Ещё одной важной вехой сталинской эпохи стала коллективизация. Коллективизация – это не просто аграрная реформа. Это историческая попытка вытащить страну из аграрного захолустья, построить индустриальную державу, вырваться из положения отстающей страны в статус преуспевающей, уважаемой, авторитетной. Это было необходимо не только в преддверии Второй мировой войны, запах которой витал в воздухе, но даже для элементарной выживаемости Советской России, окружённой кольцом врагов. О коллективизации мы поговорим позднее, в отдельной главе. А в этой зададимся вопросом: «Можно ли было модернизировать деревню, если там продолжали господствовать кулак и его идеологический союзник – церковь?»

В деревне того времени священник – это не абстрактный служитель культа. Само сопротивление коллективизации имело главным образом социально-экономическую природу. Священнослужители опирались прежде всего на средние и зажиточные слои крестьянства, близкие им по уровню материального положения и во многом определявшие их собственное благосостояние. Именно эти группы, а вместе с ними и духовенство не приняли коллективизацию, поскольку она была направлена прежде всего против них. Их хозяйства подвергали разорению, дома конфисковывали, а самих владельцев высылали. Священников фактически приравнивали к кулакам: в колхозы их не принимали, а, как и единоличников, облагали чрезмерными налогами. Экономические притеснения и политическое давление заставляли многих из них отказываться от духовного сана, а также активно бороться против коллективизации[104].

Реакция духовенства была предсказуемой. Со стороны большого количества священнослужителей стала вестись антиколхозная пропаганда, причём нередко она проводилась с эксплуатацией самой тёмной, необразованной стороны крестьянской натуры. Вот несколько ярких тому примеров.

Мценский район. В д. Болгорах под влиянием местного попа Попова население отказывается от вступления в колхоз. Последний среди женщин усиленно распускает слухи, что «кто вступит в колхоз, попадёт к антихристу, всем колхозникам на руки положат клейма»[105].

Оперативные сводки Рязанского окружного отдела Объединённого государственного политического управления (ОГПУ) о ситуации и основных происшествиях в округе в связи с коллективизацией сообщали следующие факты: «Член Святозерского сельсовета Шиловского района, ярый церковник Пряхин В. Г., 10 ноября 1929 года, собрав вокруг себя несколько крестьянок, говорил, что он вычитал из Евангелия, что сейчас настало время числа 666, из коих выходит имя – Ленин – и пятиконечная звезда и т. д. В результате начался разбор обобществлённых лошадей и выход из колхоза»[106].

Докладная записка партинформатора по Ерахтурскому району в Рязанский окружком ВКП(б) «Духовенство – непримиримый враг коллективизации», написанная в феврале 1930 года, излагает следующие факты: «В с. Занино-Починки 11 февраля поп Успенский через церковного старосту Астахова распространил слухи о том, что в ночное время в церкви раздаётся пение святых и загораются сами свечи; население поверило слухам, целыми толпами стекались у церкви, часами прислушивались к вымышленному пению святых… Выдумка попа подействовала на тёмных крестьян, часть из них стала выходить из колхоза»[107].

Это лишь малая часть из невероятного числа докладных записок и сводок ОГПУ, воспоминаний обычных граждан, которые свидетельствуют о широте и радикальности противостояний представителей РПЦ проводимой советской властью коллективизации. Всё это подогревало имеющиеся протестные настроения зажиточного крестьянства, а также опасавшейся вступать в колхозы тёмной бедноты. Протесты шли не только против вступления в колхозы, но и в защиту отдельных противоборствующих строительству социализма священников. Из докладной записки секретно-политического отдела ОГПУ о формах и динамике классовой борьбы в деревне за 1930 год, составленной 15 марта 1931 года, узнаём, что по всей стране за 1930 год было зафиксировано 13 754 массовых выступления, из них 1487 – на религиозной почве[108].

Так что духовенство, особенно сельское, вело подрывную агитацию, тормозило вступление в колхозы, сеяло панику и мракобесие. Иногда даже распространяло откровенно провокационные слухи – например, о том, что скот из колхоза «режут на мясо и отправляют за границу», а детей крестить теперь будут в подполе. И это не выдумки, а документально зафиксированные свидетельства.

Что должна была делать в этих условиях власть? Смотреть, как под благовидным прикрытием рясы продолжается саботаж? Конечно же, нет. Началась антирелигиозная кампания – да, жёсткая, но логичная по духу времени. Храмы закрывали, монастыри расформировывали, особо активных церковников арестовывали. Были ли перегибы? Да. Но и противостояние было, и весьма активное.

Именно из-за поддержки народа некоторые церкви долго не удавалось закрыть. Иногда верующие устраивали демонстрации, ночные бдения, перекрывали входы. В отдельных местах это приводило к столкновениям и даже жертвам. Власть жёстко реагировала на перегибы, не позволяла разрастаться социальным конфликтам, межрелигиозной розни и саботажу.

Ещё в начале 1929 года ВКП(б) в документах, касающихся особенностей антирелигиозной работы в деревне, содержались рекомендации партийным активистам воздерживаться от совершения ошибок. Так, в пункте 4 «О мерах по усилению антирелигиозной работы» протокола № 61 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 24 января 1929 года указывалось: «…Там, где ведётся борьба с религиозными влияниями, она часто ведётся неправильно. С одной стороны, вместо углублённой антирелигиозной пропаганды в массах, подпадающих под влияние религиозных организаций, пропаганды, тесно увязанной со всем социалистическим строительством, ведётся поверхностная антиклерикальная борьба с попами; кое-где имеет место огульное применение мер административного характера: закрытие церквей, административное запрещение исполнения религиозных обрядов без серьёзной общественной надобности и без серьёзной необходимой подготовки общественного мнения трудящихся…»[109].

К 1930 году, когда стали очевидны перегибы на местах, Сталин сам выступает с критикой. В статье «Головокружение от успехов» он прямо высмеивает тех, кто меряет революционность по числу снятых колоколов.

«Что это, политика руководства колхозом или политика его разложения и дискредитации? <…> Я уже не говорю о тех, с позволения сказать, “революционерах”, которые дело организации артели начинают со снятия с церквей колоколов. <…> Снять колокола – подумаешь, какая революционность! Как могли возникнуть в нашей среде эти головотяпские упражнения по части обобществления, эти смехотворные попытки перепрыгнуть через самих себя, попытки, имеющие своей целью обойти классы и классовую борьбу, а на деле льющие воду на мельницу наших классовых врагов?»[110]

После этого выходит постановление: больше не закрывать храмы административным путём, прекратить самоуправство. Центр услышал и исправил. Но никто не отменял того факта, что сопротивление власти велось – под видом «служения Богу».

Так что утверждения в духе «власть просто гнала попов» не что иное, как удобная и упрощённая манипуляция. Она вырывает события из исторического контекста и подменяет сложный общественный конфликт примитивной схемой «злые гонители – невинные жертвы». В действительности всё было куда сложнее. Священство в разные периоды не только выполняло духовную функцию, но и нередко оказывалось активным участником классовой борьбы, сознательно или по инерции вставая на сторону сил, заинтересованных в сохранении старого порядка и торможении социального и экономического развития страны.

Государство, в свою очередь, реагировало на это как на политический вызов, а не как на богословский спор. Его действия были продиктованы логикой времени, жёсткой и зачастую бескомпромиссной. Да, эти меры порой принимали чрезмерно резкий, а иногда и откровенно грубый характер, но сводить их исключительно к «бессмысленным гонениям» – значит игнорировать реальные причины конфликта. История здесь не про слепую ненависть к вере, а про столкновение интересов, идеологий и представлений о будущем страны.