человек, и это было лишь начало: уже к 1967 году, по официальным данным, зарегистрированного духовенства оставалось 7410. Монастырская жизнь также угасала – к началу 1950-х годов в стране действовало всего 62 монастыря с 4639 насельниками. В Западной Украине практически исчезли церковные братства, ещё недавно существовавшие почти при каждой сельской церкви.

Особенно болезненный удар пришёлся по системе духовного образования – по самому «воспроизводству» церковной традиции. Духовные школы переживали тяжёлые времена: количество учащихся дневного отделения по сравнению с 1948 годом почти не выросло и составляло всего 633 человека.

На этом фоне исключением выглядело заочное отделение ленинградских духовных школ, где число учащихся стремительно росло и к июлю 1952 года достигло 216 человек. Именно этот рост и стал причиной особого беспокойства властей: намеченное на сентябрь открытие аналогичного отделения в московских духовных школах было отменено. Государство ясно давало понять: расширение церкви допустимо лишь в строго отмеренных пределах и только до тех пор, пока оно не выходит за рамки управляемости.

Так, за послевоенной риторикой о «нормализации» скрывался процесс последовательного и целенаправленного сжатия церковного пространства – процесс, который подтачивал церковь, ведь о необходимости борьбы с религией (не верой!) и церковью как институтом всегда откровенно говорили большевики.

Заключение

Обстоятельный рассказ из двух частей о взаимоотношениях Сталина и РПЦ позволяет нам сделать ряд выводов. Эти выводы важны, потому что они системно отражают ложность пропаганды, которая пытается представить советскую власть и Сталина в роли душителей веры, человеконенавистников, дорвавшихся до власти и желающих изничтожить всё священное и традиционное, а также тех, кто массово вырезал священнослужителей и закладывал бомбы под храмы.

Вывод 1. Сталин не был верующим и религиозным после старта своего марксистского образования. Он довольно быстро прошёл путь от человека, обучающегося в духовной семинарии, до атеиста с совершенно материалистическим взглядом на мир. И оставался Сталин таким до конца жизни.

Вывод 2. Сталин воспринимал религию и церковь как оплот влияния на верующих. Причём влияние это однозначно носило характер закрепощающий: РПЦ пропагандировала непротивление злу, иерархичную структуру общества, изматывающую эксплуатацию крестьян и рабочих, да и сама была до определённого момента крупнейшим землевладельцем. В общем, РПЦ охраняла античеловеческое устройство общества, которое большевики желали разрушить. И снижение религиозности людей, уход их от религии к науке, прогресс разума и духа стали важнейшим критерием рывка вперёд.

Вывод 3. Борьба с церковью как закрепощающим институтом велась советской властью планомерно и последовательно. Но эта борьба никогда не имела целью насилие ради насилия. Церковь уже подорвала к Октябрю свой авторитет среди прихожан – сами прихожане отворачивались от церкви, избивали священнослужителей, вскрывали мощи и многое другое. Эта низовая инициатива была урегулирована властью, чтобы не доводить её до сумасшедшего произвола. Что, к сожалению, не исключило эксцессов исполнителей на местах.

Вывод 4. Антирелигиозная пропаганда в Советской России имела наибольший размах с 1917 года, через все 1930-е годы. Это позволило, по сути, исключить церковные институты из тех субъектов, которые влияют на человека и общество. Земли были национализированы, многие храмы переданы под культурно-просветительские нужды, общественные организации и издания вели свою атеистическую пропаганду, однако при этом верующие могли собираться в культовых местах и заниматься проведением своих религиозных обрядов. И это касается не только православия.

Вывод 5. РПЦ и православие были использованы советской властью и лично Сталиным в тяжелейший для истории СССР период – период ВОВ. Церковь осуществила серьёзный вклад в дело победы: финансовый, поддерживая население, переживающее огромную трагедию, помогая сиротам и обездоленным, оставшимся без крова и пропитания. Сталинский шаг навстречу церкви и общий взлёт религиозности в этот период – шаг вынужденный и оправданный.

Вывод 6. Этот затянувшийся шаг был встречен валом критики, в связи с чем религиозное потепление было остановлено, а далее и вовсе свёрнуто, что привело вновь к снижению числа храмов и иных религиозных организаций.

Сталинская и в целом советская политика по религиозному вопросу, отношению к РПЦ была разумна и соответствовала планам, потребностям, ожиданиям нового государства. Сталин был проницательным политиком, который, конечно, умел играть на противоречиях, понимал, что нет проблем – есть задачи, что мобильность и гибкость в таком непростом деле, как управление государством, необходимы. Все измышлизмы современных антисоветчиков о человеконенавистничестве большевиков и Советов, конечно, ложны. Однако борьба велась, велась она с вынужденными отступлениями, но всегда шла к одному – к прогрессу, с которым религии было не по пути.